7
Pov Валя
Как он может?
Неужели перегорел? Забыл? Не нужно? Осколки не собрать?
Думаю об этом остаток вечера. Даже на плановую пробежку не выбираюсь. Без того на износе. Не знаю, как хватает сил сиюсекундно не расплакаться. Убираю со стола, загружаю посудомоечную машину, навожу в кухне идеальный порядок. Выполняю рутинные действия под неуёмный гул мыслей. Все они горячие и сухие. Выжигают мне мозг.
Эмоции удается усмирить. Но надолго ли? Копошатся, тесно сплетаются, пульсируют и искрят. Страшно представить, что из этого получится. Ищу пути, куда все это безболезненно выплеснуть. Только ничего толкового на ум не приходит.
Пожелав маме с папой доброй ночи, проверяю Десси и поднимаюсь к себе. В привычном темпе и с устоявшейся последовательностью завершаю день. Принимаю душ, сушу волосы, чищу зубы, подбираю одежду на завтра, около получаса листаю конспект и, наконец, забираюсь с книжкой под одеяло. Вот только тряска в груди не стихает.
Примерно в половине десятого, когда я, потеряв надежду втянуться в закрученный детективный сюжет, откладываю книгу на тумбочку, звонит телефон.
— Привет, Юль, — машинально здороваюсь, хотя виделись с подругой днём.
— Ты в курсе?
Сердце бесконтрольно ускоряет ход. Но я всё же уточняю:
— Чего?
— Кораблин вернулся!
Направляя взгляд в потолок, практически в одну точку смотрю. Вынуждаю себя моргать, хоть и получается заторможенно.
— Да, в курсе, — горжусь тем, как эта фраза удается. Дальше нудно просто ровно дышать. Не допустить, чтобы дыхание сбилось. — А ты откуда знаешь?
— Пипец! — как всегда эмоционально восклицает Гаврилина. — Мы с Даней у Руслика. Он только что вошёл. Почему ты мне ничего не сказала?
— Потому что не хотела об этом говорить.
Когда-то я слишком многим о нем рассказывала. Это не помогло. Сейчас в таком состоянии, что лучше все внутри оставить.
— Я же сразу заметила, что ты сегодня какая-то странная! Спросила тебя, а ты... Конспиратор, блин!
— Юль, давай оставим эту тему... Не сейчас.
И никогда.
Всё. Точка.
— Карнаухова, ты хоть представляешь, сколько тут баб? Холостых и голодных! Дома сидишь? Ну-ну! У меня культурных слов нет!
— Юль, перестань сейчас же. Тебе там заняться нечем?
Безусловно, ее посыл не может не взвинтить нервы. Сходу до опасных пределов!
— Мне-то есть! Очень даже... Тут Овсянникова, сама понимаешь... И Крайм! Это я тебе только тех, кто по твоему Кораблину кипятком лил, назвала. — Знаю, что не со зла по живому режет, и все равно злюсь. И страдаю. Грудь будто огнем опаляет. Каждый нерв болью поражает. — Кроме того, есть парочка залётных, но, судя по глазам, крайне заинтересованных...
Ну и пусть!
Егор не станет. Не сейчас. Хоть он и сказал так... Чувствую неожиданную уверенность, что не все ещё между нами выяснено. Не конец это. Просто ему тоже тяжело.
Я же вижу, как смотрит.
Слезы прорываются и соскальзывают по щекам, но это не боль. Это надежда.
Да, все получится! Завтра я пойду к нему снова... Нет, завтра не пойду. Дам время остыть. Послезавтра. Больше я не выдержу!
— Алло? Валь? Ты меня слышишь?
С дрожью перевожу дыхание.
— Да, слышу. Спать хочу. Давай закругляться.
— Какой спать? А давай ты приедешь? Сейчас.
Должна признать, я колеблюсь. На миг допускаю такую вероятность, даже учитывая то, что ненавижу ночные вылазки.
— Нет.
— Жалеть же будешь...
— Юль, все, — решительно останавливаю подругу. — Я устала. Давай завтра поговорим, ок?
— Как знаешь.
Слышу, что расстроилась.
— Всем привет передавай.
— Хорошо, — вздыхает, а я буквально вижу, как глаза закатывает. — Доброй ночи, Карнаухова!
— Обнимаю, Шпулька.
Отключиться не успеваю.
— Уверена, что не хочешь приехать? — выпаливает подруга вдогонку. — Я же помню, как у вас все было! Вы же как приклеенные всегда... Как больные друг без друга. Или друг от друга.
— Веселого вечера, Юль, — нахожу силы сказать это спокойно и уверенно.
Едва отбиваю звонок, прилетает сообщение.
Юлия Гаврилина: Я просто волнуюсь. Люблю тебя!
Валентина Карнаухова: Всё нормально. И я тебя.
На самом деле, после звонка Юли я немного прихожу в себя. Обида отпускает, появляется вера в будущее. Эта вера греет душу и позволяет дышать свободнее.
Конечно же, он не равнодушен. Ничего не забылось. Гаврилина права, мы больны друг другом. Не может это все так закончиться. Я три года ждала! Ничего не перегорело, я же чувствую. И как бы сама ни боялась новой боли, где-то глубоко за границей сознания понимаю, что не смогу без Егора. Теперь не смогу.
Либо он, либо никто.
Либо с ним, либо никак.
Это физически невозможно. И у Кораблина не получится.
Тревожную тряску в груди заменяет искрящееся тепло, и я, поддаваясь чувствам, подскакиваю с кровати.
Нахожу в гардеробной большую картонную коробку. В ней спрятано мое сердце. Оно в ней живёт. Пока я существую в мире без Егора.
Усаживаясь на пол, осторожно снимаю крышку.
Сотни совместных фотографий, милые и глупые безделушки, фантики, браслеты, которые я постоянно у Кораблина «отжимала», серебряный крестик на кожаном шнурке — тоже его, в дурашливой открытке засушенный луговой цветок. Подцепляю его аккуратно пальцами и подношу к лицу.
Все ещё пахнет.
В юности мне нравилось собирать и засушивать разные травы. Этот цветок с бледно-розовом бутоном сорвал и подарил мне когда-то Егор. Прокрутив стебелёк, так же осторожно откладываю его в сторону.
Напоровшись взглядом на снимок с той же свадьбы, невольно замираю. Мы, как обычно, спорим, хотя, возможно, посторонний этого не поймет. Егор стискивает и прижимает к груди мои запястья, губами виска касается. Он что-то говорит, а я, опустив глаза, слушаю.
Как же давно это было...
Спустя каких-то полчаса, Егор в своей безбашенной манере предложит показать крутое место, и мы отправимся в тот бункер. Проведём там вечер, выпивая и болтая обо всем на свете. Выключится свет, впервые обрушивая на ту самую темноту, которой я теперь до жути боюсь. А утром мы поймём, что код безопасности больше не работает.
Двадцать семь дней. Я. Егор. И тишина.
Там всё и случилось. Отчаянные ссоры, безумные поцелуи, неудержимая страсть и... близость. Жадная и откровенная. Полная вседозволенность.
Тогда мы не думали о последствиях... Пытались справляться с вынужденным заточением, которое в какие-то моменты буквально сводило с ума.
И все же... Невзирая на жутчайшее положение, мы были счастливы.
Ещё долго сижу, перебирая фотографии. На многих Егор смеётся или строит забавные гримасы. Тогда он был таким хулиганом и пошляком. Постоянно смеялся и всех веселил. Что бы ни говорил, обидеться невозможно было. Его энергетика завораживала и подчиняла себе. Любого. Все девчонки мечтали быть рядом с ним. А он был моим. Только моим.
Он и сейчас мой.
Я тебя никому не отдам...
Валяющейся на полу мобильный подаёт сигнал о новом событии в Инстаграме, и я машинально скашиваю взгляд на экран.
Наверное, Юля что-то выложила в сторис.
Без каких-либо задних мыслей поднимаю телефон. Уже нажимая на уведомление, замечаю, что оно не от Юли.
Овсянникова.
Сердце тотчас принимается тревожно и болезненно стучать.
Боже... Только не это... Пожалуйста!
С трудом фокусируясь на мельтешащих в полумраке красно-синих огоньках, узнаю Олю. Она ведёт камеру в сторону, и в кадре появляется... мой Кораблин. Овсянникова задорно выкрикивает: «Он вернулся!», а Егор смеётся. Не отталкивает. Она сидит у него на коленях, и он ей позволяет.
С ней смеётся, в то время, как мне ни разу не улыбнулся...
Он там. Как раньше. Со всеми разговаривает. Что-то о себе рассказывает... А я — здесь. Одна. Без него.
Он с ней... Он с ней... Он с ней...
Такая сильная боль опаляет... Кажется, сходу все внутренности сжигает. Ничего не оставляет. Только мучительно ноющее сердце.
Не знаю, сколько сижу в оцепенении. Не знаю... У меня даже слез нет. Сердце в груди как маятник ходит. Стремительно. Мощно. Отвязно.
К сожалению, мне уже приходилось испытывать столь сильную боль, когда даже заплакать не получается. Это страшная мука. Разрушительная.
Он меня убил... Он снова меня убил...
Я ненавижу ночь. Но сейчас должна его увидеть. Посмотреть в глаза.
Именно сейчас. Прямо сейчас.