2
Pov Егор
Она совсем не изменилась.
Валюша Карнаухова — высота, которую я так и не сумел взять. Как итог, за прошедшие годы переломал кости, нарастил мясо, взамен, стёртой в кровь, кожи толстой шкрой оброс — необратимо трансформировал. Она же осталась той самой девчонкой, которую я упорно пытался вытравить из своей жизни. Чистое безумие, учитывая, что она сидела под ребрами практически все мои зелёные восемнадцать лет. Будто и не было следующих трёх. Если бы не травмы и шрамы, да изношенный кровавыми кадрами мозг, так и решил бы.
Саистнув, подзываю Луку и, не оглядываясь, вхожу обратно в дом. Сходу на второй этаж поднимаюсь, в свою старую спальню. Нет желания шарить глазами по углам, поэтому свет не включаю. Бреду в ванную, стараясь не думать о том, что из моего окна можно увидеть окно моей... Да не моей. Никакая она не моя. Я же не дебил, настолько откатывать.
Пока раздеваюсь, сердце постепенно успокаивается. Дыхание выравнивается.
Но... Учитывая недавний безумный скачок, уверен, что это ненадолго. Временная суггестия. Научился этому в опасные моменты службы, когда чувствовать что-то было непозволено.
Встаю под тугие струи воды и умышленно прохожусь по закромам памяти. Прокручиваю неторопливо и без особых эмоций то, как в армию бежал. Бросив универ и спорт, добровольно сдался. Этим решением остался доволен. Подтатало, увлекло, вытравило из головы всякую агрессивную блажь и привычку действовать сгоряча.
Однако, возвращаться рано было. Понимал, не готов ещё, нужно дальше и дольше...
Отец, отставной подполковник полиции, когда под конец «срочной» прознал про призыв в места боевых действий, минут пятнадцать в трубку орал, чтобы не вздумал рапорт писать. Через сутки лично в часть примчался. Впервые за долгое время прессовал меня больше окрепшего и охреневшего от собственной крутости, прямо там, в мелкой комнатушке для свиданок.
— Ты, блядь, понимаешь, что творишь? Армия — это армия. Но куда тебя дальше несёт, Егор? Я понимаю, тебе трудно. Но война — не санаторий, твою мать! Там мозги в кучу не соберёшь. Легче тебе там точно не станет. А будешь дурковать — без ног, без рук останешься! Если вообще живым вернёшься! Ты это, мать твою, понимаешь? Куда ты, блядь, лезешь? — конечно же, он осведомлен, из-за чего всё. Понимает, насколько отчаянно я пытаюсь промотать бесследно все, что произошло в этом чертовом бункере со мной и с Валюшей. Хотя, всего ведь никто не знает... — Сына, я тебя в органы, в спецподразделение... Куда хочешь! Хоть завтра.
— Поздно, пап. Я подписал.
Отец тогда резко умолк. Ни слова больше не вымолвил. Уезжая, только крепко стиснул мое плечо и взглядом, казалось, полдуши оставил. Никаких слов не надо было... Не знаю, что матери говорил. Она почти не рыдала в трубку. Решила, что я в той же части сверх срока закрепился. И хорошо... Мне самому спокойнее, да и ей.
Под конец «срочника» сразу забросили в самое пекло. Думал, там уж точно всё забуду. Безусловно, многое стерпелось. Во время атак и обороны не до сопливых воспоминаний и ебучей философии.
Только ночами, когда наступила тишина, все запретное наружу лезло. Оккупировало сердце и мозг. Ещё эти письма, мать ее... Святоша писала от руки, по три-четыре листа. В эру интернета, мне со всего подразделения одному такие носили. Всем прсылки, да передачки, а Кораблину — «сахарная малява», «порно-депеша», «дрочь-письмо». Как только не глумились такие же перезревшие, как и я, оболтусы. Ещё и характерными пошляцкими жестами свои вопли сопровождали. Да только мне насрать было. Если с кем и сцеплялся, до морды в кашу не дрался. По сути, понимал, что тупо завидно им.
Сука, я сам себе завидовал...
Каждый раз перед богом клялся, что следующее письмо не стану открывать, так и выброшу запечатанным. С электронкой же получалось. Ничего из того, что Валюша в сети настрочила, не прочёл. А телефонный номер в бан, после первых же попыток дозвониться, внёс. А тут... Увижу ее почерк, и внутри что-то сладко заноет. Дождусь отбоя и тянусь трясущимися руками, как наркоман к желанной дозе.
Она писала о всякой ерунде. По факту ничего важного не сообщала. Последнюю ссору и то, что происходило между нами в бункере, не затрагивала. Как я и думал, играла в свою излюбленную игру, будто вы все ещё вечные друзьяшки. Злился на нее за эту подачу и воображаемый тон, за малолетнюю дурь, которая всё ещё сквозила во всех этих строчках... И за то, что отзывался... Никак прекратить не мог. Куда бы не перебрасывали, таскал за собой этот ворох макулатуры. Иногда перечитывал.
Пока Карнаухова знала, где я нахожусь, писала очень часто. Казалось, что по несколько раз на неделе новую телегу строчила. Хотя, доходило, безусловно, всё с опозданием. Случалось, что по две депеши за раз получал. Пока не набрался сил и не запретил отцу сообщать новый адрес. И... вначале ещё хоже стало. Думал и думал о ней. Что делает? Как справляется? Ходит ли с кем-то? Конченный идиот... Случалось, взрывы над головой гремят, концентрация крайне важна, а мне едва удается выплывать.
Потом как-то резко попустило, и я вздохнул с облегчением. Думал, что всё, отмучился. Более-менее спокойно добил контракт. Домой засобирался. Ещё месяц, пока бумаги все оформляли, перекантовывался в расположении части. После официального увольнения в запас, пересёкся с предками в Доминикане. Отец, увидев меня, заметно размяк. Мама, пребывавшая до последнего в неведении, просто радовалась, что домой еду. Пробыл с ними буквально пару суток и двинул на отчизну.
Зато дед начал наседать, едва с трапа на родную землю ступил.
— Чем собираешься заниматься?
— Не знаю. Пока не решил.
Имелось несколько вариантов. По связям отца и благодаря собственным заслугам, звали в местные органы. А старые спортивные победы на чемпионатах и наличие корочки МС по боевому самбо сулили неплохую возможность войти в тренерский состав юношеской сборной.
Не хотел гнать лошадей. Имею право выдохнуть и спокойно подумать, чему посвящать дальнейшую жизнь.
Но дед, чёрт его дери... Встретил, блядь, называется.
— Пока решать будешь, я тебе у себя на стройке место даю. Не лежать же лежнем! Знаем мы, что от безделья случается...
Старик, конечно, всегда крутым нравом отличался. А сейчас, вероятно, маразм крепчает. Оперативный пресс продолжился за ужином.
Вот лучше бы сразу домой поехал... Повелся на домашнюю жратву, олух.
— Пока простым рабочим пойдешь. В этом у тебя опыт есть.
Безусловно. Ещё сопляком столько мозолей по его стройкам натёр, краски надышался, да цемента натаскался. Чуть залёт какой — привет, рабочая роба. Тогда психовал, но не решался ослушаться. Проще вкалывать, чем слушать мозгодробильные лекции.
Да и сейчас... Возможно, дельное предложение. Физическая работа голове думать не мешает, а болтаться валенком я действительно не привык.
— Саша, ты в своем уме? — не выдержала бабушка. — Ребенок только со службы вернулся, а ты со своей стройкой лезешь!
— И что? Кораблин он или конь в пальто?! Вот пускай включается, и точка! Мне скоро семьдесят пять! У меня сын и два внука, а я до сих пор в «СтройГраде» в одиночку горбачусь.
— Да потому что никому твой «СтройГрад» не нужен, — выдала бабка в пылу то, что мы все годами мысленно мусолим. — Продай его уже, и дело с концом!
— Холдинг? Валя!!! Я скорее застрелюсь!
Они разом умолкли, и за столом неловкая тишина застопорилась. Надо было как-то выкручиваться, потому как задрало слушать. Отвык я от пустого трёпа и психологического давления.
— Да пережил я эту хрень. Расслабьтесь, — отмахнулся и встал со стула. Скупо кивнул обоим. Прежде чем выйти, бросил деду: — Завтра прдъеду в офис, скоординируешь.
Забрал Луку и, наконец, отправился домой.
На войне, и правда, случались вещи похуже, чем тот апофеоз ужаса, когда псих высадил себе на моих глазах мозги. Возможно, разница в том, что смахивать с рожи кровавые ошметки боевого товарища куда тяжелее, чем ненавистного тебе человека.
Знал, конечно, что рано или поздно Валюшу встречу. Соседние дома, нереально регулярно избегать. Не планировал даже такого малодушного долбоебизма. Просто я, идиот, решил, что готов. Мол, плевать теперь, забылось давно. Херня, что переодически по какому-то гребанному вселенскому раскладу поднывает слева от грудины и требует примеси алкоголя.
С первой подачи обострилось.
Мать вашу, три года прошло... Увидел ее и осознал, что ни хрена я в этой жизни так и не понял. Внутри затрясло сильнее, чем когда на противотанковой мине стоял. И ведь перевидел ни много, ни мало баб — тысячи. А до сих пор не искоренилось это пацанское ограниченное впечатление, что красивее ее никого нет.
Вытираюсь и, обмотав сухим полотенцем бедра, в том же полумраке шагаю в спальню. Подбираюсь к кровати и заваливаюсь поверх одеяла на спину.
Со сном давно проблем не испытывал. А сейчас лежу и одурело пялюсь в потолок.
Под ребрами что-то скручивает. Ходуном заходится. Глотку сдавливает: ни сглотнуть, ни вдохнуть.
«Если это неизбежно, люби меня, Егор...»
«Держи меня... Крепче... Люби меня... Крепче люби... Сильнее... Так сильно, чтобы больно было...»
«Егор, я вся в тебе... Вся липкая...»
Душа снова гуляет. Вот только на хрен мне не сдалась вся эта напасть. Я уже был на самом краю. Больше не поведусь.
«Сейчас я ненавижу себя и тебя, Егор... Не хочу тебя видеть... Уйди, Егор! Уходи!»
Сцепляю зубы. Медленно перевожу дыхание. И снова проделываю те же опустошающие комбинации. Чтобы уснуть, мне хватит. А дальше... Что ж, походу в игру вступает жёсткая дисциплина. Мне не привыкать. Знаю, что это менее энергозатратно, чем временные петли и их последствия.