1
Всё начинается ночью.
Всё самое важное в моей жизни случается ночью. В ненавистное мне время суток. Просто катастрофическая карма!
Папа стучит в дверь после первого же раската грома. Знаю, что это он, ведь с мамой ми минуту назад разминулись. Она спускалась вниз, чтобы развесить бельё.
Негодующе стону, даю добро войти и, подтягивая одеяло повыше, вдавливаюсь глубже в матрас. Очень устала сегодня. Умышленно загоняла себя, организм молит об отдыхе.
— Ты как, кукуруза? Не страшно?
Давно не сержусь, когда папа так называет. Если, конечно, он не делает этого на людях. Хотя и тогда... Мой папа — самый лучший. Он сделал для меня чрезвычайно много, чтобы зацикливаться на такой ерунде. Он и ещё один человек... Тот самый-самый.
— Если бы мне было страшно, я бы сгребла одеяло, пришла к вам с мамой и вынудила смотреть со мной мультики. Точно как в пять!
Приоткрываю один глаз, чтобы поймать папину улыбку. И, конечно же, отвечаю взаимностью.
Обожаю своих родителей, хоть их забота порой и бывает утомительной. Знаю, что причины есть. И все же...
— Каждый раз так отвечаешь, а ещё ни разу не пришла.
Понимаю, о чем папа беспокоится. Ни разу не пришла, но не единожды будила своими криками.
Я пытаюсь справляться. И мне это удаётся. Кошмары случаются всё реже и реже. Последний раз — больше месяца назад.
— Ты же знаешь, я не боюсь грозы, пап.
Гроза — это свет и шум. А мой страх носит обратный характер. Я боюсь темноты и тишины.
— В таком случае, сладких снов, принцесса.
— Доброй ночи, пап. Поцелуй за меня маму.
— Обязательно.
Как только дверь закрывается, протяжно вздыхаю. Ещё какое-то время, под влиянием укоренившейся привычки, вожу взглядом по потолку. Рассматриваю золотистые звёздочки, которые разбрасывает медленно вращающийся ночник-проектор.
Ни один угол не даруется темноте. Бояться мне нечего.
«—Спи, Валюша!
— Сам спи!»
Отгоняя непрощённые воспоминания, подтягиваю одеяло. Вдыхаю запах маминого любимого кондиционера и, наконец, закрываю глаза.
Когда, после очередного раската грома, с улицы доносится собачий лай, нахожусь на грани сна и бодрствования.
О, нет... Десси...
Моя полуторагодовалая черно-подпалая овчарка любит вечерами носится по участку. Но я всегда слежу, чтобы на ночь она попала в дом. Сегодня заводила ее сразу после пробежки. Неужели мама выпустила?
Затянутый грубоватый лай не очень похож на задорное тявканье Десси, но у ближайших соседей собак нет. Это и заставляет меня беспокоиться.
— О, нет, Десси... Нет-нет... — сонно ворчу я. — Почти одиннадцать...
Даже при учёте усиленой наружной иллюминации дома, ненавижу бродить ночами. Толь тут уже ничего не попишешь... Соскальзываю с кровати и медленно подбираюсь к окну. Ноги после вечерней пробежки будто деревянные. Не иду, а ковыляю. Мне ещё и поэтому выходить не хочется. Но не просить же папу.
Привставая на носочки, выглядываю во двор... Да так и замираю.
Внутри что-то с треском обрывается.
Не может быть... Невозможно...
В окнах соседнего дома горит свет, а такого быть не должно. Тетя Мадина с дядей Васей на все лето улетели. Совсем недавно от них приходили открытка и пара фотографий с острова.
Может, Никита приехал что-то проверить? Хотя ночью это прям очень маловероятно. Да и обычно, если что-то нужно, они в первую очередь нам звонят. У меня и ключи остались. Хожу поливать цветы и впускаю приезжающую для уборки женщину.
У Кораблиных есть пёс. Той же породы, что и моя Десси. Но сейчас его тут быть не может. На время отдыха дядя Вова отвёз его к родителям. Мы взять на могли, потому как держать их вместе с Десси нецелесообразно.
Если все же лает Лука, то...
Господи...
Нет, это невозможно... Нереально же! Тетя Мадина предупредила бы... Ну, а вдруг...
Божечки... Если это... Если Егор вернулся?
Сердце ухает вниз и тотчас подскакивает к горлу. Резво берет максимальную, попросту безумную скорость.
Останусь стоять на месте — умру. Всё, что сейчас понимаю.
Забывая о мышечной боли и усталости, выскакиваю из комнаты и несусь вниз по лестнице. Распахиваю входную дверь и выбегаю босиком на улицу. Утопая в теплой и влажной траве, пересекаю двор. Дёргаю калитку и, не сбавляя скорости, врываюсь на чужую территорию.
Нет, по факту она всё не чужая. Слишком много счастливых моментов с ней связано. Я росла на две семьи. Нет, мы росли. Я и Егор.
Замедляюсь, лишь ощутив под ногами деревянный помост террасы. Ступни гулко отсчитывают два шага и резко вдавливаются в шероховатую поверхность.
Просто не забывай дышать... Медленно, глубоко, размеренно...
Дыши... Дыши... Дыши...
Как ни настраиваюсь, задыхаюсь, когда по ту сторону стеклянной двери возникает мужской силуэт. Свет бьёт парню в спину и сохраняет лицо в тени, даже когда он открывает дверь и переступает порог.
Сердце выбивает ребра.
Глубокий вдох, который мне, после нескольких неудавшихся попыток, все же удается совершить, наполняет лёгкие таким количеством кислорода, что грудь распирает.
Мне не нужен свет, чтобы понять, что это он.
Мой друг. Моя любовь. Моя вторая половина.
Егор Кораблин.
Он вернулся.
Боже мой... Он вернулся!
Моргнуть боюсь, чтобы не спугнуть видение. Смотрю на высокую и крепкую мужскую фигуру, пока в глазах не собираются слезы. Они жгут веки и раздражают слизистую. Но это такая ерунда, против того, что внутри происходит.
«Люби меня, Егор... Люби... Ещё... Егор, Егор... Испачкай меня... Испачкай меня всю...»
Перекаченное эмоциями сердце по швам трещит.
Нельзя вспоминать. Нельзя... Вот только остановить калейдоскоп картинок из нашего общего прошлого никакой силы воли не хватает.
«Валюша ты Карнаухова... Моя... Не бойся, я люблю тебя...»
На самом деле в тот момент я и угождаю в ловушку. Стою и упорно пытаюсь дышать. Но вместо тяжёлого сырого запаха надвигающейся грозы, вдыхаю запах Егора. Насыщенный, терпкий, острый, любимый... Только тогда соображаю, что Кораблин сократил расстояние и подошёл слишком близко.
Почти три года прошло...
Он стал ещё выше и шире в плечах. И раньше случалось, что рядом с ним я терялась. Сейчас же и вовсе заметной дрожью отзываюсь. Трясет меня, остановиться не в силах.
Стоило бы оторвать взгляд от его груди и посмотреть в лицо. Но я не решаюсь. Слишком страшно. Прожигаю дыру в пятнистой армейской футболке.
Глупая... Капкан уже захлопнулся. Внутри запускается тот самый, поставленный на паузу, режим одержимости.
Да, все начинается ночью... Считая от нашей общей ночи рождения и всех тех, что были у нас общими после. А потом... ещё и ещё. Ох уж эти губительные ночи! Включая ту странную, о которой Кораблин не знает. Не узнает никогда. Это только мое... Личное. Сокровенное. Моя обособленная боль.
Сжимаю вспотевшие ладони в кулаки и решительно вскидываю взгляд. К такому всё равно нельзя подготовиться... Эмоции обрушиваются: огнем грудь окатывают, взрывной волной оглушают. Если и дышу, не осознаю этого. Впрочем, если не дышу — тоже. Другие потребности главенствуют.
Глаза в глаза впиваются. Темные. Горящие. Родные.
Раньше... До того самого месяца... Егор бы рассмеялся. Окатил бы с ног до головы жадным и дерзким взглядом. Выдал бы какую-то пошлую шуточку. И обнял бы обязательно, как будто по-дружески. Сейчас же... Он просто смотрит, перекачивая в меня собственный огонь. Он ведь тоже горит. Хоть ни одни мускул на его лице не дрогнул, знаю это. Каким-то немыслимым образом чувствую.
Почему ты ушел?
Почему так долго не возвращался?
Почему ни на одно письмо не ответил?
Почему? Зачем так жестоко?
В какой-то миг меня переполняет дичайшее желание броситься на него с кулаками. Молотить, не щадя сил. Переложить на него всю свою боль. Оставить такие же шрамы и ссадины. А потом... крепко обнятб и завыть. Потому что из груди рвется именно вой, не крик.
Но я держусь. Слишком много работы проделано. Я не могу себя подвести.
— Здравствуй, Егор, — долетает из-за спины папин беспристрастный голос.
Егор кивает, однако, вербально не отзывается. А мне так хочется его услышать! Почему же он не говорит?
Папа подходит ближе и, набросив мне на плечи кофту, больше ладоней не отнимает. Слегка сжимает, призывая собраться.
Он ведь всё знает. Всё понимает. Ярче солнца пылаю... А надо быть осторожной. Иначе второй раз не выплыву.
— Рада, что ты вернулся, — вот, что я произношу, как только удается овладеть голосом.
Волнение утаить не получается, хоть и стараюсь говорить медленно. Но в целом остаюсь собой довольной.
Улыбаюсь. Только кто бы знал, чего эта гримаса стоит... Кто бы понимал...
Быстро опускаю глаза к подбежавшему и ткнувшемуся мне в колени псу.
— Привет, Лука, — касаюсь ладонью носа. Позволяю облизать пальцы. — Разбудил меня своим лаем... — смеюсь не от того, что мне весело. Это рваный и нервный звук, пусть со стороны и кажется, что вполне искренний. — Отвыкла от тебя...
Решаюсь ещё раз на прощание взглянуть Егору в глаза, хоть уже понимаю, что говорить он с нами не намерен. Это странно, но... это его право.
Видимо, военная служба изменила его не только внешне. Теперь он не соседский мальчик. Не мой лучший друг. Не мой Егор. Не мой... Он мужчина. Суровый и волевой. От одного лишь взгляда которого душу скручивает.
— Ещё раз с возвращением, — выдавливаю, ощущая, как под кофтой табунами гоняют взбунтовавшиеся мурашки.
Разворачиваясь, позволяю папе увлечь себя домой. Хорошо, что небо открывается и обрушивает на землю скопившуюся влагу. Дождь позволяет скрыть бегающие по щекам слезы.
Теперь он здесь... Рядом... Как же я буду жить, зная, что он так близко?
_________
Обложка временная.