Глава 15
— Джек, ты в порядке?
Блять, Юджин, серьезно? О каком порядке может идти речь? Нет, я, блять, нихера не в порядке.
Джек с трудом оторвал свой, казалось, стеклянный взгляд и обвел им друзей, собравшихся в столь ранний час, чтобы проводить его.
И тут он с горькой улыбкой осознал. Каким бы он ни был дерьмом, оставались люди, которым он дорог.
Которые действительно были рады, что он живой сидит перед ними.
Он хотел снова посмотреть на них, но испугался. Чего?
Да просто среди этих близких ему людей не будет ее. Не будет Эльзы.
Фрост тяжело вздохнул, хотел что-то сказать, но ничего, кроме каких-то вялых фразочек, у него не получалось выдать.
Он нашел Иккинга, а встретившись с ним взглядом, поспешно отвернулся. Юноша, раскинувшись в кресле, прожигал Джека взглядом. Радом с ним сидела Астрид, которая зарывалась пальчиками в его густые волосы и что-то шептала на ухо.
Иккинг выглядел не менее уставшим, чем Джек. Друг также не спал всю ночь, охраняя Джека, словно Цербер.
И Фрост был благодарен ему за это. Благодарен с того момента, как он стащил его с края крыши. Благодарен, что такой, как Иккинг, живет на планете.
Джек закрыл глаза и восстановил в памяти тот момент, когда он стоял на краю, понимая, что шагнуть в бездну — реальный шанс спастись от самого себя. Спастись от своих мыслей.
Если от них можно хоть когда-нибудь спастись.
Джек понимал, что если сейчас ветер рванет немного сильнее, то он просто не удержится. Сорвется и камнем полетит вниз. И плевать. Плевать на все, плевать на всех.
И смысл ему жить, если рядом не будет ее?
А смысла нет.
Тогда нужен просто один шаг в пустоту.
Джек никогда не думал, что кончит жизнь вот так. Это глупо. Это действительно глупо — падать с крыши из-за какой-то девчонки, с которой едва знаком-то... И плевать, что вы учились вместе пять лет.
Но нет, она — не просто девчонка. Он бы не перебесился. Он бы не забыл. А она, по всей видимости, сможет или уже смогла.
Джек метался. Он не мог сказать точно, жалел ли он о том, что дал Эльзе пощечину, или же нет.
С одной стороны он считал, что Разенграффе получила по заслугам. Никто не смеет влезать в его внутренний мир, а потом еще и рушить его. Никто не смеет играть с чувствами. Никто, даже она. В первый раз в жизни Джек понял, что превзошел кого-то. И на этот раз, он сам себе не верил — он превзошел чертову заучку Разенграффе, вот хохма. Даже Джек разбирается в любви больше, чем она.
Но с другой стороны... Он поднял руку на девушку. Он поднял руку на Эльзу. На ту, которая не заслужила к себе такого обращения. Просто потому, что это она. Просто потому, что именно ее прикосновения сводили с ума, просто потому, что от ее поцелуев, таких робких и неумелых, в животе становилось пусто, а кровь сливалась к низу. Просто потому, что только она смогла свести его с ума несколько раз.
И сможет ли он жить, зная, что ничего уже не вернуть? Зная, что она больше никогда не прижмется к нему, не проведет своей прохладной ладонью по его разгоряченному телу? Да нахрен ему такие муки?
Было очень холодно, Джек чувствовал, что мелко дрожит, однако он даже не накинул куртку, когда пошел на крышу. Луна едва-едва проглядывала сквозь тяжеленные тучи. Было так темно, что Джек не видел ничего дальше своего носа. Так же темно было и у него внутри.
И он был уже готов шагнуть, готов был ощутить этот упругий толчок воздуха, даже глаза закрыл, как чьи-то руки с силой дернули его, буквально сбросив и повалив на землю.
Не успел Джек открыть глаза, как ему прилетело по скуле. Голова дернулась с такой силой, что у Джека что-то хрустнуло, и он замычал от радости. Да, он херов мазохист, но... Ему очень хотелось почувствовать боль. Давно хотелось заставить себя страдать. Давно хотелось ощутить вкус крови на языке.
— Ты что, блять, ебанулся? — Иккинг проорал ему это прямо в ухо и, схватив за грудки, потряс.
А Джек улыбался, глядя на то, как Иккинг, Иккинг, от которого он никогда не слышал подобных слов, от которого он не ожидал получить по щам, чуть ли не плача, что-то втирал ему.
Хэддок дотащил его до комнаты и, толкнув, отпустил Джека. Парень, не удержавшись на ватных ногах, рухнул на пол, все так же глядя на друга, и закашлялся, задыхаясь в собственной крови.
Сначала Джек не слушал того, что пытался донести до него Иккинг, но потом, когда тот обессилев упал в кресло и спрятал лицо в ладонях, во Фросте проснулась совесть.
Всю ночь Джек вел себя, как истеричка, пытаясь объяснить Хэддоку, что не сможет так жить. Объясняя, какая же Разенграффе сука. Иккинг внимательно слушал его, а потом начал объяснять ему то, что не все еще потеряно. Впереди целая жизнь, и он успеет еще сдохнуть, но не сейчас, просто потому, что нельзя казаться слабым.
— Я не верю, что Джек Фрост сдался.
И эти слова, сказанные уже отчаявшимся Иккингом, эхом прозвучали сейчас в сознании Джека. Под закрытыми веками запекло, и он вновь увидел образ, который, кажется, не собирался его покидать. Эльза. Чертова Разенграффе. Как же ты мне нужна. Нужна, как кислород, как гребаный кислород...
В дверь постучали. Фрост тряхнул головой, отгоняя наваждение. Наконец до него дошло, что скорее всего принесли документы.
Джек окинул взглядом друзей, которые смотрели на него так... С жалостью, с пониманием и... И от этого становилось тошно. Они считали его чертовым психом, жалели. И хоть Джек все бы отдал за то, чтобы поплакаться на плече у кого-нибудь, его жутко бесило то, что они смотрели на него вот так...
Пока Иккинг пошел открывать дверь, Джек понял, что это еще не конец. Возможно, что это конец этой истории, но... Но кто сказал, что после конца, как правило начинается другая история?
Ничего еще не кончено.
Он обязан попрощаться с ней. Он просто обязан. Плевать, что будет потом. Ему просто нужно, просто необходимо хотя бы увидеть ее.
И, закусив губу, Джек поднялся на ноги.
Пора.
***
Эльза готова была поклясться, что еще никогда не испытывала столь противоречивых чувств.
Ей было и жалко себя, и тошно от всего происходящего.
Ей хотелось рвать, метать, бить посуду, пойти и расцарапать Фросту его наглую физиономию.
В тот же момент она чувствовала себя некой флегмой. Ей хотелось лечь, растечься и просто испариться.
Было досадно. Было обидно. И... Стыдно.
Да, она понимала, что оскорбила Фроста, обидела чем-то, но бабская гордость и ее, Эльзы, чрезмерное упрямство говорили обратное.
Этот... Парень ударил тебя. Поднял руку. Он неуравновешенный, не знающий манер, способный без зазрения совести ударить женщину псих. Ты что, до сих пор любишь его?
И... Эльза не знала. Она правда не знала. Любит ли она этого человека, испытывает ли что-либо к нему вообще?
Конечно испытывает. Иначе бы она не думала сейчас о нем без остановки. Как болит ее голова... Почему это все свалилось на нее? Учеба, любовь... Зачем все сразу? Почему не по отдельности?
Она лежала, сжавшись в комок и кутаясь в шаль, уткнувшись взглядом в стенку, изредка царапая обои своими искусанными ногтями, которые еще пару часов назад были нормальными. За окном творилось черт знает что.
Эльза даже не знала, который час. Она потерялась во времени, провалилась куда-то, забывая обо всем на свете, посылая все свои заботы и обязанности далеко и надолго. Лишь мысли, одни херовы мысли.
Когда зазвонил телефон, Эльза дернулась и больно ударилась головой об угол кровати. Чертыхаясь и мысленно проклиная того, кому приспичило звонить ей, когда она в состоянии некой прострации, хотя кому это было известно, но все же...
Увидев на экране «Анна», Эльза почувствовала, как пересохло у нее в горле. Такое ощущение, будто ела песок.
Она не позвонила сестре, хотя обещала...
Если та знает все подробности, то не миновать ей выговора, а если нет? ..
Придется рассказать.
Эльза понимала, что не сможет больше врать. Не сможет больше никого обманывать. Не сможет снова брать на себя это бремя.
Потерев висок, Эльза ответила и, слыша, как дрожит голос, закрыла глаза, пытаясь сосредоточится:
— Да? ..
Анна затараторила, произнося по несколько слов в секунду, что-то гневно восклицала, но единственное, что Эльза уловила из всего этого бесконечного потока, хлынувшего на нее, то это то, что Анна не знает подробностей.
Она лишь в курсе того, что Фроста отчислили.
Стараясь не поддаваться душившим ее слезам, Эльза рассказала сестре обо всем. О слушании, о бессонной ночи, о поведении Джека, о своем поведении... И... о пощечине.
Эльза тяжело задышала, понимая, что сестра вновь замолкла. Прямо, как тогда. Затишье перед бурей...
И едва Эльза подумала об этом, как на нее полился поток новой информации.
— Эльза... Я не понимаю тебя, честно. Ты, вроде, умная девочка, но ведешь себя так эгоистично! Неужели ты не поняла до сих пор, что он любит тебя? Как можно было так нагло игнорировать чувства человека, буквально насмехаться над ним? Я думала, что скажу это, но знай: я согласна с Джеком. Согласна с его поступком. И как бы это ни звучало странно, он был прав, когда дал тебе пощечину. Ты же сама столько ныла и страдала, так какого же хрена сейчас происходит? Эльза, я разочарована в тебе! Неужели какая-то бумажка тебе важнее собственного счастья? Одумайся, пока не поздно. Я не смею тебе советовать или же указывать, но скажу одно — ведешь ты себя наиглупейшим образом! — гневно протараторила сестра и сбросила вызов.
Девушка около пяти минут слушала гудки. Удивленно хлопая ресницами и чувствуя, как кровь приливает к щекам, а дыхание спирает. Холодные слезинки скатились по щекам и капнули на подушку, оставив на ней мокрые пятна.
Эльза не знала, что делать, но больше всего ей хотелось просто пойти и утопиться, лишь бы не чувствовать себя настолько бессердечной скотиной.
***
Прозрачно. А может призрачно.
На улице не было ни души, лишь редкие снежинки кружились, подгоняемые ветром. Где-то послышался вой сирены, однако вскоре все стихло.
Эльза выглянула из-за двери.
Как пусто. Пусто и как-то отрешенно.
Как будто заглянула в себя.
Эльза со вздохом вышла и, не решаясь поднять глаза, медленно зашагала в сторону ворот. Она не знала, где будет Джек, но, как ей сообщила Астрид, его встретит Кристофф.
Эльза вновь вздохнула. Значит все-таки к ним.
От одной мысли о том, что он будет спать в ее постели, что он будет трогать ее вещи, что, блять, вся комната пропитается им, девушке становилось дурно. Она понимала, что уже никогда не будет вспоминать о том, что эта комната была когда-то ее детской. И в этот момент она действительно обрадовалась тому, что решила согласиться и уехать все же в этот злополучный ВУЗ.
Это будет спасение. Это действительно будет спасение.
Она надеялась.
Эльза сжималась от каждого шороха, а потом, нервно озираясь по сторонам, сглатывала и, закрывая глаза в надежде успокоиться и взять себя в руки, делала еще несколько суетливых шагов.
Чего она боялась? Саму себя в первую очередь. Теперь идея проститься с Фростом не казалось такой уж и удачной. Хотелось просто развернуться и рвануть обратно, мелькая пятками, лишь бы не видеть его, не чувствовать на себе его взгляд, прожигающий насквозь. Лишь бы не чувствовать его запах, который забирался в легкие и оседал там, заставляя Эльзу захотеть разодрать себе грудь.
И, несмотря на все это, в голове у нее было пусто. Да и смотрела она как-то отрешенно.
Так не похоже на себя.
И все же это стало каким-то привычным, потому что она давно не похожа на себя.
Все бегала, пыжилась чего-то, а в итоге?
А в итоге ничего, потому что хренова осень поменяла всю ее прежнюю жизнь.
Эльза замерла на месте, когда услышала шаги. Она боялась поднять взгляд, хотя и без того отлично понимала, кто там.
Не подходи. Я боюсь. Боюсь совершить ошибку. Не подходи. Не... Ох...
Она смотрела на него, и сердце сжималось от боли. Какой он знакомый... Все та же сутулая спина, тот же ледяной взгляд и... Боги, как же ей хотелось убрать появившуюся вновь чертову колючесть. Он едва заметно хмурился и кусал губы.
Эльза почувствовала, как в горле встал ком, и, закусив губу, отвела взгляд. Но хреновы глаза вновь наполнились непрошеными слезами.
Снова
Хренова вода, откуда ее столько в организме? Мало, наверно, она пролила этих чертовых слез за все время.
Но одно дело плакать, когда никто не видит. Но только не тогда, когда тебе нужно быть как никогда стойкой.
Не сейчас.
Пожалуйста.
Она невольно улыбнулась, когда поняла, что этот пень выперся на улицу в одной толстовке. Ничему жизнь не учит. И вроде бы не время улыбаться...
Едва девушка подумала об этом, как поняла, что все внутренности скрутило, когда она почувствовала его запах.
Запах Джека. Ее Джека, которого она уже потеряла...
Уже?
Интересно, знает ли Джек, как это сильно — знать, как пахнет человек в сознании? Наверно, нет. Он ничего не знает. Он любит ничего не замечать, хотя Эльза была уверена, что все это маска.
Уверена? Ха. Разрушить эту самую маску, разбить все стереотипы, а потом только задумываться. Так по-женски.
Это снова было тяжело.
Ей не делалось легче ни на минуту с того момента, как она поняла, что бесповоротно погрязла в этом болоте. И с каждым мгновением ее все затягивало и затягивало в этот гнилой зев. А потом все закрутилось слишком быстро.
И сейчас...
А что — сейчас?
Она подняла голову и взглянула на небо, с которого все так же медленно спускался снег. В этом утре хотелось раствориться. А возможно, она уже растворилась. И все происходящее лишь иллюзия ее сознания. Даже Джек казался чем-то нереальным, хотя нет. Все, что угодно, но только не Джек. Этот тип уже стоял перед ней, чуть щуря глаза и не решаясь ничего сказать.
Джек знал, что долго не сможет задерживаться. Кристофф торопился и дал ему всего лишь пятнадцать минут.
Пятнадцать. Так катастрофически мало и на самом-то деле много, если просто стоять и молчать, чувствуя, как тебя разрывает на куски от невозможности просто прикоснуться к ней.
Если бы можно было, он упал бы к ее ногам и вымаливал прощение, но...Нет. Она бы не позволила, а он бы сгорел со стыда.
Он не знал, зачем подошел к ней. Ведь он и не заметил бы ее, если бы ему не сказал об этом Кристофф.
А сейчас он смотрел на то, как оседают снежинки на ее ресницы, брови, губы... Губы, которые он так любил целовать.
Он прочистил горло. Нельзя. Нельзя стоять и ничего не говорить.
Он вдыхает кислород в легкие. Холодный воздух, кажется, обжигает, но он терпит. Ведь это ничто, по сравнению с тем, что он вновь не произнес ни звука.
Давай же, соберись, ну...
— Ректор просил подойти к нему. Он ждет твоего решения.
Эльза отмахивается, не в силах вымолвить и слова. Прерывает его слишком быстро и вновь отворачивается. Что же в самом деле происходит?
Зачем, зачем он подошел? Это очень тяжело и больно. И... В голове все выглядело круче, но... Херово «но».
С одной стороны, ему не терпелось скорее прокинуть треклятый универ, стены которого хранили слишком много воспоминаний, чтобы безболезненно находится в них.
Джек шагнул к ней и вновь вздохнул, закусил губу и уставился на девушку во все глаза, словно пытаясь запомнить ее навсегда такой прекрасной.
Такая белая, почти что мраморная кожа, которой впору быть холодной, но нет, Джек-то знал, что щеки у нее всегда горячие. Сейчас на яблочках появился больной румянец. Пушистые ресницы едва заметно дрожали и искусанные, красные, словно кровь, губы тоже. Челка падала и закрывала правую часть лица.
Такая... Красивая. Ни на кого не похожая. Но больше не его. Эльза.
Господи, да что ей сказать? Банальная херня и пафосные фразочки были уже такими приевшимися, а чушь, которую Разенграффе была в состоянии понять и сама, не имела смысла быть сейчас озвученной.
Они пережили слишком много всего за эти месяцы. И хотя это все можно считать какой-то банальщиной или притянутыми за уши страданиями, это было действительно больно.
— Пора, — сказала она, наверно Кристофф просигналил или сообщил ей об этом как-то.
А может она имела в виду что-то другое.
Пора.
В груди вновь екнуло. А потом из него будто выбили весь воздух.
Это вроде удара под дых. Он не мог разогнуться. Слово было таким простым, но...
Как же оно резануло по сердцу. Задело за живое.
И в голове эхом отдалось это «Пора».
Внутри все сжалось.
— Разенграффе, — Эльза дернулась, а затем вновь сжалась. — Как по мне, так ты держалась отлично. Но мы проиграли эту игру. Бывает.
Мы.
Какого хрена ты несешь? Что за ересь?
Ты глупый или что-то? Почему ты не можешь просто развернуться и пойти в машину, в которой тебя ждет Кристофф. Почему ты просто не можешь отпустить то, что кончилось?
Да, это было неплохо. Если бы он мог, то однозначно взял бы эту историю под сюжет какого-нибудь дебильного сериала, которые любит смотреть Рап.
Но эта история подошла к концу, как собственно и время, которое ты проторчал тут, в тишине, подавляя в себе жалобные стоны и хрипы, а также желание просто заорать, что было мочи.
Ты должен уйти. Должен уйти и запомнить, что второй раз тебе не дадут шанса на ошибку. Потому что эта хренова ошибка, стоящая рядом с тобой, похоже плачет.
Он вновь тяжело вздыхает и зовет ее.
— Не хочешь попрощаться?
Эльза дернулась так, что едва не упала. Распахнув свои прекрасные голубые глаза, она смотрела на него почти что жалобно.
Она тяжело дышала. Будто пыталась усмирить в себе что-то. И это что-то явно било ее изнутри с такой же силой, как и то, что било его самого.
Вот теперь действительно пора. Это, видимо, весь спектакль, на который ты способен.
Блять, да просто уйди ты уже.
Она поднимает свой подбородок и, глядя в его глаза, шепчет:
— Прости.
И от этого шепота сносит крышу. Она извинилась... за что? За что, блять, она может извиняться перед тобой, муденем?
Джек, кусает губу, ежится от холода и едва слышно шепчет:
— И ты меня.
И, не дожидаясь хотя бы кивка, притягивает к себе девушку и целует ее в холодные, мокрые от растаявшего снега и слез, искусанные в кровь губы.
Такие нужные сейчас. Такие вкусные. Такие поддающиеся, с готовностью отвечающие тебе.
Из глотки вырывается заглушенный стон, а внутри все содрогается. В низу живота, кажется, завязался хренов узел.
А Джек с силой жмурит глаза, сосредотачиваясь на поцелуе. Заставляя себя чувствовать лишь губы Эльзы. Лишь ее горячее дыхание. Лишь аромат ее духов, который успел уже выветриться за все то время, что они стояли на улице.
На этой мерзкой, холодной и промозглой улице.
Пожалуйстанеотпускайменя.
Давай побудем близкими хотя бы в последний раз.
Мысли путаются, и Джек понимает, как же, блять, он зависим от нее.
И в тот же момент он чувствует, как она прерывает поцелуй и, проведя по его горячей щеке ледяной ладонью, заставляя в его голове разорваться туевой хуче петард, разворачивается и убегает.
А сам Фрост стоит, не моргая. Все еще чувствуя вкус этого отчаянного поцелуя. Все еще чувствуя, как болит его горло.
И понимает, что в гребаной груди становится пусто. Пусто, как никогда.
Ты хотел запомнить? Ну, что ж, блять, тебе не кажется, что пришло время забывать?
Джек, не в силах смотреть на удаляющуюся спину и развевающиеся белые, как снег, волосы, с силой сжимает челюсти и, прочищая горло, пытается выплевать все, что было связано с этим последним поцелуем. Это слишком сильно. Это слишком больно. Это слишком прекрасно, что становится невыносимым.
***
Едва Эльза забежала в здание, как почувствовала живительное тепло, которому была бы непременно рада, будь оно так необходимо ей сейчас.
Но все, что ей хотелось — это замерзнуть нахрен. Превратиться в глыбу камня. А потом, чтобы ее просто кто-то случайно уронил, и она грохнулась бы об пол, разлетевшись на тысячи осколков.
Вперед. Скорее, нужно успеть. Она обязана успеть.
Она не сможет быть здесь больше. В этом здании их было слишком много с Фростом.
Если бы стены могли разговаривать, то они непременно поведали бы всем, что, блять, вот к этой самой стенке Джек припер Эльзу, когда думал, что Юджин пытался ее соблазнить.
Она, увидев знакомое место, понеслась еще быстрее.
Скорее, минуты, летите.
Она поняла, что добежала до кабинета ректора, когда увидела лавку. Ту-блять-самую лавку.
И что-то тягучее разлилось по крови, раздалось в плоти и отразилось эхом в каждом уголке ее сознания.
Каждый хренов уголок был пропитан им.
Она подошла к лавке, провела по ней ладонью, а затем присела и положила руку на лоб.
Ладонь была мокрая и очень горячая. Эльза не удивилась бы сейчас, если бы ей сказали, что у нее жар.
Да плевать ей, что у нее там. Ей хотелось лишь сдать экстерном все экзамены, получить свою херов корочку и убежать уже отсюда.
Откройте, освободите. Она задыхается. От эмоций, от своих чувств, от ноющей боли, которая заполнила каждую ее клеточку. От свербящего чувства в груди.
Но больше всего от осознания того, что Джек Фрост уехал.
Джека. Больше. Нет.
И самый адекватный вариант для тебя, чтобы просто не сгореть заживо от стыда и своих чувств, — сказать «Да!» на это предложение.
Думай о будущем. Вы уже поломали друг другу судьбы. Вам нет пути вместе. Вам. Нет. Пути.
Сука. Как больно, однако.
Эльза собрала все силы в кулак, утерла слезы с щек и, стараясь не чувствовать вкус и запах Фроста во рту, стараясь не чувствовать всего Фроста в каждом сантиметре своего тела, поднялась.
Ведь это так просто — постучать и сказать лишь гребаное «да». Давай же, ну...
Вдруг, откуда-то издалека послышалось...
...The stupid, the proud,
They blow our houses down!
The stupid, the proud,
They blow our houses down! ..
В голове пронеслась картинка. Она, ночь, слезы и мысли о Фросте.
Фрост.
Нетнетнет.
The Stupid, The Proud...
Джек?!
Сердце сладко екнуло и пропустило пару ударов. Эльза поняла, что горькие слезы вновь полились из ее глаз, а она так и стоит перед дверью с занесенным кулаком.
Она стучит?
— Джек... — шепчет Эльза и горько улыбается, прижимаясь лбом к двери.