Глава12
Он
Пережив страх потерять ее навсегда, я трепетно прижимаю любимую к себе и не могу уснуть. Валя сладко спит, спрятав нос в моей кофте. Ярослав оказался прав: трудно смотреть на любимого человека, когда он добровольно приносит себя в жертву, а ты остаешься стоять в стороне беспомощным дураком. Венчание, может, и сохранит ее дар, но не сохранит понимание между нами, я всегда буду рваться защитить ее, она будет уверять, что ее страдание — это смысл жизни.
Я посмотрел в окно. За прозрачным тюлем видно, как на небе собираются тяжелые синие тучи. Вместе с ухудшающейся погодой на меня давит депрессивное настроение, и я продолжаю накручивать себя. Одна часть меня относится к ней как к святой и считает, что ее дар — это великий долг перед людьми, другая часть меня хочет избавить от всех мук и страданий. Эти думы затягивают меня, и я уже не столько наблюдаю за небом, сколько думаю о нас, растворяясь в грозовых тучах. Валя пошевелилась, потягиваясь, выпрямилась всем телом. Я заботливо поглаживаю ее по спине.
— Ты не ушел, — шепнула она. Ее тихий спокойный голос возвращает меня из депрессивных размышлений.
— Я бы не посмел оставить тебя в тяжелом состоянии, — я провел пальцем по большому синяку. Запекшая кровь разлилась под кожей, отражая сочетание оттенков холодной и теплой гаммы с бледно-желтой окантовкой. — Я сделал тебе больно?
— Ты не виноват, — спрятала она руку под плед. Совершенно легко села на кровать, опираясь на подушку. Я привстал за ней. — Это я попросила тебя сделать капельницу, — она прячет от меня взгляд, я раздраженно вздыхаю.
— Я должен был спросить о последствиях капельницы, я чуть тебя не угробил...
— Егор, прекрати все эти терзания, ситуация была по обстоятельствам. Да, я очень редко, но пользуюсь адреналином, — возмущается она, вставая с кровати.
Я тоже поднимаюсь вслед за ней, бережно помогая ей встать. Она упрямо отталкивает мою руку, показывая свою самостоятельность.
— Егор, я не хрупкая и до встречи с тобой справлялась с трудностями сама! — крикнула она и замерла...
Меня задели ее слова, свое разочарование я скрыл, прикрывая глаза ладонью. Мне было очень трудно смириться с тем, что все мои старания сравнили с обузой, которые я навязываю. Чувствую ее прикосновения и убираю ладонь, встречаюсь взглядом с ее большими глазами, полными сожаления и вины.
— Вчера ты изменилась в машине, ты уже в тот момент чувствовала, что...
— Я знала, что нужно оказать помощь, но не знала, что это твой папа, — робко ответила она на мой незаконченный вопрос.
— Речь ведь в доверии, ты знала, но не поделилась со мной. Ты все спланировала, убедилась, что капельница в сумке, — во мне росло возмущение, и в глубине души я пытался найти оправдание своей беспомощности.
— Если бы я рассказала тебе, то ты не поехал бы на день рождения. Я знаю, что ты пошел бы на все, чтобы оградить меня от страдания, а твой отец погиб бы потом. Тебе стало бы легче, если бы он погиб? Тебе стало бы легче жить, зная, что я могла его исцелить? — она со злостью тычет указательным пальцем мне в грудь.
— Я очень благодарен за отца, но речь идет не о нем, а о тебе, — хватаю я ее за руку.
— Егор, речь идет о том, что ты пытаешься спасти от того, от чего я не прошу спасать меня, — это мой выбор, — злится она и вырывает руку из моего захвата.
Наконец на ее лице я увидел злость, ярость, а не слезы. Действительно, в этой хрупкой ангельской девушке я не заметил настоящего бойца.
— Что за крики? — входит в комнату София и озадаченно смотрит на нас обоих.
— Все в порядке, мама! — крикнула Валя. Я предпочел молчать, только из-за уважения к своему чувству.
— Валя?..
— Мам, дай нам договорить, — повышает она голос, гневно смотря на мать.
София еще раз серьезно посмотрела на нас и, задумчиво покачав головой, вышла. Наш конфликт перерос в затяжное молчание. Мы скрыли возмущение внутри себя и не решались сделать шаг к перемирию.
— Вчера, когда мы пришли ко мне, в коридоре ты что-то хотела сказать, но не успела, — начал я первый. Румянец выдал ее стыдливость, и я понял, что она понимает, о чем я. — Скажи мне?
— Я не могу, — нервно покусывает она губы, продолжая изображать рассерженный вид.
— Разве с того момента все изменилась? Если бы мне угрожала смерть, ты равнодушно осталась стоять в стороне? — делаю шаг к ней. Она озадаченно смотрит на меня.
— Нет, я начала бы тебя спасать!
— Только потому, что ты гуманист или пацифист, и ты обязана мне помочь? — я делаю еще шаг, она растерянно смотрит на меня, просвечивая меня янтарем. Ее сердитость сменилась мягкостью, растерянностью и желанием заплакать.
— Нет, не только поэтому, — выдавила она.
— Скажи, почему ты будешь спасать меня, ведь я сделал твою жизнь трудной и запутанной? — подошел я к ней очень близко.
По прерывистому дыханию было нетрудно понять, что Валя начала плакать, подтверждая, что все вышесказанное было порывом ярости и страха.
— Я не могу равнодушно принимать тот факт, что тебе угрожает опасность, я живой человек, и есть рефлекс — закрывать собой любимого человека, если я этого не буду делать, то меня можно приравнять к скотине. Я, как и ты, иду на жертвы. Мне больно знать, что ты страдаешь физически, — произношу я и наконец-то обнимаю ее.
Она не стесняется своих слез.
— Егор, почему все так сложно? — сквозь поток слез произносит она.
Хотел бы я тоже получить ответ на этот вопрос, но вместо этого я поднимаю ее лицо и утешаю поцелуем перемирия. Нами очень быстро овладевает страсть, и я касаюсь губами ее восхитительной шеи, сладкой мочки уха с ароматами цветов. И шаг за шагом мы приближаемся к кровати.
— Валя? — раздается сначала голос Ярослава, а потом стук в дверь. Он с неловкостью опустил глаза, Валя, смахнув остатки слез с лица, сделала шаг от меня. Я, скрывая улыбку, отвернулся и встал к Ярославу спиной.
— Я вижу, что тебе лучше, — уточнил он, — завтрак готов...
Валя расслабленно выдохнула после того, как дверь хлопнула, и подошла ко мне. В ее глазах затаилась грусть, а на губах улыбка, вероятно, для меня.
— Ты не ответишь на вопрос? — произнес я, поправляя локон на лбу.
— На какой из многих? — увиливает она. Она взяла мою ладонь и прижалась к ней щекой, будто запоминая мои прикосновения.
— Что ты вчера хотела сказать мне?
— То, о чем мне сложно говорить вслух, — улыбнулась она. Я касаюсь ее лица, волос, шеи, она блаженно закрыла глаза, и слушала мои прикосновения, — Егор, мне нужно побыть одной...
— Ты меня гонишь?
— Я очень хочу, чтобы ты остался. Я запуталась. Это неделя была такой насыщенной и тяжелой, как будто всю остальную жизнь я не жила, а прохлаждалась. Мне надо подумать... — она открыла глаза. — И тебе тоже надо подумать.
Наши губы застыли в неначавшемся поцелуе. Я чувствую всем своим телом ее страдания, точно так же я не забыл про свои сомнительные размышления. Хотел бы я стать малодушным, бессовестным человеком и получить ее здесь и сейчас, одним махом решив все проблемы, но, боюсь, таким я ей не нужен.
— Ты останешься на завтрак? — неожиданно спросила она.
— Не в этот раз, — ответил я, понимая, что этот вопрос — одолжение для той половинки, которая хочет меня.
— Спасибо, — ответила она. Я бережно поцеловал ее в лоб.
— Я поработаю с бумагами и сразу к тебе, сходим куда-нибудь, — произнес я на пороге и указательным пальцем ударил по кончику ее носа. Она замерла в улыбке, а затем кинулась ко мне в объятия. Я, прижав ее к себе, поцеловал в растрепанные волосы.
— Валенька, милая, я могу не уйти, — произнес я, видя ее терзания.
— Нет, нет, все хорошо, — произнесла она, смахивая слезинку, но при этом улыбаясь. — Егор ты лучшее, что у меня есть, за это я тебе благодарна... и если я не могу признаться в своих чувствах вслух, это не значит, что их нет. Я сейчас подумаю обо всем, и мне станет лучше, — улыбается она и держит меня за руки.
— Я очень люблю тебя, — нежно ответил я на ее признания, — может, мне остаться?
— Нет, нет. Моя сентиментальность — это последствие пережитого, — добавила она, игриво приподнимая плечи.
— Я позвоню, — сказал я, продолжая прижимать ее к себе. Все внутри меня клокотало и подсказывало мне, что я должен остаться.
— Егор, иди, — произнесла она, отталкивая меня, — я прошу тебя, иди, мне тоже надо побыть одной.
— Я люблю тебя, малышка, — улыбнулся я, — я скоро вернусь и не позволю тебе плакать.
Я уже стоял за порогом, не решаясь сделать шаг к лифту, она кивала головой, поторапливая меня с уходом. В чем-то она была права, нам надо подумать, свести результаты прожитой недели. Я должен проанализировать свои действия и выяснить в чем я тороплюсь и чем давлю на нее. Она... я не знаю, о чем она будет думать, точно уверен, что будет плакать, поморщился я от безысходности.
Я поехал домой, но перед глазами стоял образ заплаканной Вали, и от ее непонятного настроения мне становилось нехорошо и подозрительно.
Дома меня встретил бодрый и веселый отец, который только и делал, что нахваливал мой выбор в девушке. Впервые за много времени нас объединило что-то особо мне дорогое. Мы сели на кухне и за кружкой чая проговорили целый час. Он мне рассказал о первой встречи с мамой, я, как маленький ребенок, с открытым ртом слушал эту историю. Его друг слезно просил составить ему компанию сходить в пединститут к его будущей девушке. Он нехотя пошел. На крыльце института стояла хрупкая девушка в белом платье с красными крупными цветами, с пышным подолом и округленными рукавами, впрочем, в то время это было супермодно.
Когда он о ней рассказывал, я задумывался, впадая в некое забытье, мечтательно воображая своих молодых родителей.
Она стояла в окружении подружек и рассказывала историю, все девчонки повально хохотали, она улыбалась и была довольна собой. Их взгляды встретились, она улыбнулась и задрала носик, делая вид, что он ей не интересен, а сама отслеживала его взглядом. Отец в любой другой раз просто прошел бы мимо, показав свою гордость, но эта девушка его покорила своей улыбкой. И он без стеснения зашел в толпу девчонок и стал рассказывать свою историю, не менее смешную, чем у нее. Девочки смеялись и кокетничали с незнакомым парнем, а она надула щеки и сложила руки на груди, недовольно притопывая каблучком. Так началась история любви моих родителей. Ради нее он совершал много безумных поступков, украл бусы в магазине и сорвал розу в городском парке, обольщая ее, залезал в окно на третий этаж ради прощального поцелуя, ходил по краю моста, доказывая свою преданность, признался в любви на асфальте перед домом. Я увидел отца в другом свете и был счастлив, что он сейчас живой и со мной.
От обсуждения своих любимых женщин мы перешли к рабочим вопросам. У него было много идей и большие надежды на меня, и это было очень кстати, учитывая, какие обязанности возложил на меня Николай Петрович. Я пообещал отцу, что подумаю над его проектом и внесу свои предложения, на что отец вдохновенно улыбнулся.
Я зашел в свою комнату, она показалась мне пустой и одинокой. На покрывале пятно крови напоминало мне о трагедии, которая чуть не произошла. Я устал себя терзать мыслями, от них нет толку. Нужно жить чувствами, интуицией и надеждой.
Посмотрел на телефон, с момента расставание прошло чуть больше часа, и я решил дать моей девочке еще время подумать, поплакать и пострадать, а после я поеду ее утешать. Сейчас, чтобы отвлечься от тупых, затягивающих мыслей, я опрокидываю коробку с письмами, образуя на столе кучу разноцветного бумажного хаоса. Беру первое попавшее письмо, вскрываю небольшой серый конверт и начинаю читать.
«Дорогая редакция! Хочу поделиться жизненным опытом. У меня пил муж, соседка посоветовала мне обратиться к бабушке из соседней деревни. Я уговорила мужа, мы поехали. Бабка долго шептала что-то над головой мужа, потом дала травы позаваривать. Я регулярно заваривала, муж пил эту траву и пьет по сей день, алкоголь больше не принимает...»
— Чушь какая, — произнес я, откидывая письмо в мусорную корзину, — если все было так просто, то в нашей стране не осталось бы ни одного пьяницы.
«У меня муж ушел к другой женщине, потом вернулся и стал жаловаться, что по-прежнему меня любит, но какая-то сила тянет его к другой. Я пошла к ясновидящей, которая сказала, что на муже очень сильный приворот. Долгое время она лечила мужа по фотографии, через месяц после этого он вернулся ко мне...»
Это письмо, я отправляю туда же, куда и первое, и долго пытаюсь уложить в голове то, что прочитал.
«Я потомственная ведьма и хочу сказать, что можно очень легко отомстить своим врагам. Один раз напугаешь, а в другой раз будут бояться. Предлагаю сделать куклу из воска...»
Дальше идет описание этой куклы. У меня волосы встали дыбом от прочитанного, ведь оказывается, что любой умелец может смастерить такую куклу и сделать с человеком все, что вздумается. Это письмо не просто нужно выбросить, а превратить его в пепел, чтобы никто и никогда не узнал, с какой легкостью можно мстить своим врагам.
Я сделал паузу и налил себе кружку горячего душистого кофе, чтобы привести мысли в порядок.
«Я гадала на Рождество и в зеркале увидела образ незнакомого мужчины. Через полгода я познакомилась с мужчиной, в точности похожим на тот образ. Мы встречались год, а сейчас я выхожу за него замуж и очень счастлива. Раньше я не верила в мистику, но факты заставляют меня поверить в чудо...»
— До встречи с Валей я тоже не верил в мистику, — ухмыльнулся я сам себе.
Вспомнив о ней, я почувствовал тревогу и решил позвонить. Она не берет трубку, я не представляю, что скрывается за этими длинными и безответными гудками: может, она спит или готовится к работе, а может, пошла в душ и не слышит, что я ей звоню.
Я принялся работать дальше, читая весь этот ужас, просто недоумевал. Люди странные, вместо того, чтобы устно выразить свое недовольство, они тайно наводят порчи, чтобы завоевать чью-то симпатию, они делают привороты, а чтобы не идти к врачу, они совершают немыслимые обряды. Что из всего этого правда, а что плод больного воображения?
Следующие письмо поразило меня до глубины души.
«Вы мне можете не верить, я бы тоже в это не поверил, если бы не пережил сам. В нашем подъезде жила баба, она давно овдовела и жила одна. Я жалел ее, где с сантехникой помогу, где гвоздь вобью, люстру повешу, но могу поклясться, что никаких намеков я ей не давал, помогал чисто по-соседски. Она чаем меня напоит, то покормить меня хочет, я всегда думал, что это чисто из благодарности. Мы с женой дружно жили, она меня не ревновала. Даже шутя говорила, что с нее не убудет, если я раз в месяц доброе дело сделаю и помогу соседке. Как-то в пороге жена нашла иголку, потом скрещенные иголки, перед порогом клочки волос, мы подумали, что кто-то глупо шутит. Хотя у меня были мысли руки оторвать этим шутникам, но все замялось само собой. В нашей семье начались скандалы, просто на пустом месте. Моя любимая жена начала меня раздражать, когда она смеялась, меня бросало в дрожь, стало бесить, когда она жует или просто сопит. Когда я не сдерживал свои раздражения, я стал цепляться к ней, она с ответным скандалом, и доходило до того, что я готов был ударить ее, занося руку над ее головой, какая-то сила останавливала меня. В один из таких моментов я выбежал из квартиры, и навстречу мне шла соседка и пригласила в гости для утешения. Она мне рюмочку, другую, я больше захмелел не от водки, а от горя, в котором пребывал, а проснулся я в кровати с соседкой. Было ужасно стыдно, хотел вернуться к жене, а эта стерва ужом вилась вокруг меня, она уже распустила слух. Я пришел домой, жена плакала и орала, я в ответ на нее собрал самые бранные слова. А в душе люблю ее, но сам себя не узнаю. И ухожу к этой стерве, ненавижу ее всем сердцем, но какая-то сила манит меня к ней, и я, хмельной, оказываюсь в ее постели. Снова иду к жене, а она мне про развод говорит, мол, не может больше так. А что я, я-то не готов разводиться, надеясь вернуть свою прежнюю семью. Весь дом обсуждает нас, на меня пальцем тычут, мол, какую золотую девку променял, было бы на что. Я согласен с ними, рад бы вернуться, да ноги не идут. После энного количества выпитого я решился уйти навсегда и последней рюмкой водки запил горсть таблеток. Что было — не знаю, кто был рядом со мной — не помню. Я валялся бесхозный, ненужный в пустой палате, и первая, кто ко мне пришла, была моя жена. Без упреков, без скандалов, я перед ней, как на смертном одре, исповедался. Она выслушала меня и ушла. Я подумал, что все. Но на следующий день она пришла с незнакомой женщиной, и та начала читать молитвы. Каждый день они приходили и молились, мне стало лучше. За то время, пока я был в больнице, жена продала квартиру и купила в другом районе. После выхода из больницы мы обвенчались и стали часто посещать церковь. Конечно, мы не железные, и эта история периодически всплывает между нами. Мое здоровье после отравления пошатнулось, а жена от пережитого постарела лет на десять, но мы стараемся верить друг в друга. Я хочу сказать, берегите себя, мужики, и верьте в Бога — это единственная защита от всякой твари».
Я долго приходил в себя от прочитанного. Кажется, семейное счастье такое хрупкое, а мужик в любом возрасте может стать жертвой приворота. Я вспомнил, сколько разбил сердец, и мне стало страшно, что одна из них захочет отомстить мне или совершить обряд, привязывающий меня. Мне стало жутко не по себе. Беру следующее письмо.
«Еще когда я была девушкой, мне поставили диагноз поликистоз яичников. Шанс забеременеть три процента из ста. Поначалу меня это не волновало. Учеба, карьера. Потом я встретила его, и моей любви не было границ. Он мне сделал предложение, очень красивое и романтичное. Я думала, что такое предложение может быть только в фильмах про сказочную любовь, но все же... Я должна ему была признаться, что, возможно, у нас не будет детей. Свадьба расстроилась, а я почувствовала себя немощным уродом, после я впала в депрессию. Я наблюдала за молодыми мамами, за подругами, которые выходят замуж, рожают прелестных карапузиков, и я откровенно им завидовала. Сложно быть женщиной, при этом осознавать, что ты женщина наполовину. Однажды я проходила мимо нашей городской церкви и увидела столпотворение, конец которого уходил вниз по улице до следующего квартала. Я поинтересовалась, в чем дело, мне ответили, что привезли мощи Матроны, они исполняют любые пожелания. Я никогда ни во что не верила, но желание иметь ребенка было настолько велико, что я встала в конец очереди. Десять часов на жаре, без еды и воды я стояла, ждала, и когда подошла к святым мощам, то растерялась, а сзади меня уже подгоняли другие люди, желающие увидеть чудо. В сомнениях я вышла, так не сказав Матроне своего пожелания, но что-то екнуло во мне. В последующие месяца я объехала все крупные церкви и монастыри в округе, и каждый раз просила помочь мне стать матерью. Я ждала, надежда угасала. Но однажды, проснувшись утром, я услышала тихий женский голос: "Ты достойна", — сказал он мне. Я подумала, что показалось. Через месяц своему любимому я сообщила, что у нас будет ребенок. Моему мальчику сейчас восемь лет, и я думаю, что, когда медицина бессильна, остается верить только в чудо и не сдаваться...»
«Вот про какое чудо говорила Валя», — подумал я, и в области сердца защемило. Посмотрев на часы, я понял, что мы должны были созвониться, но я так увлекся всей этой ерундистикой, что потерял счет времени. Я набираю номер, чувствую себя виноватым, поглядывая на часы.
— Малышка, извини, что долго не звонил, — произнес я в трубку.
— Э-эм, Егор , это София Вячеславовна...
— Что?..
В эту секунду мир остановился, а удары сердца участились вдвое.
София попросила меня приехать, что пугало меня и приводило в отчаяние. Не помню, как я добрался до квартиры Вали, меня трясло от волнения, мысли путались и воспроизводили самые нехорошие картинки. София, как нарочно, не дала никакого объяснения, будто хотела помучить меня. Буквально через десять минут после звонка я стоял на их пороге... Они как два молчаливых истукана застыли передо мной.
— Валя! — заорал я сходу.
— Егор, — пыталась успокоить меня София, их лица были печальными, а глаза Софии заплаканные, что еще рождало во мне большую тревогу.
— Валя...
— Егор, она ушла... — спокойно произнес Ярослав, протягивая мне белый продолговатый конверт. Я ловлю себя на мысли, что не хочу знать, что там, иначе все это станет правдой. — Вскоре после твоего ухода она собрала вещи, попрощалась с нами и уехала...
София зарыдала, закрывая лицо коричневым вязаным кардиганом.
— Простите, — шепнула она и ушла в комнату.
Ярослав продолжал стоять с протянутым письмом. Я неуверенно беру тяжелый конверт, трясущейся рукой вскрываю его.
— Я тебя оставлю, — вежливо произнес Ярослав и пошел за женой.
Вскрываю конверт, из него что-то скользнуло вниз, глухо ударяясь об пол. Поднимаю медальон, который я ей подарил, и усмехаюсь, уверяя себя, что это неправда. Из конверта я достаю тетрадный листок в клетку, в крупных заостренных буквах узнаю почерк Вали.
«Егор, мне очень сложно писать эти строки, а сказать прямо в глаза я бы вообще не решилась. В последнее время мы стали близки друг другу, и все чаще я стала задумываться о том, как может сложиться наше будущее. Ты делал намеки на что-то большее, а я желала верить, что все получится. Рядом с тобой я теряла голову и откровенно хотела предаться этой страсти и наплевать на все запреты, которыми повязали меня. С тобой я забывала о своей боли и чувствовала себя абсолютно нормальной. Ты для меня открыл новый мир, нежность, добро, заботу и самое главное — любовь. Воспоминание об этих чувствах я заберу с собой, за это тебе большое спасибо. Когда я помогла твоему отцу, я поняла, что не смогу оставить свой дар, даже ради тебя и того, что ты мне даешь. Ведь на месте твоего отца могли оказаться близкие нам люди, из-за моего эгоизма они рискуют оказаться без помощи, тогда бы я не смогла простить себя и тебя тоже. Я прошу прощения у тебя за то, что позволила этим чувством зайти так далеко. Если бы в то утро я дала отпор твоей настойчивости, то между нами ничего не было бы, и сейчас бы ты не страдал. Я причиняю тебе боль — прости. Я прошу меня забыть, а наши отношения — это нелепая ошибка. Пойми, я — незаметная тень в этом мире, и никто и никогда не должен был меня увидеть и уж тем более полюбить. В твоем сердце много любви и ласки, и я верю, что ты найдешь, кому подарить эти прекрасные чувства. Тебя окружают много любящих людей, только ты не привык обращать на них внимание, оглянись... и ты их увидишь. Не ищи меня, судьба не даст нам второго шанса, просто живи, как жил до встречи со мной.
Прощай, твоя Валя».
Сжимаю бесстрастно похрустывающий листок в кулаке, а меня наполняет неутолимая боль и неконтролируемая злость.
— Валя-я-я-я-я! — ору я на всю квартиру, не веря тому, что прочитал.
Первой в коридор выбегает София. Ее заплаканные красные глаза округлились в испуге.
Не контролируя себя, я направляюсь в комнату Вали. Мне кажется, что это глупая шутка, и она просто прячется от меня. Одернув штору, я выхожу на балкон и нахожу там укромное уютное местечко, которого раньше не видел. В дальнем углу стоит телескоп, труба которого направлена куда-то в небо, около него уместно расположено плетеное кресло-качалка, на него небрежно набросили коричневый клетчатый пушистый плед, край которого свисает прямо на пол, и сверху поставили стопку книг. Я на миг представил, как Валя прячется в этом тайном месте от каждодневной суеты и читает книгу, от прохлады кутается в коричневые кубики пледа или наблюдает за звездами, пытаясь понять законы Вселенной. Но я вспомнил о письме, и вся эта картина в сознании рассыпалась на мелкие кусочки пазла. Не теряя времени, я продолжаю искать.
Открыв шкаф, я увидел, что одежды стало очень мало: это еще раз подтверждает все мои опасения — она меня бросила. Я заглядываю под кровать, в надежде увидеть ее, но нахожу идеальную чистоту. В дверях стоит растерянная София, но я настолько одержим надеждой ее найти, что нагло прохожу мимо Софии. Беспардонно вхожу в комнату родителей. Увидев на окне коричневые, тяжелые от изобилия складок ламбрекены и такие же широкие шторы, я подумал, что за ними могут укрыться сразу несколько человек. Но, отодвинув их, я увидел широкое окно, на котором стояли раскидистые комнатные цветы в виде мини-деревьев. Я уговариваю себя, что она находится в пределах этой квартиры, продолжаю осматривать комнату, невзирая на недовольные и растерянные взгляды Софии и Ярослава. Я обнаружил еще одно место, где можно легко спрятаться. Огромное коричневое покрывало с выбитыми цветами, застилало широкую кровать. Края покрывала касались пола. Отличное место, чтобы спрятаться, но, откинув покрывало, я нахожу все ту же идеальную чистоту и разочарование.
— Валя-я-я, — ору я, — выходи!
Меня трясет в отчаянии, и я лезу с проверкой в встроенный шкаф за зеркальной дверцей, отталкиваю разноцветное белье и строгие костюмы и не нахожу ее.
— Валя-я-я, — мой голос становится хриплым. Я оглядываю ванную, осматриваю кухню, в которой абсолютно негде спрятаться, и в отчаянии выхожу в коридор. — Валя-я-я.
Ярослав подошел ко мне и положил мне руку на плечо, я ее мгновенно скинул, тогда он взял меня за плечи и впечатал в стену, крепко прижимая и не давая мне пошевелиться.
— Успокойся, мальчишка! — закричал он на меня. — Она ушла и нас тоже бросила! — продолжал он кричать, с каждым словом вдавливая меня в стену. София подскочила, схватив его за плечи, и попыталась оттащить от меня. — Если бы ты не полез со своей любовью, все было бы...
— Что было бы? — собрав все силы, я оттолкнул его.
Мы яростно прожигали друг друга взглядом, София мужественно встала между нами, рискуя попасть под удар.
— Она бы каждый день корчилась от боли и считала, как один нудный день сменится на такой же другой. Почему она должна жертвовать собой?
— Это ее миссия, — сказал он твердо, продолжая испепелять меня взглядом исподлобья.
— Это ее наказание, которое навязали ей вы, — ткнул я пальцем в них, в ответ получил ненавидящие взгляды обоих родителей. — Вы хоть раз видели ее в приступе боли?
— Э-э-э, — произнес растерянно он, а София внимательно посмотрела на мужа.
— Понятно, — нервно ухмыльнулся я, — где она может быть?
— Наверно, с Александром, но где найти его, мы не знаем, — с сожалением произнесла София, пожав плечами.
Меня невольно уколола ревность.
— Как вы можете доверять свою дочь непонятно кому?
— Слушай, ты ничего не знаешь о нашей жизни. Если она решила уйти — это ее выбор, и мы не должны ей мешать, — снова завелся Ярослав. — Валя, она особенная, она святая...
— Любому человеку, даже такому особенному, как она, нужна поддержка, иначе она просто когда-нибудь сломается. Я потрачу все свои силы, пусть на это уйдет вся моя жизнь, но я найду ее.
Их взгляды были потерянными, вряд ли мы можем понять друг друга, я подозреваю, что до появления меня им было несладко, но их жизнь хотя бы была стабильна, а после появления меня их мир перевернулся. Но мой мир тоже перевернулся после появления ее, а сейчас я лишился всего, и эти мысли с болью пульсировали у меня в голове.
— Егор, мы тебе дадим знать, если она вернется, — робко произнесла София мне вслед. Я ей неохотно кивнул и вышел из квартиры.
Мир потерял краски, словно кто-то выключил свет. Когда-то детская площадка перед ее двором была полна детей и заботливых мамочек, дети радостно галдели и смеялись, а сейчас одинокие качели тихо колышутся под ветром, редкий дождь прогнал всех детей, а серые тяжелые тучи нагоняют тоску на сердце. Задумчивый, я сел на бордюр тротуара. Вспоминая сегодняшнее утро и ее неожиданные слезы, я понял, что она прощалась со мной. Вдруг она где-то там одна в очередном приступе боли... Я с силой сжимаю пальцы в кулаки, закрыв глаза, кладу их на голову. Отчаяние и беспомощность давят меня, превращая в пресмыкающегося.
— Тебе плохо, милок? — послышался знакомый женский голос, но я настолько убит своим горем, что не обращаю внимания.
— Она мне не поверила, просто надо было немножко подождать, и жизнь бы сама расставила все по местам. Валя...
— Все пройдет — сказал тот же голос, открыв глаза, я обнаружил, что рядом никого нет. Я никак не мог вспомнить, кому принадлежит этот голос. Может, я схожу с ума? Либо вольный ветер донес до меня чью-то речь...
Одиночество стало моим союзником, а мое желание найти ее вновь стало моей навязчивой идеей. Хорошо, когда твоя заветная мечта воплощается в реальность, взобравшись на вершину своего счастья, ты вдруг по нелепой причине теряешь свою мечту — тогда наступает тьма. Как будто червяк изнутри выедает все светлое и хорошее, что было во мне, и маленькая надежда теплится в душе, и я ее старательно берегу от этого червя, который с каждым горьким днем подбирается к моей надежде. Сколько я еще протяну в этой жестокой битве самим с собой?
Она
Укутавшись в куртку, которую Егор дал мне в день первого нашего поцелуя, я думаю о нем и о своем поступке. Александр выделил для меня комнату в своем доме. Эта комната больше похожа на кабинет небольшого размера: вдоль стены стоит большой книжный шкаф, где большая часть литературы о религии, житие святых и молитвословы, и среди всего этого я нашла несколько книг из классики: Пушкина, Достоевского и Толстого. Около шкафа стоит новый письменный стол молочного цвета, стопка чистых листов бумаги и пара ручек. Может, Александр желает, чтобы я написала свою исповедь на этих листочках, просто еще не озвучил свою просьбу вслух? Так или иначе, за эту неделю я вымучена его моральным давлением и напоминанием о том, что мои помыслы были грешны. Я комочком съежилась на большой кровати, смотря на деревянное распятье на белой стене, чувствую себя беспомощной, хотя знаю, что Бог всегда рядом со мной. Перевожу взгляд на кованые цветы, которые забавно вплетены в узор дужки кровати, хочу до них дотронуться руками, но, протянув ладонь, чувствую, что замерзаю, и прячу руку в куртку. Смотрю в окно, где в небольшой щели задернутой плотной шторы проплывают тяжелые тучи.
Комната мне кажется тюрьмой, в которую меня посадили за мое преступление. Я утопаю в своей вине перед Егором, всматриваюсь в укромные местечки своей души и не могу найти утешения.
— Покажи мне правильный путь, — шепнула я, глядя на распятье.
— Валентина, — послышалось за дверью.
Я вздрогнула и быстро сняла куртку, спрятав ее в нижнем ящике комода. Нерешительно я открываю дверь.
— Я приглашаю тебя на вечернюю службу, завтра исповедь, — монотонно сказал Александр, если только бы он знал, как в данный момент на его месте я хочу видеть другого, то он бы проклял меня.
— Кто еще будет на службе?
— Только мы, я отпустил служащих домой, — мягко произнес он, и мне показалась, что в его глазах блеснули радостные искорки. Неужели ему доставляет радость моя провинность?
Я просто молчала, мне было мучительно покидать мою добровольную тюрьму, но обряд был важнее моих страданий. Через порог стоит Александр и терпеливо меня ждет. В его темно-карих глазах я увидела тревогу, которая быстро сменялась строгостью и равнодушием.
— Валя, ты думаешь о нем?
— Я не могу с вами говорить об этом, — смущенно ответила я, пряча взгляд.
— Раньше мы говорили обо всем, пока ты не встретила его. Ты уже неделю сидишь затворником в этой комнате, я понимаю, что тебе тяжело...
— Отец Александр, — настойчиво перебила его я, — просто идемте на службу.
За эту неделю Александр следил за тем, чтобы мне было комфортно, рекомендовал духовные книги, приносил еду, и я понимаю, что очень груба с ним и свожу наши разговоры до минимума. Я неоправданно зла на него, потому что именно он настоял на моем разрыве с Егором. Душой я знаю, что не Александр виноват в моей проблеме, но его бесчувственность и равнодушие отталкивает меня от него, заставляя думать, что мое горе доставляет ему радость.
Запах ладана успокаивает меня, взгляды ликов ласкают теплом и гармонией, и я понимаю, что я дома. Но глухие шаги Александра заставили меня вздрогнуть и почувствовать дискомфорт.
Он начал молитву. Высокий тягучий голос эхом разносился по всей церкви, я подхватывала его в молитве, наши голоса слились в унисон, и в этой мелодичной, похожей на песню молитве я старалась забыть, что завтра перед лицом Господа я признаюсь, что моя любовь была грехом и прелюбодеянием. Молитва увлекала меня, усыпляя сомнения и тревоги, и время незаметно прошло.
— Валентина, сегодня день твоего рождения... — осторожно начал говорить Александр.
Для меня было шоком, что впервые в жизни я забыла про этот день, который мы с радостью проводили всей семьей, отправляясь на пикник в парк. Я подумала о том, как горестно моим родителям, и сконфузилась.
— Я хотел тебя поздравить с утра и накрыть на стол, но ты соблюдаешь пост перед исповедью и причастием, поэтому позволь тебя угостить хотя бы чаем...
Он замолчал и стал ждать ответа. В нем была осторожность, видя его робость, я не понимала причины.
— Зачем? Э-э-э... извините, я хочу побыть одна... — теряюсь я в своей речи, пытаясь освободиться из-под пристального прицела его темных глаз.
—Вален... — начал он.
— Я просто хочу побыть одна. Вы хотели, чтобы я порвала с ним, я это сделала, но я не обещала, что при этом у меня будет улыбка на лице, — повысила я голос и от его назойливого внимания предалась бегству.
Стоило переступить порог комнаты, как грусть и депрессия вернулись вновь, а грудь сковало болью. Прижавшись спиной к двери, я медленно сползла вниз и обхватила колени руками. Вдруг в моем сознании стали всплывать лица людей, которым я за долгие годы помогла. В них были радость и покой, надежда и любовь, воодушевление и стремления прощать. Все тревоги и горести слетали с них, словно скорлупа, и они с благодарностью отвечают мне взглядом. Вот ради чего я должна жить, чтобы видеть, как люди меняются, обретают второй шанс на благополучную жизнь. Невзирая на свою жертву, я должна прийти в себя и начать работать, а оплакивать свою утрату я буду в свободное от работы время.
За размышлениями и угрызениями совести я не заметила, как закончилась ночь. Ранние лучи солнца пробивались через окно, озаряя всю комнату придавая ей сказочность и уют.
— Валентина, ты спишь? — послышался голос за дверью.
Я собрала в себе силы и открыла дверь. Увидев меня, Александр изменился в лице, его холодные глаза стали печальными и в то же время озадаченными, я подозреваю, что сейчас очень жалко выгляжу.
Черная ряса до пола придает ему строгий вид, на рукавах блистают красные поручи, расшитые золотом, а от шеи вдоль рясы до пола широкой полосой одета епитрахиль [Епитрахиль (греч. шея) — принадлежность богослужебного облачения священника и архиерея — длинная лента, огибающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь, спереди сшита или скреплена пуговицами, надевается поверх подризника или рясы.], которая также расшита роскошными золотыми крестами и лозой винограда. От его вида у меня невольно проснулось уважение к нему, ведь большую часть времени я его знала именно таким: духовным, статным и непоколебимым.
— Перед тем как мы пойдем на исповедь, я хочу тебе сказать, что мне жаль о происшедшем. Честно я чувствую себя монстром... — растерянно произносит он, поглаживая большой крест на груди, опустив глаза.
— Не надо, — успокаиваю его, — я добровольно пришла сюда и хочу вернуться в свою прежнюю жизнь. Все мои переживания — это внутренняя борьба с собой, и я надеюсь, что время излечит меня. Я очень прошу вас проявить терпение, потому что сейчас мне по-настоящему больно, — я говорила мягко и спокойно. Александр одобрительно кивнул мне в ответ, не произнося ни звука. Его глаза снова стали холодными и бесчувственными.
Я наблюдаю, как Александр зажигает свечи, по-хозяйски обходя каждую икону на стенах, поклонясь, крестится, затем, обойдя иконостас, он стал шептать молитву. Перекрестившись через царские ворота, он скрылся в алтаре, давая мне возможность побыть наедине с моими мыслями. С иконостаса на меня смотрят лики святых, грудь наполнилась огненной болью, что невозможно вздохнуть, хочется заплакать, но источник слез уже иссяк. Мои глаза встречаются с глазами Бога, и я чувствую, что в них упрек и негодование. Ноги подкосились, словно кто-то по ним ударил, и я встаю на колени.
— Прости, Господи, я виновата, но не могла поступить иначе. Я думала, что ты мне дал эту любовь, а это было всего лишь испытание, самое трудное и жестокое в моей жизни. Это любовь научила меня понимать людей: ревность, обида и утрата, предательство, ложь, лицемерие и многое другое — это всего лишь отражение холодного сердца, а когда твое сердце полно любовью... Я смогу научиться так жить, только молю — помоги Егору. Пусть он встретит девушку, которую сильно полюбит, и она залечит все его раны, только после этого я смогу обрести покой...
Я почувствовала, как поток холодного воздуха сквозняком прошел мимо меня, по телу побежали мелкие мурашки, а в воздухе запахло сладким ладаном.
— Ты уже приступила, похвально, — произнес Александр, который показался из дверей.
В руке на длинной цепочке он держал кадило, из которого шел тонкой змейкой дымок, наполняя все вокруг приятным запахом ладана. Я, смущаясь, поднялась с колен. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, но, не дождавшись от меня ответа, Александр повернулся к иконостасу и высоким голосом затянул молитву. Понимая, что близится мой час откровения, я начала трястись от волнения. Зная, что должна просить прощения у Бога, я еще осознавала, что Александр узнает, насколько я опустилась по его представлениям. Я очень хотела убежать далеко отсюда, потеряться среди тысячи людей, чтобы никто не смог заглянуть мне в душу.
— Ты готова? — обернувшись, произнес Александр. В отличие от меня он был спокоен. Я тяжело вздохнула и подошла к нему поближе. — Не смотри на меня, так тебе будет легче, — посоветовал он и по-доброму улыбнулся, поддержав меня.
Одобрительно кивнув, я посмотрела на икону Христа, желая получить хоть какую-нибудь весточку, которая облегчит мое страдание.
— Прости меня Господи, я... — я онемела и посмотрела на Александра, в его взгляде таилось любопытство, а я начала робеть еще больше.
— Смелей... — произнес он.
— Я повстречала парня, и он мне стал очень дорог... — воспоминания захлестнули меня, и я замолчала. Александр терпеливо ждал. — Я... я не понимаю, в чем мой грех?
Александр недовольно свел брови и вздохнул.
— Валентина, тебя влекло к нему? — спросил он строго.
— Да, — шепнула я.
— В мыслях ты желала большего? — продолжал он давить на меня.
— Я..
— Ты вступала с ним в близость? — пытает он меня, что совершенно не по правилам исповеди.
— Нет, — произнесла я сквозь зубы и закрыла глаза, чтобы избежать его испепеляющего взгляда.
— Я не однократно видел, как ты целуешься с ним прямо на улице, просто млея от его объятий.
В его словах крылось оскорбление, унижение, я чувствовала себя падшей женщиной, которую вывели на площадь для общественного приговора. Я посмотрела в его холодные бесчувственные глаза, пытаясь найти в них хоть каплю понимания.
— Я полюбила его очень сильно и рисковала потерять свой дар. Да, мыслями я строила с ним будущее, мечтая о нормальной жизни: о браке и материнстве, но я сохранила свой дар, предавая мечту...
— Этот грех называется прелюбодеянием, ты согласна со мной? — шепотом, но настойчиво, спросил он.
— Да! — крикнула я и услышала свой голос, отраженный от стен, и свечи перед иконами задрожали. Меня переполняла боль от потери и сожаления, от своей безысходности, — Я понесла свое наказание, прошу, хватит пытать меня. Мне больно...
Мои глаза наполнились слезами, и от бессилия я опустилась на колени. Александр подошел ко мне ближе, опустившись, взял меня за руки. Меня пронзило неприязнью, но он с заботой посмотрел на меня и потянул, заставляя подняться.
— Опусти голову, — сказал он, положив свою большую ладонь мне на затылок, я невольно склонилась.
Александр положил епитрахиль мне на голову, под тяжелой тканью я почувствовала, как мне становится легче, и даю волю слезам.
— Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит ти, чадо Валентины ... — произносит он молитву, а я продолжаю рыдать и из-за своих слез не слышу продолжения молитвы.
Дальше все происходит как по наитию, Александр осеняет мою голову крестным знамениям, я целую крест и евангелие, еще раз подтверждая свою вину в прелюбодеянии.
— Теперь готовимся к причастию, — мягко произнес Александр. В его взгляде мелькает забота, но он быстро ее скрывает за строгостью и отдаленностью, словно в нем умещалось два человека. Впрочем, в данный момент меня это мало интересовало, я хотела быстрее закончить обряд, надеясь, что он меня освободит от моей боли.
Я пригубила вино, и оно обожгло мне горло, вкусила пресную просфору и почувствовала, как Господь стал ко мне ближе. Покорно поцеловав руку Александра, я благодарно поклонилась иконе Иисуса Христа и поспешила выйти из церкви.
— Теперь все кончено, — шептала я себе под нос.
— Валентина...
Я обернулась и увидела, как Александр быстро идет ко мне. На его лице было явное сочувствие. Я, обхватив себя руками, нетерпеливо его ждала, а мысленно хотела оказаться в уединенном месте.
— Ты куда? — спросил он, пытаясь отдышаться после шага. — Ты...
— Я не уйду, просто хочу побыть одна. Хочу собраться с мыслями, я ведь сделала все, как вы меня просили.
— С завтрашнего дня ты можешь приступить к работе, ты прошла исповедь, и теперь ты чиста.
— Приятно это слышать, — произнесла я с ухмылкой. Каким надо быть бесчувственным человеком, чтобы любовь называть грязью. — Я пойду?
— Все в порядке? — произнес он и схватил меня за руку, что стало для меня неожиданностью. Меня наполнили воспоминания о ласковых прикосновениях Егора, которые так не похожи на прикосновения Александра, я резко одернула руку. В лице Александра была растерянность, а я вспыхнула гневом.
— Прости, — шепнул он, — я просто хотел убедиться, что ты в порядке, — пытается он оправдаться.
— Я справлюсь. Не надо больше так делать, никогда, — настойчиво сказала я и впервые в жизни увидела, как Александра робко опустил голову, словно теперь я была его наставником.
— Хорошо, — кивнул он виновато.
— Ответьте, предать мечту — это грех?
Он растерянно приподнял плечи. Я знала, что за его озадаченным взглядом есть ответ на данный вопрос, только они нарушать все его назидания, поэтому он предпочел молчать.
— Что ж, вам лучше идти по своим делам, — вежливо произнесла я, он одобрительно кивнул головой, развернулся и пошел обратно в церковь.
Я еще некоторое время провожала его взглядом. Подойдя к высокой массивной деревянной двери церкви, он оглянулся, и наши взгляды встретились. В этот момент я почувствовала знакомое тепло и хотела ошибиться в его намереньях, он улыбнулся мне, и в ту же секунду посмотрел на меня холодным равнодушным взглядом.
За домиком Александра была небольшая тропинка, по которой практически никто не ходит. По узенькой тропке я шла вглубь леса, мне бы очень хотелось потеряться в лесной чаще, но за последние годы в долгих раздумьях я исходила вдоль и поперек этот лес, поэтому заблудиться в нем было невозможно. Я свернула с тропинки вбок и пробиралась сквозь густые ветки рядом стоящих деревьев. Тонкие веточки соскальзывали с пальцев и ударяли мне в лицо. Не замечая боли, я шла к забытому мною убежищу. Через полчаса бесконечного блуждания, вся исцарапанная ветками, я вышла на небольшую поляну — это было то самое место. Удивительно, как средь непроходимой чащи сохранилась нетронутая деревьями ровная полянка, она была точно такой, когда я ее видела в последний раз. Сочная густая зелень, среди которой рассыпались маленькие желтые цветочки, перемешанные с синими колокольчиками, в редких местах виднелись сухие ветки, вероятно, сломанные непогодой, и прошлогодние листья. Здесь меня никто не найдет, ведь нужно быть безумцем, чтобы отправиться в непроходимый лес. Я медленно опускаюсь к земле. Мое горе меня подавляет, и я все ниже и ниже стремлюсь вниз, пока совсем не склонилась на землю. Подо мной хрустят сухие ветки и листья, впиваясь мне в ноги и живот, боль разливается повсюду, и я нахожу в ней радость, ведь это единственное, что приглушает страдание в душе.
«О-о-о, ты совсем малышка», — вспомнила я голос Егора и зарыдала. Сейчас он меня не найдет, я надежно себя спрятала от него.
— А-а-а-а! — закричала я и ударила кулаком об землю. — А-а-а-а!.. — продолжаю я кричать в отчаянии и снова бью о землю, беззащитная листва разлетается в разные стороны, сухие сучья веток режут мне руки.
«Я тебя люблю, Валя, доверься мне, я буду рядом», — слышу его голос в своей голове, и эти воспоминания просто душат меня.
— А-а-а-а! — кричу я навзрыд, с жадностью запускаю пальцы в мягкую холодную землю, загребая листву в кулаки, продолжаю кричать, выпуская на волю всю свою обиду и злость.
«Я люблю тебя, малышка... Я скоро вернусь и не позволю тебе плакать», — это последние его слова перед уходом. В изнеможении я переворачиваюсь на спину. Сквозь слезную завесу вижу, как высокие стволы деревьев соединяются пышными зелеными кронами, образуя окно в небо, по которому беззаботно плывут облака.
— Я тебя не люблю! — закричала я в небо. — Я не могу тебя любить!..
Листья деревьев шуршали от слабого порыва ветра, шепча о чем-то далеком. Я выдохнула и стала смотреть в небо. Тонкие лучи света рассеиваются, пробиваясь через плотную крону деревьев, пытаясь осветить темноту внизу леса. Пахнет сыростью и одновременно свежей травой, такая нотка прослеживается в аромате Егора. Мысли делают большой круг, я не хочу думать о нем, но что-то обязательно напомнит о том, что он был в моей жизни, и круг замкнулся.
Смотрю, как в свете яркого солнца перелетают птицы с ветки на ветку и ведут беседу в забавной трели, а внизу, где сейчас лежу я, совершенно темно. Сюда пробиваются самые тоненькие лучики света, создавая сумрак. Мои мысли, сердце, даже самое сокровенное ядро моей души, покрылось толстым махровым сумраком.
Повернув голову, я увидела перед собой большой муравейник, который совершенно чудесным образом я его не разрушила собой. В нем кипит жизнь, маленькие муравьишки с мохнатыми лапками идут строем, неся на спине какие-то белые шарики. Жаль, что я уделяла ботанике мало времени, но даже без этих знаний, я вижу, что в этом маленьком мире полно жизни. Я наблюдаю за этими маленькими существами, и мне становится спокойно, будто отпустила нить, которая резала мне пальцы от тяжелого груза. Даже во тьме есть жизнь, значит, я тоже выживу в надежде, что слабый лучик света когда-нибудь озарит мою жизнь счастьем.