Глава первая
Очередной приют остался позади окало года назад, но он снова здесь, тоже в очередной раз. Такемичи ненавидел это все. Он скурил полпачки сигарет, даже не замечая. Парень прятался от глаз надзирателей — их сложно назвать воспитателями или учителями, они изверги, а приют словно клетка. Он не знал, чем так заебал судьбу, что она насмехается над ним уже вот четырнадцать лет отроду.
— Такемичи, — послышался строгий голос где-то сбоку от него.
Брюнет обернулся так резко, что мог почти слышать щелчок шеи.
— Пришли предполагаемые родители, идем. — женщина смотрела на него с презрением, явно желая поскорее сплавить в чьи-то руки.
Если ли в этом смысл? Он вернется, максимум год пройдет. Для себя Такемичи давно решил не тянуться в новую семью. В приюте ужасно, это правда, но в семьях хуже. Он был наивным в детстве, когда снова и снова надеялся, что его полюбят чужие. Поэтому в этом нет смысла, они оба это знают, знает весь приют. Но он послушно щелкает сигаретой в сторону даже не затушив, желая, чтобы этот ад сгорел, потому что он не хочет, чтобы его снова морили голодом. Если он может избежать того, чтобы сделать свое существование еще хуже, он это сделает.
Они обходят здание приюта и заходят внутрь. Пошарпанные стены, где-то блевотно-зеленая краска побилась и потрескалась, из-под нее торчат куски штукатурки, ближе к потолку уже серая краска, более новая, но все равно вся в трещинах, потому что дешевая и потому что об нее часто бились дети. Стены не покрашены полностью лишь по причине "экономии", на самом деле из жадности. Начальство постоянно загрибает себе деньги, поэтому большесво детей ходят в старой одежде — младшие вообще за старшими донашивают вне зависимости в каком состоянии тряпки — дети голодают; точнее более сильные отбирают еду у слабых, а иногда и наблюдатели устраивает голодовки провинившимся. Случая с одеждой Такемичи удалось избежать. Когда он был в прошлой семье, устроился на подработку в кафешку. Работа была отвратительной в связи с контактом с людьми, но деньги ему нужны были. Многое забирали "родители", но иногда ему удавалось что-то припрятать, так что перед возвращением в приют он купил себе пару новых вещей.
Он выходит в общий зал и падает в угол, не желая привлекать внимания возможных родителей. Ему достаточно было внимания раньше, так что теперь он не расстяется с повязками на руках. Такемичи закрывает глаза и подносит футболку темно-болотного цвета к лицу, чтобы втянуть запах сигаретного дыма, которыми она пропахла. Вокруг стоит гам, дети и подростки подняли шумиху. Последние не сильно пекуться о тех, кто скоро должны прийти. Все знают законы приюта и приемных семей: забирают младших, с ними проще подружиться — так говорят сами приемные родители, но по своему опыту Такемичи может сказать, что младших легче прогнуть под себя. Поэтому старшие даже не думали о надежде, что их заберут. Подростки ведь проблемные, еще и переходной возрас; кто хочет себе отбитого придурка с гармонами?
— Эй, малыш Доу, все еще надеешься, что понравишься? Зачем же иначе ты сидишь так тихо? — насмехался один из парней, он здесь почти самый старший. Кажется, Майкл.
Доу. Или, как его любят назывть, малыш- и сиротка-Доу. Такемичи отдали сразу после рождения и о своей настоящей семье он не знал нисколько, в отличии от остальных, которые хоть видели предков. Это стало для других поводом для насмешек, однако еще ужаснее стало то, что Такемичи часто забирали в семьи под опеку, но быстро возвращали, так и не усыновив. В систему опеки он попал без фамилии, родители не удосужились ее назвать, когда отдавали его, поэтому его записали просто как Доу. Так и появился он, Тккемичи-сиротка-Доу.
— Майкл, мне насрать. — сказал он, глядя на него с пола.
— Ну конечно. Когда будешь поступать в универ, выбирай актерский. Ты явно хорошо у нас играешь, раз тебя так хотят, а когда открываешь свое истинное "я" уже не такой хороший.
— Майкл. — на этот раз голос для ответа подал не Такемичи. Он знал этого парня как Изану Куракаву, один из не многих, кто здесь достаточно силен, чтобы не терпеть насмешки, но так же достаточно адекватен, чтобы тупить в угол таких как Майкл. — Тебе сказали отъебаться. На тебя то самого ни разу даже не посмотрели.
— Кто бы говорил, сэр я-зазнаюсь-потому-что-мой-брат-Шиничро-Сано. — фыркнул старший.
Такемичи просто отключился от монолога придурка, зная достаточно, что Изана его не слушает, вместо этого отвлекаясь на своего друга — Какуче Хитто. Тоже один из немногих адекватных. Брюнет просто кивнул пепельноволосому, получив такой же кивок в ответ и взгляд от Хитто. Они не были друзьями, нет, — Такемичи давно взял себе в привычку не привязываться к сиротам, зная, что его или их заберут — они просто были адекватными, которых бесит выебистость.
Так же Такемичи знал, что Изана здесь сидит только чтобы поддержать друга, а еще потому что скоро должен прийти как раз его брат. Он не увлекался миром гопников, но Майкл и другие открывали рот в сторону Курокавы достаточно часто, чтобы он понял, что это кто-то знаменитый. Изана не искал семьи, оно и не удивительно. У него есть тот, кто приходит и проводит с ним свободное время, зачем ему еще кто-то? Такемичи тоже не искал, правда, по другой причине. Для него понятие семьи слишком искаженно, чтобы быть чем-то родным, приятным и желанным.
Такемичи почти дремлет, когда с коридора слышаться шаги. Он резко распахивает глаза и вздрагивает, обводя комнату взглядом. Она все так же полна придурков, но теперь здесь прибавляется еще один. Стоп, один? Говорили же, что пара прийдет. Все начинает прояснятся, когда зал заполняет тишина и слышится лишь то, как Изана поднимается с места, прощаясь с Какуче.
Это и есть Сано?, спрашивает он себя в мыслях, но отмахивается от этого вопроса. Какая ему разница. Эти двое уходят, и Такемичи снова закрывает глаза, не находя достаточно интересным следить за происходящим. Когда приходят предполагаемые родители, Такемичи лишь на секунду открывает глаза, чтобы убедиться. Проходит минут пять болтовни, а потом он слышит голос рядом с собой.
— Привет, — женский, мягкий. Удивительно, но Такемичи почти никогда таких не слышал. Он открывает глаза, но не отвечает.
Женщина перед ним сидит на корточках. Она миниатюрная и мягко улыбается ему. Такемичи завороженно смотрит в ее глаза: янтарные, почти золотые. Он не понимает, что происходит, никогда прежде он не испытывал такого чувства. Женщина влечет к себе непонятно чем.
— Мы можем поболтать? — снова подает она голос и брюнет загипнотезированно кивает. — Как тебя зовут? Я Хонока.
— Такемичи, — отвечает он.
— Хорошо, Такемичи. Ты хотел бы пойти со мной?
Парень не знает, что делает, когда отвечает кивком головы. Хонока улыбается чуть шире, от чего становятся видны ее ямочки на щеках, поднимается и протягивает руку.
— Тогда пойдем, я заберу тебя.
Такемичи секунду мнется, вспоминая все предыдущие семьи. Но эта женщина другая, еще никто не спрашивал хочет ли он пойти в семью, никто не улыбался ему так мягко. Он хватает руку совсем слабо и тогда женщина тянет его за собой. Он не обращает внимания на взгляды детей, насмешливые и завидные, а просто смотрит на женщину снизу вверх. Тогда когда они подходят к коридору, Такемичи обращает внимание на ее мужа. Он в точности да наоборот, не влечет к себе. Он видел таких людей, строгий взгляд, обязательные рубашки. Это настораживает, но Такемичи думает, что Хонока не была бы такой светящийся, живя с плохим мужем.
Он ждет, пока новые опекуны оформят бумажки, с которыми разгребаться надо будет еще несколько недель или месяцев, а затем уходит с ними. По дороге в машине он узнает, что отца зовут Тобио, а фамилия у семьи Ханемия.
***
Ебучий ад. Хонока создана из мечтаний, желаний и детской радости, которой он никогда не имел. Дни с ней — прекрасное времяпровождение. Ханемия учила выпекать, готовить ее лучшие блюда и просто проводила все свое время с ним. Умилялась с улыбок Доу и помогала с домашними заданиями. Такемичи чувствовал нормальность. Тобио откровенно плевать на него, он лишь говорил «Доброе утро» за завтраком и иногда подвозил на учебу. Только Хонока, которая часто говорит про сына, который год назад попал в колонию. Брюнет никогда не спрашивал. Ему не было дела до этого в созданном раю.
Позним вечером Хонока спорит о чем-то с мужем, когда Такемичи находится в своей комнате, не имея возможности запереть дверь, замков нет. Кажется, она упрекела Тобио, что тот не хочет и не ищет общий язык с малышом. Такемичи против не был, наоборот, время с приемной матерью наедине было потрясающим.
Но тем не менее, приемный отец пошел на уступки. Да, Тобио нашел общий язык. Такемичи сел и судорожно задышал, смотря как очередной монстр пробирается к нему. Ждал, боясь закричать о помощи. Не хотел разочаровывать Хоноку, устраивая проблемы. Любые наставления себя из прошлого испарились, лишь оставляя за собой грубый подзатыльник и напоминание, что ничего хорошего в семьях нет, когда Тобио забрался к нему и прижал руку ко рту.
— Ты же не хочешь разочаровать мамочку? Будь тихим и послушным.— давит на больное. Увидел любовь к женщине.
Во мраке блестят глаза, молящие остановиться. Такемичи отрицательно и громко, но недостаточно, мычит, как только его укладывают на живот. Мужчина устраивается между ног и убирает ладонь, однако с следующего момента подросток чувствует, как задыхается, утыкаясь в подушку и чувствуя давление на затылке.
Следующие несколько часов — или сколько там прошло? — Такемичи ненавистно сжимал простыни и давился собственными выдохами в подушку. Ханемия заставил держать рот на замке, лишая воздуха, если Доу пытался кричать. Вбивал, как легко управлять парнем и злорадствовал над слабостью к Хоноке. Не щадил, когда кровать скрипела из-за толчков и Доу просил прекратить.
***
Утро наступает слишком резко, быстро и совсем нежелано. Хотелось смеятся и кричать одновременно от глупости происходящего, когда Хонока с волнением вошла в его комнату, когда он так и не спустился на завтрак. Он накрыл себя одеялом с головой, так что навряд ли она заметит кровавые, и не только, пятна на простыне.
— Милый, тебе не хорошо? — спрашивает она своим мягким, звенящим голосом, и Такемичи хочет заскулить от этого.
Он вздрагивает от ощущения чужого тела на кровати и еле заметно отодвигается к стене, выныривая из под одеяла лишь на уровень глаз.
— Да, — кратко отвечает он, не собираясь вдаваться в подробности причины плохого самочувствия.
— Ох, я заварю тебе чая и принесу завтрак сюда, хорошо? — он просто кивает и моргает, не хотя говорить что-либо.
Хонока уходит. Возвращается через пару минут с кружкой чая и тарелкой с чем-то сладко пахнущим, это оказываются блинчики с джемом. Она снова садится на край кровати и поворачивается к нему, когда Такемичи так и не вылазит у нее на виду.
— Можно тебя обнять? — Доу моргает на ее слова, ошарашено глядя. Она.. спросила разрешения?
Парень ненавидит то, как кивает. Женщина действительно наклоняется и обнимает его, совсем невесомо, но он все равно напрягается, чувствуя липкий страх и тяжесть тела сверху. Такемичи не позволяет себе закрывать глаза, не позволяет разуму вырисовывать картинки. Сомнения вшивались глубоко в кости, мешая правильному выбору. Если уйдет от Хоноки, следующая семья может оказаться хуже. Без какой-либо любви к нему, только насилие. Сможет вытерпеть все, если это означало остаться с женщиной.
Примечания:
Да, я наконец появилась с новой историей)
За это время, в общем, много изменилось: как вы могли заметить, изменился стиль написания, да и события, чувства больше проработаны и обоснованны. Я слегка потеряла интерес к фандому ТМ, при чем давненько, но среди аниме он все-равно мой любимый. На данный момент я першла больше на книги.
А еще напишите напишите, с кем бы вы хотели, чтобы Мичи был в этой истории
Если вы хотите сделать приятно автору не только лайком и отзывом, но и вкусняшкой, то вот: 4323 3473 9416 0789