часть 1
Мир знал Соника не только как героя, спасающего планету на головокружительных скоростях, но и как талантливого музыканта. Его гитара, покрытая наклейками и царапинами, была таким же продолжением его души, как и его алые кроссовки. Он играл ярко, страстно, наполняя свои песни ветром приключений и необъятным сердцем. Его друзья, да и сам Шедоу, часто наблюдали за ним, сидя у костра или на вечерних посиделках, наслаждаясь мелодиями, что лились из его рук.
Их отношения с Шедоу были такими же яркими и бескомпромиссными, как и сам Соник. Они дополняли друг друга, как инь и ян, абсолютная скорость и абсолютная форма жизни, и их любовь казалась нерушимой. До того дня, когда из-за глупой, пустяковой ссоры – о том, кто быстрее, или кто забыл чью-то годовщину, или что-то ещё настолько незначительное, что потом никто и не вспомнил – их связь оборвалась. Гордость была сильнее боли, и они разошлись, каждый по своей дороге.
Для Соника это было не просто расставание, это было падение в бездну. Он, всегда полный жизни и движения, вдруг застыл. Смех затих, бег замедлился, а гитара осталась пылиться в углу. Музыка, его отдушина и его язык, стала для него болезненным напоминанием о потерянном счастье.
Друзья, видя его состояние, лишь пожимали плечами. «Ты сам во всём виноват, Соник, не будь таким,» — говорил Наклз, уходя к своим тренировкам. Эми пыталась что-то ворчать про то, что «вот если бы он был со мной, такого бы не случилось,» но её слова лишь отталкивали. Все, кроме Тейлза. Лис не отступал. Он видел, как его лучший друг медленно угасает, и это разбивало ему сердце. Он приносил еду, пытался говорить, но Соник лишь молчал, его глаза были пусты и потухши.
Боль росла, а желание жить медленно угасало. В один особенно тёмный день Соник, не выдержав давящего одиночества и собственного бессилия, принял решение, которое могло бы стать последним. Он резал вены. Неумело, в отчаянии, но достаточно, чтобы мир вокруг него померк. Когда Тейлз нашёл его, испуганный до смерти, Соник был бледен, слаб и безразличен ко всему. Только благодаря быстрой реакции Тейлза и чуду Соник остался жив. Но после этого инцидента он стал ещё более замкнутым. Ничего не хотелось делать, никакой искры в глазах, только апатия и боль. Его запястья были обмотаны бинтами, но шрамы на душе были гораздо глубже.
Тейлз, видя, что все попытки разговоров и отвлечений бесполезны, однажды осторожно принёс гитару Соника.
— Соник, — тихо сказал он, поставив инструмент рядом с кроватью. — Может быть… просто попробуй. Не для кого-то. Для себя. Сыграй что-нибудь. Может быть, это поможет.
Соник долго смотрел на гитару, словно на чужой предмет. Его пальцы, привыкшие к струнам, чувствовали себя чужими. Но что-то в словах Тейлза, в его настойчивой, нежной заботе, заставило Соника кивнуть. Он взял гитару, прижал её к себе, и спустя долгое время его пальцы вновь коснулись струн.
Сначала это были фальшивые, дрожащие ноты, затем – несмелые аккорды. Но постепенно, боль и отчаяние, что грызли его изнутри, стали выливаться в мелодию. Он закрыл глаза, и откуда-то из глубины его измученной души начали рождаться слова, складываясь в песню, которой он дал название: «Одинокая луна».
(Медленно, меланхолично, под переборы гитары)
В ночи без звёзд, где только тени бродят,
Мой смех затих, и скорость не зовёт.
Мир стал другим, и дни тихо уходят,
Лишь пустота в груди теперь живёт.
Его голос был хриплым от неиспользования, но в нём чувствовалась такая глубина боли, что сердце Тейлза сжалось.
Одинокая луна, светишь мне из темноты,
Холод твой в моей душе, где когда-то были мы.
Одинокая луна, мой безмолвный верный друг,
Расскажи, как мне забыть этот замкнутый круг.
Струны плакали под его пальцами, а в его глазах блестели слёзы. Он пел о своём одиночестве, о потерянном свете, о том, как глупый спор разрушил его мир.
Я помню смех, и рук тепло я помню,
Как спорил громко, как легко любил.
Но глупый спор сломал всё, что построил,
И мир мой рухнул, силы все отнял. Он пел, и каждая нота, каждое слово были пропитаны отчаянием, которое он так долго держал в себе.
Я резал руки, боль свою скрывая,
Не знал, куда идти, зачем дышать.
В глазах других лишь осужденье тает,
И некому мне руку здесь подать.
Последняя строка, произнесённая с дрожью, была особенно тяжёлой, и Соник сглотнул, пытаясь сдержать подступающий ком в горле. Песня была его криком, его мольбой, его исповедью.
Ни Тейлз, ни Соник не знали, что за окном, в тени большого дуба, стоял Шедоу. Он был здесь уже несколько дней, волновался за Соника, получая обрывки информации от Тейлза, который, хоть и был другом, но не рассказывал всего. Шедоу не мог заставить себя уйти, его беспокойство за Соника было слишком сильным. Он слышал всё: и тишину, и всплеск паники Тейлза, и тревожные новости о Сонике, и наконец… эту песню.
Каждое слово «Одинокой луны» пронзало его, как острая игла. Он слышал боль Соника, его отчаяние, его чувство оставленности. Когда Соник спел про «резал руки», Шедоу побледнел, его глаза расширились от ужаса, догадываясь о настоящем смысле этой фразы. Он понял, насколько сильно Соник страдал, насколько глубоко он погрузился в бездну, и как виноват был он сам, Шедоу, отпустив его тогда, оставив его одного в этой боли.
Шедоу сжал кулаки, его тело дрожало не от холода, а от ярости – ярости на себя, на глупую гордость, на то, что не был рядом. Он слушал последние ноты, которые затихли в тишине, оставляя после себя лишь давящую пустоту. Он видел, как Соник опустил голову на гитару, и из его плеч вырвался беззвучный всхлип.
В этот момент для Шедоу всё стало ясно. Он не мог больше оставаться в тени. Он должен был что-то сделать.