Глава14
Она
— Валя... Валя... — слышу сквозь сон ласковый и нежный шепот Егора. Он где-то рядом, совсем близко от меня, стоит сделать только шаг, и я услышу его трепетное сердцебиение, вдохну его запах.
— Егор... — произношу я в пустоту, пытаясь найти его. — Егор... — от волнения у меня пропадает голос, и вместо слов выходит сиплое шипение.
— Не грусти, малышка, — подбадривая, сказал он как будто не мне, а моего двойнику из прошлого.
Мне становится страшно и совестно. Все мое сознание говорит, что я должна бежать, ведь я бросила его ради благородной цели — во имя спасения человечества, но мое сердце горит огнем и бьется раненой птицей, напоминая мне, как безумно я люблю этого человека.
— Егор... — пытаюсь произнести я через силу и чувствую слезы на щеках, но вокруг все застлано мглой и я его не вижу.
— Не уходи, малышка, мне очень плохо без тебя, — с грустью сказал он. Прислушиваясь к столь любимому и желанному голосу, я пытаюсь определить, где он, и слышу звук удаляющихся шагов.
— Нет... Егор, — сиплю я, но звука почти нет, и я ногтями царапаю горло, надеясь снять невидимый блок и вернуть свой голос. Шаги все дальше и я чувствую одиночество и пустоту. — Нет, Егор... нет... — плачу я, неожиданно теряя почву под собой, проваливаюсь через нечто твердое и обретаю невесомость. — Не уходи, ты мне очень нужен... не уходи, — стону я.
В ужасе я рывком села на кровать, закрыв лицо руками, ощутила влагу на ладонях. Я поняла, что сквозь сон я по-настоящему плакала, к горлу подкатил комок тошноты, не давая возможности говорить. Это и есть тот самый блок, который я пыталась снять во сне.
— Валя, это всего лишь сон, — сказала себе я, не желая мириться с очередной кошмарной потерей. Это один единственный сон, который мучит меня на протяжении всего года.
Спуская ноги с кровати, я в темноте стараюсь нащупать тапочки. Оказавшись в удобной мягкой обуви, решила пойти на кухню попить соку и умыть лицо холодной водой. Закрываю за собой дверь, и указательный палец пронзила резкая боль. Я быстро поднесла его ко рту и ощутила металлический вкус крови на губах. Всматриваясь в темноту, я пытаюсь отыскать причину моей неожиданной боли и вижу одинокую алую розочку с массивными шипами, вставленную в дверную ручку.
«Александр...» — подумала я раздраженно, наступая на длинные пижамные штаны, направилась к его комнате, но, подойдя к двери, резко остановилась. «Зачем я это делаю? После того как он подарил мне букет роз на день рождения, я взяла с него слово, что больше никаких цветов и тем более подарков. Тогда он отделался тупым молчанием, а я сочла, что он хотел сделать мне небольшой праздник. Вчера в парке точно что-то произошло, и его маленький комплимент означает нечто серьезное. На что он рассчитывает? Он своими устами тысячу раз говорил, что я обречена на одинокую жизнь без семьи, а сейчас без стеснения заигрывает со мной. Как это все понимать?»
Слушая ночную тишину, я прислонилась лбом к холодной деревянной двери. Все ответы за этой коричневой дверью...
«...то, что я священник, еще не означает, что я перестал быть мужчиной», — не так давно сказал он, и вспомнила, как встречала его теплый взгляд, который он тут же прятал за суровостью и отдаленностью. Его осторожные прикосновения, в которых была нежность, но все это было скрыто за вежливой помощью. Вчерашний ужин, где он был сам не свой. Он часто улыбался, пытаясь поговорить на простые житейские темы, волновался, словно юный мальчишка.
«Тебя я не знаю, такого не знаю и не хочу знать», — подумала я, сморщившись от неприязни к его лицемерию. Мои мысли перебивает сильный прилив тошноты. Понимая, что это не просто болезнь, а причина моих уникальных способностей, я вынуждена оставить накопившееся возмущение и выйти из дома.
На улице еще темно, но на линии горизонта появляются оранжевые и алые блики. Я глубоко вдыхаю прохладный свежий, наполненный сладким ароматом лилий утренний воздух, стараясь хоть как-то избавиться от назойливой тошноты. Осматриваюсь по сторонам сквозь темную мглу сумерек, и интуиция ведет меня к воротам церкви. В небе показались первые острые огненные лучи солнца, которые, раздирая темную плоть, заявляют свое право на пространство. Под теплыми лучами света с земли плотным ковром поднимается туман, придавая всему вокруг таинственную магию. Немного не доходя до ворот, я увидела темный силуэт. По мешкообразной длинной одежде я предположила, что это женщина. Подойдя поближе, я встала у дерева, чтобы не прерывать ее общение с Богом. Присмотревшись к силуэту, я убедилась в своей правоте: это была женщина лет сорока пяти. Ухватившись тонкими длинными пальцами за черные металлические прутья ворот, она, подняв печальные глаза кверху, не отрываясь смотрит на золотые кресты куполов, которые уже были залиты ярким светом и испускали на нее благословение. Ее бледное худое лицо с небольшими глубокими морщинами в области глаз и у уголков губ окутано черным платком, который придает ее виду еще большую трагичность. Я подхожу к ней ближе. За своей безмолвной молитвой она не замечает моего присутствия, а я уже не пытаюсь подавить свою нестерпимую тошноту, потому что осознаю, что передо мной очередная жертва, которую необходимо спасти.
Я аккуратно положила свои ладони на ее прохладные руки, она вздрогнула и посмотрела на меня. В ее пустых серых глазах много боли, которая начинает перетекать в меня вместе с информацией, но женщина не сопротивляется, будто знает, что я пришла ей помочь.
Она долго не могла найти любимого, потому что все мужчины ей разберут, и придется выходить замуж за того, кто останется. Она верила в себя и в любовь. И дождалась. Ее любовь пронзила случайно, как в романтических фильмах: она шла со стопкой книг, а он сильно торопился, не заметив ее, столкнулся с ней за углом кабинета. И волшебные листочки книг, разлетевшиеся между ними, зажгли их любовь. Он забыл, куда торопился. Она, скрывая улыбку, хотела, чтобы раскиданные бумаги не заканчивались и он продолжал помогать их собирать. Так начался горячий служебный роман, который перерос в крепкий брак. Но у пары не было долго детей, женщина мучилась постоянными выкидышами. И однажды Бог дал крепкого, здорового малыша. Она очень любила и малыша, и мужа, и вообще жила не для себя, а для них. Когда сыну исполнилось шестнадцать лет, муж стал себя подозрительно вести: часто скандалил, придирался к мелочам, а потом не ночевал дома. Женщина стала наблюдать за мужем и узнала, что у него есть другая семья и ребенок. Болью предательства и измены пронзило женщину, но боль сменилась ненавистью к себе, потому что не смогла удержать мужа. Он, не говоря ни слова, собрал вещи и ушел. Всю свою злость и обиду она перенесла в строгое воспитание сына, но мальчик сопротивлялся, считал, что мать к нему несправедлива, и ушел вслед за отцом. На фоне строгой матери отец стал правильным и добрым, чем он открыто пользовался. Мужчина больше времени уделял своей дочери, а сын просто проводил время в компьютере, отдав свой разум во власть интернета. Молчание убивает женщину, а одиночество душит. Она свою жизнь посвятила им, а они с легкостью, в одно мгновение просто отвернулись.
Видение закончилось, и женщина в надежде смотрит на меня, желая получить совет. Но небо за ее молитвы благосклонно к ней, и через меня ей дают гораздо больше чем она желает: «Твой сын такой же одинокий, как и ты. Он враз потерял папу и маму, и его горе не меньше твоего. Посмотри вокруг себя, ты прекрасна, зажги огонь жизни внутри себя, и своей материнской любовью ты вернешь сына. Перебори страх будущего, живи настоящим и, самое главное, живи своей жизнью...»
Она согласно кивнула, и на ее бледной, почти белой щеке блеснула слеза. В то же время лицо наполнилось добром, и она сложила тонкие губы в неуверенную улыбку.
Я постепенно поднимаю пальцы, освобождая ее ладони. Она с надеждой в лице прижимает их к себе, скрещивая на груди. А я крепко хватаюсь за прутья, чтобы не упасть. Темная энергия исходит из меня в столп, обволакивая ледяным холодом, и, ожидая прилива боли, я не показываю женщине вида, чтобы не напугать ее.
Солнце встало, и по чудесному исцелению все переживания, терзавшие эту несчастную женщину, ушли вместе с ночной мглой. Теперь в ее душе будет пребывать всегда рассвет любви и тепло. Я крепко сжимаю прутья, стойко держась на ногах, чувствую, как в грусти болью перехватывает дыхание. Она внимательно смотрит на меня и медленно пятится назад. В груди усиливается болевой вихрь, разгоняя холодные мурашки по всему телу, но я провожаю женщину теплой улыбкой. Она отошла на несколько метров, еще раз благодарно кивнула мне головой и, повернувшись спиной, пошла вниз по тропинке.
От боли ослабив кулаки, я соскользнула вниз, встав на колени. Пронизывающая боль прошла сквозь лопатки, я уже не смогу держаться за ворота, почти не дыша, падаю на твердый асфальт. Боль продолжает меня терзать, атакуя с новой силой. Прогибаясь в спине, я пытаюсь зацепиться пальцами за твердое покрытие. Боль ослабла, и нескончаемым потоком выступают слезы, я слегка постанываю, ожидая новой волны боли.
— Ммм, — сквозь стиснувшие от боли зубы произношу я и, посмотрев вверх, вижу верхушки золотых крестов храма.
«Мне плохо, помоги...» — подумала я, и после стихающей боли я почувствовала под собой холодный влажный от росы асфальт. Я попыталась встать, но была настолько обессилена горем этой женщины, что снова упала, сильно ударившись локтями и спиной. Не обращая внимания на болезненное падение, я посмотрела в ясное голубое небо, где утреннее солнце было во власти своей стихии, но бледный силуэт луны еще виднелся и с каждой секундой исчезал под яркими лучами солнца.
Лежа на освященной земле, почти у подножья храма, я вдруг почувствовала себя сиротой: вроде с родителями, но по факту без них, помогаю людям, но мало кто знает меня, вроде люблю, но запретной любовью. Под жаркими лучами солнца испарилась остаточная дымка тумана, и меня неизбежно клонит в сон.
Сквозь бессознательное опустошенное состояние я почувствовала, как меня поднимают сильные мужские руки, заботливо прижимая к себе. Под своей щекой я ощутила гладкую теплую ткань и услышала громкие ритмичные удары сердца.
— Егор... — радостно шепнула я и сквозь закрытые веки слеза радости скользнула по щеке.
«Ты меня нашел», — подумала я, но не смогла произнести вслух. Из последних сил я попыталась открыть глаза, чтобы увидеть лицо любимого, и встретилась с серьезным взглядом Александра, который сурово покачал головой.
Боль и разочарование... Я могу убежать на другой край планеты, но сбежать от себя не могу, каждая мелочь будет напоминать мне о том, как сильно я его люблю. Он неожиданно ворвался в мою жизнь, обвиняя меня в том, что я девушка из его снов, и своей настойчивостью и верой в нас окончательно влюбил в себя. Кажется, своим самообманом я совершила роковую ошибку, бросив его.
Открыв глаза, я не сразу поняла, где я. Подо мной мягкая постель, пушистый плед ласкает мне щеку. Повернув голову, я увидела Александра, который недвижимо сидит на стуле перед моей кроватью, внимательно смотря на меня. Вспомнив последние минуты до того, как мне уснуть, я поняла, что это Александр нашел меня и принес в мою комнату. Увидев, что я не сплю, он отвел тревожный взгляд карих глаз в сторону.
— Я знаю, что я не тот, кого ты сейчас хочешь видеть, — сухо произнес он. — Ты на протяжении всего этого года лгала мне, что забыла его и у тебя все хорошо, — он повернулся и посмотрел на меня так, словно пытался вывернуть мое сознание наизнанку.
Я поспешно села и обняла колени, сгорая от стыда, прячу глаза.
— Вы абсолютно правы. Поверьте, я старалась, но... — мне тяжело было признавать, что я подвела всех.
— Ты лгала, Валентина, — его резкий озлобленный голос врывался в мое сознание. — Я твой духовный наставник, я должен отслеживать твое состояние, помогать преодолевать трудности, а ты на протяжении всего времени мне просто врала! — начал кричать он. От его безумно злого взгляда мне стало страшно и некомфортно.
— Я не врала, я боролась с собой, со своей любовью, — быстро оправдываюсь я, еле сдерживая слезы.
— Как всегда, одна, не поделившись своими мыслями и душевными тревогами со мной, — сквозь зубы произнес он. — Твоя любовь — ошибка...
— Тогда почему я так реально ее чувствую? — тихо сказала я и, не сдерживая его напора и гнева, заплакала.
Он резко дернулся на стуле, желая подойти ко мне, но удержал себя и просто посмотрел в сторону книжных полок.
— Перед тем как ты сбежишь от меня, я должен передать важную информацию. Возможно, это изменит все твое представление о жизни, которой ты сейчас живешь, — спокойно произнес он, явно сдерживая себя от сильных чувств, которых мне не понять. Он повернулся ко мне и, слегка наклонив голову набок, посмотрел на меня холодным, привычным для меня, взглядом. — Я принес тебе коктейль и завтрак, подкрепись и я жду тебя в двенадцать часов в нашем кафе
— Но?.. — я хотела о многом расспросить его и привстала с кровати.
— Прошу, не уходи, не поговорив со мной, это важно, — перебил меня он, встал со стула и быстрым шагом вышел, громко хлопнув дверью.
— Что творится в вашей голове? Почему я чувствую себя преступницей? — спросила я пустоту. Уткнувшись носом в плед, тихо заплакала.
Он
— Егор!.. Егор!
— А? — произнес я, очнувшись от затяжного ступора. Я сам не заметил, как завис на некоторое время, уставившись на белый принтер, стоящий на столе. Услышав голос отца, перестал пялиться в одну точку и перевел взгляд на него.
Он, сидя за огромным директорским столом, тихо постукивает пальцами об гладкую поверхность, встревожено и внимательно смотрит на меня, пытаясь понять, что со мной.
— Егор, что происходит? Ты сегодня невнимательный, — заботливо спросил он и улыбнулся.
— Неделя выдалась тяжелой, — оправдываюсь я.
Он покачивает головой, явно не веря мне.
— Что мы с тобой, как два затворника в каменном офисном царстве... — показывает он руками на свой кабинет, который обставлен в довольно неплохом классическом стиле: мебель сделана на заказ из дорогих натуральным материалов в темно-серых тонах. — Может, пообедаем в каком-нибудь ресторанчике, на твой выбор, — в его голосе появилось ребячество и задор.
— Давай сядем вот на этот замечательный диванчик, — показываю я пальцем на аккуратный диван сливочного цвета, перед которым стоит стеклянный столик, — и закажем по кружке кофе и доведем беседу до конца.
— Странный ты сегодня, сын, — приуныл он и указательным пальцем нажал на кнопку громкой связи: — Леночка, два эспрессо в мой кабинет.
— Хорошо, Владимир Сергеевич, — ласковым голосом ответила секретарша.
Я пересел на кожаный диван и снова задумался о Вале, мысли о которой меня не покидают в последнее время. Может, все же воспользоваться советом Димона, пересилить себя, и к черту все.
— Егор! — вернул меня в реальность отец, севший рядом со мной.
— А? — переспросил его я, осознавая, что прослушал его вопрос. — Ты о чем?
— Я спрашиваю, ты в редакции, у Николая, все дела закончил?
— Почти, вчера должен был завести статью, но из-за банкета не успел.
— Вполне удачный вечер выдался, — загадочно произнес отец, потирая руки.
Я нахмурился, думая, что я еще упустил.
— Да уж, — тяжело вздохнул я, — я дочку Козлова вроде как обидел, ты же не имеешь с ним ни каких дел.
— О-о, что ты, мы давно распростились, мерзкий тип, впрочем, как и дочь. Хоть так и нельзя говорить про даму...
— Брось, какая там дама, так... — усмехнулся я. — Мне на неделе должны новую мебель подвести, по типу твоей, только вместо черных тонов я предпочел лакированную вишневую столешницу и молочного цвета мягкую мебель и кресла. Хочу, чтобы в кабинете было светлее. Старую мебель отдам в кабинет Димона.
— Не такую уж старую, она и года не простояла, — уточнил отец. — Я рад, что твой друг согласился работать с нами.
— Сегодня он заканчивает работу в редакции, а завтра выходит на работу, вместе съездим на объект, ему полезно будет.
— Ты в нем уверен?
— В нем есть скрытая перспектива, он умеет работать над собой, в этом ему помогает упрямство и жесткая сила воли, чего, к сожалению, нет у меня.
— Ты явно к себе строг. Тебя что-то тревожит? Может, отпуск возьмешь, — заботливо произнес отец. Как я ни старался увести разговор посредственными темами, его родительское сердце чувствует мои страдания.
В кабинет постучали, и вслед за стуком вошла стройная молоденькая девушка с серебряным подносом в руках. Она вежливо улыбнулась и поставила поднос с двумя маленькими белыми кружечками и такой же сахарницей на стол. Как только секретарь скрылась, я продолжил разговор:
— Исключено, мое дело только начинает дышать полной грудью, а ты меня в отпуск гонишь! — возмутился я., — Это не логично.
— Логично, очень логично. Слетаешь на пару дней в Америку, проведешь время с любимой и с новыми силами в бой. Думаю, причина твоего недуга кроется в именно ней, — произнес он, любя посмотрев на меня голубыми мудрыми глазами.
Если бы он знал как мне больно от этих слов. В глазах потемнело, стало невыносимо жарко, и я ослабил галстук, чтобы было чем дышать. Сейчас я бы легко жизнь отдал ради разговора с ней. Прикоснуться к ее нежной румяной щеке, зарыться в золотисто-каштановые кудри, вдыхая цветочный аромат ее тела. Я глубоко вдохнул прохладный, охлажденный кондиционером воздухом, чтобы привести себя в порядок. Отец не должен меня видеть слабым. Свои таблетки я утром смыл в унитаз, обещая себе справляться с данной проблемой самостоятельно, и теперь должен собрать всю свою волю и сдержать обещание.
— Да, ты прав, я обязательно созвонюсь с Валей и узнаю о ее планах на выходные, — с болью произнес я. — На столе я оставил для ознакомления документы. Я заключил некоторые договора с поставщиками. Ты был прав, большая часть продукции низкого сорта. Не удивляйся, сейчас мы немного переплатим, но зато будем уверены в том, что наши дома простоят столетиями, а это немаловажно для нашей семьи. Что значит имя строителя, пронесенное через столетия, — это бренд и будущее нашего потомства.
— Да, я бы потискал своего внучка, — мечтательно произнес отец.
Меня от этой мысли передернуло. Я пытаюсь зарыть свою кровоточащую рану в душе рабочими делами, а отец каждый раз вскрывает ее, вспоминая о ней вновь и вновь.
— Ну, что у вас молодых все так сложно. Карьера, карьера... мы с матерью внуков ждем
— Пап, все будет. Я очень хочу семью, но, кроме Вали, рядом с собой никого не вижу, — резко произнес я. Внутри меня скопилась злоба, и я был на грани рассказать ему всю правду, но зная, как он трепетно относится к Вале, я воздерживаюсь.
— А кто против Вали? — удивился он.
— Ладно, проехали, все нормально. Я правда устал и истосковался по ней, поэтому совершаю глупости и несу бред, — утешаю я его, сквозь силу улыбаясь. Отец одобрительно покачал головой и осушил кружку с кофе. — Ты не увлекайся этим, помни про свое сердце, — уточнил я, показывая на кофе, вспоминая, как Валя его спасла.
— У меня сердце как у слона, все выдержит, — усмехнулся он, посмотрев на дно кружки.
Я ушел, так и не выпив свой кофе. Меня мало тянуло в забытую редакцию, в последнее время я отдавал статьи через Димона либо отправлял по электронной почте, но я должен отдать последний долг уважения этому месту, взрастившему меня, и лично поставить в этом деле точку. Когда я появился в редакции, на меня озирались любопытными взглядами и по офису пошло шушуканье и стук клавиш в переписке. Я ухмыльнулся от того, что в некоторых местах со временем ничего не меняется. Вдалеке увидев радостный взгляд Димона, я указательным пальцем показал на кабинет Петровича, он одобрительно кивнул и, отвернувшись, ритмично продолжил строчить что-то на компьютере.
Подходя к стеклянному кабинету, я вспомнил, как часто бывал здесь, выслушивая мораль Николая Петровича, и скалился, как идиот, веря, что мне все нипочем. Хочу то время, в нем я встретил ее.
«И снова я думаю о ней!» — мысленно ругаю себя я.
— Можно? — произнес я, открывая дверь.
Николай Петрович, сведя мощные брови вместе, сосредоточенно читает книгу в зеленом переплете, но, увидев меня, растекся в доброй улыбке.
— О-о-о, Егор, проходи... садись, — сказал он, показывая на кресло.
Я прошел и с комфортом устроился в кресле. В его кабинете тоже ничего не изменилось, разве что сувениров на полках стало намного больше.
— Спасибо. Вот вам статья, — положил я распечатанный текст на стол.
— Мне даже немного стыдно, такая важная персона и до сих пор пишет для меня, — улыбнулся он.
Взяв в руки текст, профессионально пробежав по нему взглядом, он одобрительно покачал головой.
— Не преувеличивайте, я все тот же Кораблин, тем более материал был очень интересный про мироточивую икону, которая помогла многим людям. Я даже сам немного заинтересовался этим необычным явлением, хотел съездить, да времени нет.
— Нет, Егор, ты уже не тот Кораблин. Не знаю, что на тебя повлияло, может, вся это мистическая ахинея либо что-то посерьезнее, но ты в одночасье из мальчика превратился в мужчину, и я не верю, что это бизнес отца так повлиял на тебя.
— Много всего было, я не жалею, что вел эту колонку. Стоит задуматься над тем, как мы живем, а я хочу жить лучше, получать больше, ну и все такое, — улыбнулся я.
— Смысл? Чтобы иметь дорогую жизнь?
— Нет, я не об этом. Некоторые люди, даже когда уходят из жизни, продолжают совершать чудо на земле, а я хочу совершать его при жизни. Не ради гордыни или лести, просто ради своего внутреннего успокоения.
— Все-таки я скажу тебе, — он замолчал, задумчиво посмотрев вверх, а потом осененный идеей, продолжил: — Когда ты был несносным юнцом и вытворял свои выходки, я переживал за тебя и ждал, когда ты остепенишься. Это время пришло. И сейчас я смотрю на тебя и не вижу живого блеска в твоих глазах. Твоими благородными поступками руководит внутренняя трагедия, конечно, которую ты скрываешь ото всех. Я желаю тебе, чтобы ты нашел силы справиться со своей бедой и совершал поступки не ради внутреннего успокоения, а для своей радости.
Он говорил настолько спокойно и мудро, словно зная о моем душевном страдании, и его пожелания были так искренно важны для меня и грели мне душу.
— Спасибо, а вам в особенности, за то, что обещали моему отцу сделать из меня человека, — ухмыльнулся я. — Мне было приятно с вами работать.
— Удачи, Кораблин, жду приглашения в гости...
Выйдя из кабинета, я ощутил такое спокойствие и трезвость, каких не испытывал даже после приема у Софии Вячеславовны. Я вспомнил то чувство, когда я был мальчиком и на велосипеде мчался на огромной скорости, с радостью обгоняя друга по двору, и, не вписываясь в поворот, подаю на асфальт. Острая боль, с раненых колен сочится алая кровь, а по щекам бегут слезы обиды. И отец подходил ко мне, ласково поглаживая по голове, говорил: «Не реви, ты мужик, все раны заживают. Иногда только остаются маленькие шрамы. Но не бывает мальчиков без шрамов, в них кроется твоя отвага и терпение». Николай Петрович, возможно, сам того не замечая, ментально погладил меня по голове и утешил, как родной отец. Вот именно этого мне не хватало — утешения.
«Надо постараться пережить эту боль и зализать полученные раны. Для этого я должен признаться родным о нашем расставании с Валей. Это будет первый шаг к нашему окончательному прощанию».
На моем бывшем рабочем столе стоит коробка с канцелярским хламом, я предполагаю, что Димон проявил заботу и собрал мои вещи. Обернувшись, я увидел Димона с точно такой же коробкой подмышкой.
— Я даже в фантастических снах не мог представить, что уйду отсюда, — с досадой произнес он, надув пухлые губы
— Расслабься, это всего лишь этап в жизни, к которому ты вернешься позже в другом качестве, — подбодрил я его, хлопая по плечу.
Оставив коробки в машине, мы прошли в бар, чтобы окончательно попрощаться с нашей работой. В этом баре мы каждый день обедали, по пятницам забегали пропустить по кружечке пива с большой порцией раков, весело отмечали небольшие корпоративы и, конечно, дружной компанией болели за наших в хоккей. Сейчас моя компания сводилась в лице одного Димона.
В баре было немноголюдно, мы сели за дальним небольшим столиком. За этот год, проводя обеды в разных ресторанах, я уже отвык от подобного места, где пахнет пивом, копченостями и котлетами. Дима суетливо прошел к бармену и вернулся с большими кружками в одной руке и чашей с чипсами в другой. Я улыбался, пытаясь создать приподнятое настроение.
— Может, парней позовем, Ромку и Пашку? — радостно спросил Димон.
— Сегодня вторник, еще нет пяти, думаю, никто не согласится. Ромка вообще в заядлые спортсмены подался, его желательно приглашать только на семейные праздники, — ухмыльнулся я и сделал большой глоток прохладной жидкости.
Почувствовав легкое расслабление, я еще раз припал к бокалу. Димон тоже сделал пару глотков. Настроение сразу улучшилось.
— Сейчас раков принесут, — весело сказал он. — Ты думал над тем, что я тебе говорил вчера?
Я покачал головой, делая вид, что не понимаю о чем он и отпил еще пиво.
— Тебе нужна девушка, тебе надо по полной оторваться.
— Не хочу, — отрезал я.
От пива в голове появился легкий дурман, и мне захотелось выпить что-нибудь покрепче.
— Знаешь, раньше ты пугал меня тем, с какой ты скоростью меняешь девок, сейчас меня пугает, что у тебя их вообще нет. Ты как с этим живешь евнух-затворник? — продолжал пытать меня Димон.
— Тяжело мне, но... — перевожу я дыхание, от переполнявшей злобы. — Вот... вот... — стучу кулаком себе в грудь, — вот здесь все болит, мне нужна только она.
— Ты так с ума сойдешь, — печально произнес он. Посмотрев на мой пустой бокал, спросил: — еще?
— А есть что-нибудь позабористее, водка, коньяк, ром?
— Нам завтра на работу, — заботливо уточнят Дима.
— Это же завтра, а сегодня мы пьем, — ухмыльнулся я.
— Егор, тебя опять понесло? — насторожился Дима.
— Ты о чем? — изображаю я непонимание. — Это легкое недомогание, которое я разбавлю коньячком, завтра я буду в строю, — хитро ухмыляюсь я.
Дима ушел и вернулся с бокалом пива для себя с бутылкой коньяка для меня. Я благодарно кивнул, он ответил мне подозрительным взглядом. Выпил пару рюмок подряд, и хмель ударяет мне в голову, становится так легко и беззаботно. В баре стало оживленно, что означает конец рабочего дня, и народ желает разбавить напряженный день чем-нибудь горячительным.
Димон тоже захмелел, он улыбался, лицо стало красным, а в глазах плясали пьяные искринки, так всегда бывает, когда он выпьет. Он сосредоточенно смотрел на телефон и водил пальцем по экрану. У него что-то не получается, он выругивается и раздраженно бросает телефон на стол. Посмотрев на дно уже третьего пустого бокала, он подтащил к себе четвертый и с хрустом разломил клешню рака. Мне стало смешно над этим зрелищем, возможно, сейчас я точно также смешон. Мои мысли становятся все туманнее и отстраненнее.
Вдруг откуда-то появилась Виктория, она яростным взглядом зыркнула на нас двоих, потом, подпихнув Димона бедром села рядом с ним. Он ласково улыбнулся ей и вытянул свои толстые губы в длинную трубочку, она поморщилась и ладонью отвернула его лицо в сторону. Он, не ожидав такого поворота событий, недовольно хмуря брови, он повернулся к ней и, округлив глаза, по театральному изобразил жалостливый взгляд, а потом забавные гримасы, чтобы рассмешить любимую. Она не выдерживает его шалостей и, улыбаясь, позволяет себя обнять. Он сжал хрупкую Викторию в своих медвежьих объятиях и страстно поцеловал в губы. Я был рад за друга, но от такой нежности мне все же стало некомфортно, и я отвернулся. Все воспоминания о Вале всплывают перед глазами, я пытаюсь растворить их в очередной рюмке обжигающего напитка. Когда я повернулся, они мило ворковали, о чем-то беседуя.
— За вас, ребята! — поднял я рюмку вверх, Дима оживленно поддержал меня.
— У-у-у, сегодня кто-то решил набраться? — язвительно произнесла Маша, возникшая из ниоткуда.
— Точно, — сказал я, выпив до дна. — Круто выглядишь, — произнес я, оценивая ее красное обтягивающее платье, наполовину обнажающее ее грудь. Сейчас я достаточно пьян, чтобы совершить глупость или осуществить свой план по «зализыванию ран».
— Можно к вам присоединиться? — скромно спросила она, что далеко не в ее стиле.
— Милости просим, — улыбнулся я и похлопал ладонью по дивану рядом собой.
Она, расцветая в улыбке, медленно села на край дивна. Я, обняв ее за талию, резко прижал к себе. От неожиданности она засмеялась. Димон, сразу поняв мои намерения, неодобрительно смотрел на нас исподлобья.
— Что будешь пить? — ласково шепнул я Маше на ушко.
— То же, что и ты, — игриво ответила она, забирая рюмку из моих рук. Скромность быстро улетучилась и вышла на свет настоящая Маша — роковая, соблазнительная, страстная и игривая.
Сколько я выпил, не знаю, но мой разум находится в приятной туманности. Маша, обнимая меня за шею, прижимается ко мне, возбуждая интерес. От горячего тепла ее тела и сладких ароматов духов я пьянею еще больше, желая поскорее оказаться с ней в постели.
— Нам пора, детка, — тихо сказал я ей, подталкивая ее встать.
Даже сквозь смутное сознание я чувствую на себе серьезный трезвый взгляд Димы. Он что-то шепнул Вике на ушко, и та поднялась, освобождая ему проход. Наши девушки прошли вперед, а Димон придержал меня, схватив за локоть.
— Что ты творишь? Завтра ты об этом пожалеешь, — сквозь зубы гневно прошипел он.
— Димон, это твой совет... Клин клином...
— Опасный ты себе клин выбрал, брат.
— А я устал сходить с ума, к черту все, — рявкнул я, освобождая свой локоть. — К черту все... учить еще меня вздумал, — фыркнул я.
Мой здравый смысл давно утонул в коньяке, я прижимаю Машу за талию к себе, она ласково водит пальцами по моему животу, груди, желая получить меня полностью. Я смотрю вдоль улицы, высматривая такси, которое недавно вызвал. И мой взгляд устремился через улицу вглубь парка, где когда-то я прогуливался с Валей. Маша шаловливыми ручками поворачивает мое лицо к себе, жадно целует меня, слегка покусывая губу. Возбуждаясь и тяжело дыша, я вступаю в ее игру, отвечая на поцелуй, с силой запускаю пальцы в ее белокурые локоны.
— Эй, голубки, это вы такси вызывали? — прервал нас мужик, высунув голову из серого автомобиля отечественной марки.
— Ага, — смеясь, ответила Маша и потянула меня за собой в машину. Через стекло я еще раз всматриваюсь в парк, чувствуя, что упускаю что-то важное, но ловкие и цепкие пальцы Маши заключают меня в объятия, и я предаюсь страсти, забывая обо всем. Я целую ее, желая скорее лишить ее одежды, но остатки трезвого рассудка говорят, что мы не дома, а в машине. Я останавливаюсь, давая возможность отдышаться Маше и привести себя в порядок. Таксист безмолвно с любопытством наблюдает за нами через зеркало, увидев мой строгий взгляд, он уставился на дорогу, будто ничего не произошло.
Я снова пропадаю в страсти, целуя ее. Прижимая ее к металлической двери, я пытаюсь ключом открыть дверь. Замок сделал щелчок, отрываясь от поцелуев, я открываю дверь и вталкиваю Машу внутрь квартиры.
— Тут очень миленько, — произнесла она, быстро оглядываясь, — лучше, чем на даче.
Захлопнув дверь, я набросился на нее, целуя ее и крепко прижимая к себе. Ее губы очень горячие и страстные, и, с жадностью целуя их, я пытаюсь утолить свою внутреннюю жажду и понимаю, что мне не хватает Валиной нежности и мягкости.
— Кораблин, как я скучала по твоей дикой страсти, — шептала она, тяжело дыша.
— Молчи, — произнес я, лаская ее губы, шею и подталкивая к спальне. Она медленно пятилась назад, постанывала под моими прикосновениями, и ногтями с болью впивалась мне в волосы.
Мы добрались до спальни. Она быстро окинула комнату взглядом и хитро посмотрела на меня, потом медленно оттянула галстук и освободила меня от этого офисного хомута. Длинными ноготками она ловко начала расстегивать рубашку, начиная с верхней пуговицы. Затем провела острыми ногтями по голому торсу, вызывая мурашки возбуждения по всему телу. Опускаясь передо мной на колени, она расстегнула ремень на брюках.
— Уфф, — вырвалось у меня, я схватил ее за запястье и поднял с колен. Прикусив ее подбородок, я резко оттолкнул ее от себя, и она упала на кровать, заливаясь смехом. — Я главный в этой игре, — строго произнес я, снял рубашку и швырнул ее на пол.
— Дикарь, — прошипела она с улыбкой, страстно смотря на меня, руками гладя свое вожделеющее, изгибающееся тело. Расстегивая верхнюю пуговицу брюк и оторвав взгляд от пылающей страстью Маши, я посмотрел вперед.
Во встроенной нише над кроватью, на стеклянной полке стоит одинокая фотография Вали. Свет от подсветки падает прямо на фото, и ее беззаботная улыбка и печальные глаза кажутся такими реальными, что я в минуту стал трезв. Она одаренная, всем телом и душой служит Богу, но на меня действует как заклятая ведьма, чаруя меня своим обаянием и красотой.
— Ты что замер? — кокетливо произнесла Маша, продолжая поглаживать себя по изгибам стройного тела, отчаянно продолжая меня соблазнять.
— Ничего не будет, — жестко произнес я, застегивая пуговицу на брюках и поднимая рубашку с пола.
— Как не будет? — резко села она на кровати, таращила на меня свои большие хмельные голубые глаза.
— Потому что я козел, — спокойно произношу я, застегивая рубашку. Она следит за каждым моим движением.
— Ка... ка... к? — заикается она.
— Я просто в очередной раз хотел воспользоваться тобой. Мне было плохо и, как назло, подвернулась ты. Прости...
— Прости?! — заорала она. Ее лицо стало цвета платья, она соскочила с кровати, ненавидящим взглядом раздирая меня на части. — Да ты... ты, — тычет она мне пальцем в грудь, — ты кретин, Кораблин.
С диким воплем, слезами и с кулаками она кинулась на меня, но я схватил ее за запястье и поднял их вверх, желая прекратить эту истерику.
— Хватит! — заорал я и резко бросил ее руки вниз.
Она замерла, смотря на меня широко открытыми глазами.
— Я признаю, что я кретин, урод и козел и очень виноват перед тобой, и я прошу прощения.
Она внимательно слушает меня, по ее щекам бегут слезы, образуя темную дорожку от туши.
— Я не могу полюбить тебя, — развел я руками, — мне всегда нравился лишь секс с тобой, но это, увы, не любовь, и не надо меня соблазнять, особенно когда я пьяный, потому что наутро, когда я стану трезв, я все равно уйду. Давай на этом поставим точку.
— Но как мне жить со своими чувствами? — хнычет она, потирая нос.
Я виновато пожал плечами.
— Жизнь сложная штука. Я думаю, такая красотка, как ты, не останется без мужского внимания.
— Егор, мы можем хотя бы остаться друзьями, — упрашивает она меня.
Я не имею права давать ей надежду.
— Нет... дружбы у нас точно не получится, ты всегда будешь выискивать мои слабые места и не перестанешь пытаться меня соблазнить.
— Все равно, козел ты, Кораблин, — произносит она с полуистеричным смехом, но утирая слезы, успокаивается и выходит из комнаты. Я следую за ней.
— Завидую я твоей... — произнесла она с сожалением, собрав вещи.
— Мой роман гораздо печальнее твоего. Я вызвал такси, а пока ты можешь привести себя в порядок в ванной комнате.
Она не отказалась от моего предложения, и через несколько минут появилась без косметики. Она казалась бледной, скромной и подавленной. Мне стало очень жаль ее, ведь я такой же, как и она, — одинокий и разбитый.
— Егор, я рада что мы все выяснили, — робко произнесла она, пряча красные заплаканные глаза.
— Иди ко мне, — тихо произнес я, открывая руки для объятий.
Она несмело подошла ко мне и, положив голову мне на грудь, заплакала. Я, поглаживая ее по растрепанным волосам, просто ждал, когда она успокоится.
— Егор, это точно все? — печально спросила она.
— Да... все, Маша.
— Тогда мне нечего здесь делать. Больше не надо меня жалеть и утешать, — жестко произнесла она, резко оттолкнув меня от себя. — Это хорошо, что ты ушел из редакции.
— Колонку, которую тебе сейчас дали... Отнесись к ней серьезно, она заставляет смотреть на мир иначе.
— Прощай, Кораблин, — произнесла она тихо, подходя к двери, и на ее лице появилась лукавая улыбка.
Я подозреваю, что за маской стервы она иногда прячет глубокое переживание, например как сейчас.
Как только захлопнулась входная дверь, я почувствовал одиночество в душе и ущемленность.
«Смогу ли я когда-нибудь стать полноценным человеком?» — спросил я сам у себя стоя под прохладным душем, перекрывая горячую воду. Капли становятся все холоднее, а мне начинают нравиться эти физические страдания, за которыми я перестаю думать о душевных. Мои губы дрожат от холода, разум абсолютно трезв, и я разрешаю себе открыть горячую воду, чтобы немного согреться.
Я надел спортивное серое трико, белую майку и пошел на кухню в поисках напитка, которое сможет на время согреть мне душу.
Нажимаю на створки кухонного шкафа, они автоматически открываются, и я с надеждой пытаюсь найти что-нибудь алкогольное. Веста путается под ногами, ласково мурлыча свою любимую мелодию, выпрашивает что-нибудь вкусненькое.
— Какой я правильный стал, ни капли алкоголя в доме, — рявкнул я сам себе.
На полке в ряд стоят белые фарфоровые кружечки с золотым рисунком, которые мои родители подарили Вале на день рождения, в надежде, что я передам ей их подарок. Я раздраженно руками смахиваю их на пол, они, ударяясь об кафель, разбиваются на мелкие кусочки.
— Для кого это все? — заорал я. — Тебя все равно нет...
Кошка в испуге убежала в другую комнату. Я беру клатч и выхожу из дома. На улице уже темно, темные тучи скрыли звезды и лунный свет. Я быстро дошел до первого супермаркета. Продавщица удивленно посмотрела на меня, охранник напрягся, вероятно, рассмотрев во мне криминальную личность. Я уверенно прошел в винный отдел и не выбирая взял с полки бутылку коньяка. Мне было все равно, что пить, лишь бы покрепче.
— В ночное время алкогольная продукция не продается, — вежливо произнесла девушка на кассе.
— Для чего же вы вообще работаете круглосуточно? — ухмыльнулся я и, открыв клатч, накинул еще одну купюру сверху. — А так?
Девушка скромно пожала плечами, поглядывая на охранника, вероятно, ожидая одобрения.
— Мало? — равнодушно произнес я и накинул еще одну зеленую...
— Спасибо за покупку, — очень вежливо и сладко произнесла она, торопливо забрав деньги, спрятала их под кассу, — приходите еще.
— Обязательно... как только потребуется добавка, — съязвил я.
Не сходя с порога, я открыл бутылку и с жадностью припал к узкому горлышку. Алкоголь, обжигая горло, выбивает слезы на глазах. Состояние невесомости вернулось ко мне, и я медленно побрел к дому, продолжая припадать к бутылке. От меня шарахались редкие прохожие, а я с каждым глотком становлюсь все свободнее и счастливее.
Подул холодный ветер, и крупные капли дождя упали мне на плечи. Я встал, подняв лицо кверху и раскинув руки в разные стороны, и радовался каждой упавшей капле, вспоминая, как первый раз поцеловал Валю именно в такой дождь. От алкоголя меня пошатывало, дождь усиливался, раздался раскат грома, придавая мне трезвости и силы, и я бреду домой. Не чувствуя себя, я, мокрый, грязный, вполз в коридор квартиры и ногой захлопнул дверь. Собрав в себе оставшуюся трезвость, я сел к стене. Веста, как обычно, ласково встречала меня, думая, что я с лакомством для нее вернулся с работы.
Посмотрев на расплывчатый силуэт кошки, я сделал еще глоток коньяка, который уже имел отчетливый привкус спирта.
— Ты вот скажи-и м... мне, что я-я-я сделал не та-а-ак? — произнес я еле внятно, — я ни для кого-о-о так не расши... расшибался, как для нее-е-е. Даже когда ее не-е-ет рядом, даже после того-о-о, как она кинула меня-я-я, — распинаюсь я в жалобе перед кошкой, — я продолжаю делать все-е-е для нее.
Я замолчал, уставившись в одну точку, пытаясь собрать остатки трезвых мыслей.
— Ты сломала меня, просто взяла и меня, несгибаемого Кораблина, просто взяла и сломала напополам! — отчетливо заорал я. — Я стал идеальный даже сам для себя, в надежде, что в твоем долбанном небе что-то изменится и ты вернешься ко мне... Но нет, нет... ничего не меняется! — я продолжал громко орать, думая, что до нее донесется моя истерическая жалоба. — Зачем? Зачем ты снилась мне? Зачем ты влюбила меня в себя? Зачем? Зачем? Будь все проклято, я не хочу так жить...
Мои глаза стали влажными, и я почувствовал горькие слезы. То ли от алкоголя, то ли от накопившейся боли я заплакал как дитя, чувствуя себя при этом ничтожеством.
— А-а-а! — заорал я и бросил бутылку в стену, та разбилась, и остатки жидкости брызнули по сторонам. — Почему, Валя? Что я сделал не так? — роптал я и, не осознавая больше ничего, сполз со стены на пол, и свет для меня погас.