35
Примечания:
Не могу сказать, что глава будет интересной. Скорее - психологической и эмоционально тяжелой. В любом случае, приятного прочтения💔
Арсений следит за сползающими по запотевшему стеклу автомобиля хлопьями снега и вздыхает, закусывая губы, будто пытается что-то сказать, но не решается. — Арс, — первым подаёт голос Антон, мягко огладив ладонью колено Попова, и второй даже вздрагивает невольно, переводя на Шастуна расфокусированный усталый взгляд, — ты так и будешь молчать?
— Не вижу смысла в отмазках, — признаётся Арс и поспешно отворачивается, не в силах смотреть в эти наполовину осуждающие зелёные глаза. — Я не хотел, чтобы ты знал обо всём этом. — Чтобы я знал о том, что любил тебя и раньше? — невесело усмехается Антон и тоже отворачивается от Арса, скрещивая руки на груди и томно глядя на сверкающую питерскую улицу, которую заметает завывающая вьюга. — Очень здорово, браво, — цедит он и изо всех старается игнорировать тот факт, что сердце внутри грохочет подобно тысяче орудий, обливаясь кровью. Арсений ничего не отвечает на этот саркастичный выпад, понимая, как облажался. Он не знает, сможет ли Антон когда-то простить его за то, что Арсений скрывал от него правду всё это время, но, по крайней мере, очень на это надеется. Повод прятать все эти подробности у брюнета был, причём вполне очевидный. — Я думал, что травмирую тебя воспоминаниями, — слабо пытается оправдаться Попов и даже пугается немного, когда Антон резко обращает на него свой пытливый взор и сводит брови к переносице, явно недовольный таким ответом. — А тебе не кажется, — с напором интересуется Шастун, и заметно, что он прикладывает максимум усилий, чтобы голос звучал твёрдо и ровно, — что их отсутствие травмирует меня гораздо сильнее? Почему ты утаиваешь то, что мы были парой, когда учились в школе, и так бесстыже пользуешься тем, что я ни черта не помню? Арс, — его голос всё-таки начинает подрагивать, и Арсений неуверенно переплетает их пальцы, хотя Антон не сопротивляется, запрокидывая голову и разочарованно и одновременно растерянно хлопая длинными ресницами, — я думал, что ты доверяешь мне. Потому что я доверяю тебе на все сто. Потому что... — он сомневается, стоит ли это говорить, но всё-таки собирается с духом, рвано выдыхая, — потому что я... люблю тебя? Арсения словно током ударяет. У него во взоре застывает искреннее смятение, смешанное с благодарностью, и он, с трудом обратив своё внимание на поток машин, летящих им навстречу, вдыхает удушливый кислород. Антон признался в этом. Признался в том, что любит его. И от этого осознания по коже миллионы электрических зарядов пробегают, приятно жаля. Потому что кто бы что ни говорил, импульсивный поцелуй - это одно, откровенное признание в чувствах - совершенно другое. — Я тоже тебя люблю, — произносит Попов, покрепче сжимая Антоновы руки в своих, и ему очень хочется, чтобы Антон в это поверил, потому что Арсений душу наизнанку выворачивает и Шастуну вверяет. — Поверь: если б я сразу рассказал тебе жестокую правду, ты бы не стал со мной даже разговаривать... — Антон сглатывает, и у него дёргается кадык. — Я не хочу снова тебя потерять. В прошлый раз это было болезненно. Даже слишком, — Арс безрадостно хмыкает и находит в себе храбрость посмотреть в сосредоточенное лицо Шастуна и задержать на нём свой взгляд. — Я думал о тебе столько лет не для того, чтобы ты исчез за одну секунду. — Почему ты так уверен в том, что я бы не стал с тобой разговаривать? — несмело спрашивает Шастун, вырывая ладонь из хватки Попова, и начинает нервно перекручивать кольца на фалангах. На город плавно опускаются сумерки, а снег создаёт романтическую и уютную атмосферу, и единственное, чего Антону хочется, - это забраться под одеяло. И ни о чём не думать. Никогда. Вот только что-то внутреннее подсказывает ему, что его место здесь. В салоне этой машины. Рядом с Арсением. — Потому что я повёл себя тогда, как полный мудак, — на выдохе выдаёт Арсений и заводит машину, поняв, что ему нужно сконцентрироваться хотя бы на дороге, потому что собственные мысли буквально разрывают черепную коробку. — Помнишь того типа из бара? — Антон вздрагивает и кивает. — Он ещё из нашего далёкого прошлого. Если бы я мог, я убил бы его, — Арс сжимает руки на руле до побеления костяшек, и Антон слегка испуганно следит за тем, как на скулах Попова ходят желваки. — Если вкратце, то этот ублюдок домогался до тебя ещё до нашей с тобой встречи, — Шастун замирает, и в его сознании со скоростью света проносятся отвратительные, убивающие флэшбэки, — мы пересеклись с ним в Москве, ты был ужасно подавлен, даже не так - ты был в ужасе, и тебя не стоило трогать, но я... — Арсений глотает губами воздух и закусывает щёку изнутри, борясь с воспоминаниями, которые калечат его не меньше, чем Антона. — И я поцеловал тебя. Как будто мне было плевать на твоё состояние. Абсолютно. У Антона почти останавливается сердце, и его шестерёнки ржаво визжат и еле-еле двигаются. Нестерпимая боль накрывает его с головой, и ему хочется рвануть из автомобиля, хлопнуть дверью и скрыться где-нибудь во дворах, плутая во мраке и путая след. Теперь ему становится понятно, о чём говорил Арсений, когда предупреждал, что правда травмирует его. Рваные раны, которые даже зажить не успели, вскрываются заново, и Антон жмурится настолько сильно, насколько способен, и мечтает по щелчку пальцев выключиться. Цепочка внезапно возникших воспоминаний "Изнасилование - Москва - Георгий - Ощущение беспомощности - Неожиданный поцелуй" давит, заставляет задыхаться, пробирается под плоть и скручивает все органы, вынуждая мучиться, но Антон старается сохранять хотя бы видимость спокойствия, при этом вцепившись ногтями в кресло что есть мочи. — Странно, но я помню, что сам поцеловал тебя, — лишь говорит Шастун упавшим, совершенно бесцветным голосом, и Арсению его так жалко, что его начинает потряхивать. — Это было после... моего вторжения в твоё личное пространство. На дискотеке. И, признаться честно, и я сам подобного не ожидал, — он поправляет чёлку и принуждает себя на Антона не смотреть: парень сейчас настолько слаб и уязвим, что любой неаккуратный взгляд и любое, даже доброжелательное действие могут спугнуть его. — Антон, — продолжает Попов и выруливает на проспект, двигаясь к дому, в то время как Шастун сосредотачивает своё внимание на украшенных к Новому году домах и магазинах. Вот только полностью отвлечься на иллюминацию и гирлянды не выходит - слишком много мыслей и чувств обострилось разом, — я до сих пор страшно виню себя. И не могу оправдаться перед тобой. Поэтому я пойму, если ты попрощаешься со мной... — он осекается, делая вид, что упорно следит за дорогой, — навсегда. Это право за тобой. Антон обдирает губы, скусывая с них слой обветренной кожи, и тут же слизывает красную капельку крови, оставляющую мерзкое металлическое послевкусие. Наблюдает за армией людей, машин и огней, оставаясь бессловесным несколько долгих, томительных секунд. Арсений, безусловно, сделал ему больно тогда. И делает больно сейчас, посвящая его во все подробности. Но Антон знал, на что шёл. Он сам попросил об этом. И сейчас, находясь рядом с Поповым, видя его и ощущая его молчаливое присутствие, Антон понимает, что уже не сможет быть ни с кем другим, кроме него. Шрамы имеют свойство затягиваться, пусть и остаются навсегда, и со временем должно стать гораздо легче. Георгий, наученный опытом, к Антону больше не сунется - это оба парня знают наверняка. К Шастуну больше и пальцем никто не притронется, потому что Арсений, судя по всему, готов за него глотки перегрызать и драться, даже несмотря на то, что Попов чертовски печётся за собственную репутацию.
А Антон... Антон просто не представляет своей жизни без него. И не представляет без него себя. Он с Арсением связан самыми прочными нитями, он чуть ли не прикован к нему цепями, и нужно быть полнейшим идиотом, чтобы сомневаться в том, что Арсений испытывает то же самое. — Дурак, что ли? — хмурится Тоха, и Арсений удивлённо вздымает бровь, потому как забыл о том, о чём говорил до этого, ибо погрузился в собственные размышления. — Придумал тоже - попрощаться навсегда, — Антон фыркает и нерешительно дёргает уголками губ, — с ума что ли сошёл? — Только благодаря тебе, — парирует Арсений, чуть усмехаясь и, кажется, даже веселея, — ведь ты такой головокружительный, — он замечает боковым зрением, что Шастун смущается, и радуется тому, что нелепый комплимент сработал, как надо. — Просто... — он серьёзнеет, уже подъезжая к родному району. — Знаешь... Я бы всё понял. Со мной сложно. И тогда было, и сейчас. Я не могу этого отрицать, — он стучит по рулю в кожаной обивке и, пропустив пару машин, заворачивает на знакомую улицу. — Ты сам понимаешь, какой невероятный у меня "имидж" для прессы, — он показывает пальцами кавычки, — особенно после того случая с убийством. Я грязный, испорченный, у меня миллион проблем с семьёй и бизнесом. Я плохой отец, плохой друг, — он опускает взгляд и выставляет ладонь вперёд, не позволяя Антону себя перебить. — Где гарантия, что я буду хорошим парнем для тебя? Ты только обожжёшься... Антон, собиравшийся опровергнуть всю эту тираду самобичевания, захлопывает рот и пялится на Попова так, словно тот его, как минимум, обидел и, как максимум, предал. Шастун даже не может сообразить, почему Арсений отзывается о себе так нелестно и чуть ли не ненавидит себя за всё содеянное. — Арс, это ошибки молодости, которые бывают у всех, — потерянно шепчет Антон, выражая своё негодование, когда машина останавливается у подъезда Арсения. — Тем более, как ты можешь осуждать себя за то, чего ты не делал? Это я сейчас про Киржикова, разумеется. Да и в том, что Лёня попал в детдом, ты не виноват ни капли. — Я виню себя не за это, — поясняет Арсений, сгребая в кучу какие-то документы из бардачка, и кивком головы показывает Антону, чтобы тот покинул салон. Зимний воздух слегка отрезвляет, и у Арсения даже на миг перестаёт гудеть голова, когда он подставляет ледяному ветру распахнутую грудную клетку. — Я виню себя за то, что не с умел с этим справиться. За то, что вёл праздную жизнь с беспорядочными половыми связями, которая и привела меня к этому всему. За то, что, вместо того чтобы спасать сына из лап опеки, стал топить горе в алкоголе. Если бы я только мог вернуться назад на несколько лет... — он быстро моргает, обращая взор в холодному, синему, совершенно беззвёздному небу, раскинувшемуся над Питером, и оно кажется ему слишком далёким и неприлично близким одновременно, — я бы всё изменил. Я прожил бы все эти моменты заново. С Лёнькой. И счастливо. Может быть, даже кота бы завели, — он улыбается каким-то своим размышлениям и шагает к собственному подъезду, через плечо оборачиваясь на Антона, который встал, как вкопанный. — Идёшь? — Давай покурим? — предлагает Антон, выуживая из кармана немного помятую пачку, и протягивает Арсению, который обычно не курит, сигарету подрагивающими то ли от мороза, то ли от переизбытка чувств пальцами. — Снова особый случай? — ухмыляется Попов, но сигарету всё-таки перенимает, чиркая зажигалкой и затягиваясь. А Антон чуть ли в лужу не расползается, потому что Арсений, чёрт возьми, помнит. Помнит о том, что Антон курит только в "особых случаях". — Ага... — он выдыхает серое облако, поднимающееся ввысь, и даже закашливается немного, на что Арсений абсолютно беззлобно глаза закатывает. — Я всё пытаюсь понять... — Шастун, зажимая сигарету между тонких пальцев, пялится в рыхлый снег под подошвами. — Ты правда считаешь, что я могу отказаться от тебя? Или что я считаю тебя мерзким? — Не совсем точная формулировка, — вяло хмыкает Арсений, выпуская дым. — Я, скорее, считаю, нет... я убеждён, что ты заслуживаешь спокойной уютной жизни. Без всех этих подводных камней, общественного осуждения, таскания по судам и преследования папарацци. Ты выглядишь, как человек, которому бы цветочную оранжерею и домик у озера, дарящий безмятежную жизнь, — Антон смеётся в голос с такого описания, потому что Арсений - чёртов поэт, который не в состоянии обойтись без этих высокопарных речей. Но он с Поповым не согласен даже на один процент. — А если я скажу, что ты не прав? И что ни один домик у озера, — он передразнивает Арсения, на что тот усмехается, в очередной раз затягиваясь, — никогда не заменит мне тебя? — у Арса внутри расползается неведомое тепло, и он с вселенской признательностью смотрит прямо Антону в глаза. — А что если я без тебя не могу? И не хочу? Что, если ты самое дорогое, что у меня есть?.. — Антон замирает, осознавая, что сказал это вслух,распотрошив собственную душу в клочья. — Даже если ты когда-то задел меня... Мы были детьми, Арс. Кто знает, что нами руководило? Уже поздно убиваться из-за этого. — Но разве ты не хочешь существовать мирно и знать, что за тобой точно не охотятся журналисты, что никто не будет караулить тебя у поворотов в попытке задать какой-нибудь вопрос, касающийся меня? Илья не соврал тебе, — Антон морщится от упоминания этого имени, как от пощёчины, и со странным ощущением принимает тот факт, что он, оказывается, никогда не любил Илью по-настоящему. Даже если верил, что любил, — когда вводил тебя в курс дела. Со мной будет очень и очень непросто, потому что вся моя жизнь - сплошной бардак, — Антон на такое заявление только плечами пожимает, будто это для него обычное дело. — А я, честно признаться, и не люблю порядок. Арсений кивает больше сам себе, чем Антону, и выкидывает ставшую бесполезной сигарету в урну. Антон следует его примеру и, расположившись напротив Арсения, кладёт обе руки тому на плечи, нежно сжимая. — Если я пообещаю тебе, что я буду бороться с тобой и сделаю всё, что в моих силах, лишь бы не дать тебе сломаться, если вдруг что-то пойдёт не так, — он произносит это на одном дыхании и внимательно следит за тем, как Арсений хлопает иссиня-чёрными в темноте двора глазами, закусывая губу, — ты мне поверишь? — Я верю тебе, даже если ты ничего не обещаешь, — искренне отвечает ему Попов и не сдерживает счастливой улыбки, когда Антон прижимается к нему и утягивает в поцелуй. Арсений чудом нащупывает ключи и буквально заталкивает Антона в подъезд.
♫ AURORA - A Dangerous Thing
I knew from the second we met, you are a dangerous flame
You are a dangerous flame
Серёжа судорожно поглядывает на время, шарится по Катиному инстаграму, в миллионный раз удостоверившись в том, что она всё-таки улетела в Испанию, и внутренне ликуя. Как же оперативно эта девушка всё решила и собралась в другую страну, покинув Россию буквально на следующий день после поступившего предложения о сотрудничестве! Матвиенко меряет непроницаемым взглядом пакет с бутылкой шампанского, устроившийся на соседнем сидении, ведёт машину одной рукой, насвистывая какую-то знакомую мелодию, которая играет на радио, и не может себе признаться в том, что аж трепещет весь.
Он понимает, как сильно он рискует, отправляясь к Позову сразу же после того, как Катя уехала, но он больше не может себя сдерживать и яро убеждает самого себя в том, что он направляется к Димке исключительно "скрасить его одиночество". Чувствует себя крысой, человеком, не заслуживающим ничего на этой планете, настоящим предателем, но пылающие в груди чувства, с каждой минутой разгорающиеся чуть ли не пожаром, мучают его и не дают повернуть назад. Он бы за Димку весь мир отдал. И будет делать всё, чтобы видеться с ним почаще и по итогу переманить его на свою сторону. Ему кажется, что Позов обманывает его, ведь не может он после всех этих совместных ночей и страстных поцелуев любить кого-то другого. Собственная любовь Матвиенко ослепляет, и он рычит сквозь зубы, осознавая, что по-хорошему он должен молча наблюдать за чужой семейной идиллией и довольствоваться тем, что Позов счастлив. Но не может принять тот факт, что Позов счастлив не с ним. Что Позов притворяется, что он рад такому исходу событий, врёт, что всё, что у него есть, - это бессмертная любовь к Добрачёвой. И как Дима только додумался до этого? Почему подумал, что может обдурить Матвиенко и обвести его вокруг пальца? Эти рассуждения подстёгивают Матвиенко, и он бесцеремонно увеличивает скорость, огибая чужие автомобили, гудящие ему вслед, и летя к Позову на всех парах. Паркуется во дворе, выскакивая из джипа, звенит алкоголем, чуть ли его не разбивая, матерится негромко и хлопает дверью, заглядывая в светящееся во тьме вечера небольшое окно на седьмом этаже. Чувствует, как нервы сплетаются в плотный морской узел, злится на свою неуверенность в себе, отряхивает снег с обуви, потоптавшись на месте, и замечает краем глаза, как подъездная дверь распахивается, и оттуда вываливается детвора. — Ребят, придержите, пожалуйста, — Матвиенко стремглав несётся к входу в заветный подъезд и благодарит мальчика с большими серыми глазами, поправляющего смешную полосатую шапку, который любезно впускает его: — Спасибо тебе. Ребёнок кивает, пожимает плечами и летит к своей компании, выкрикивая что-то нечленораздельное на современном сленге, в котором Матвиенко не особо разбирается. Серёжа вдыхает побольше воздуха, чтобы, видимо, до конца вечера хватило, вызывает лифт, внимательно следит за тем, как на подсвечивающемся красным табло сменяются циферки, и лихорадочно перебирает в пальцах ручки от бумажного пакета, чувствуя сердце, отдающееся гулкими пульсациями где-то в пятках. Матвиенко не знает, почему волнуется, как первоклассник перед линейкой, ведёт себя, как тряпка, и поступает так плохо, как не поступал никогда, но увидеть с Димой становится его первостепенной целью. И, наверное, самой необходимой. Серёжа устал, ведь без Димки он не живёт, а существует. Он соскучился. Он любит его. И это становится важнее всех законов морали и принципов. Ждать долго не приходится. Уже через пару секунд после нажатия на звонок дверь открывается, являя Серёже уставшего, явно заработавшегося Позова, который попутно напяливает очки и не сразу соображает, кто перед ним стоит, морщась то ли из-за плохого зрения, то ли спросонья. А когда до него доходит, он дёргается, отпрянув, и инерциально хватается за ручку двери, собираясь закрыть её. — Серёж, — говорит он сквозь зубы, оправляя на себе растянутую домашнюю майку, и еле сдерживается, чтобы не зевнуть в присутствии Матвиенко, - неприлично всё-таки, — я тебя не ждал. Сейчас не самое подходящее время, поэтому... — Поз, харе ломаться, — Серёжа, собрав в кулак всю свою смелость, искусно протискивается в проход и достаёт из бумажного пакета бутылку игристого, тряся ей перед лицом парня в очках, который скрещивает руки на груди и приподнимает одну бровь в непонятках. — И что это может значить? — То, что мне не с кем выпить, — заявляет Матвиенко и глядит в упор на человека, который последнюю пару лет заменяет ему кислород. — Тем более повод есть. — И какой же? — всё так же недоверчиво интересуется Позов. Не нравится ему это всё. Даже интуиция отчаянно бьётся на задворках сознания, вопя о том, что это происходит неспроста. Дима давно понял, что Серёжа для него взрывоопасен, а потому и подпускать его к себе близко он больше не намерен. Обожжётся иначе. — Душевные раны пришёл ко мне залечивать? Если это так, то не стоит. У меня ещё куча дел, теперь на мне вся квартира, включая уборку и готовку, поэтому... Стой-ка, — он замирает, сосредоточенно изучая невозмутимое лицо Матвиенко пытливым взором, — а как ты понял, что квартира пуста? — Несложно было догадаться, — хмыкает Матвиенко, заранее готовый к этому провокационному вопросу. У него всё продумано наперёд - в таких ситуациях прокалываться нельзя. — У Кати в инстаграме - барселонский аэропорт и истории с пальмами, а я, вроде, пока не совсем отупел. Дим, ну правда, — он указывает на бутылку и протягивает её Диме, который пялится на неё так, словно впервые видит шампанское, но всё же послушно, сам не понимая, что им движет, перенимает её из Серёжиных рук, — основание весомое. Наше пиар-агентство выходит на международный уровень. Скоро с одной крупной британской компанией начнём сотрудничать, — он улыбается, говоря чистую правду, которая даже немного облегчает его состояние после потоков бесконечного вранья. — Поздравляю, — сдержанно отзывается Позов, не переставая покручивать бутылку. — Дорогое шампанское. Матвиенко, скажи начистоту, — просит он, ставя игристое на одну из полок в прихожей, и Серёжа кивает, приготовившись слушать, — тебе эту радость действительно не с кем разделить? Какого чёрта ты ко мне припёрся? — Ну смотри, — Матвиенко, потоптавшись на месте, начинает загибать пальцы, — к Маше я не пойду. Сам понимаешь, почему. Я и так с ней не особо хорошо обошёлся, — Димка угрюмо хмыкает, зная, что Серёжа способен сердце разбить кому угодно: ему даже стараться для этого не надо. — Окси занята Сурковым, у них конфетно-букетный период в полном разгаре. Попову вообще не до меня - он таскается с Шастуном, так что... — С Шастуном? — в зрачках Димки вспыхивает неподдельный интерес, и Серёжа мысленно восторгается своей находчивости. Упоминание Антона не могло не зажечь искорку любопытства в Позове. Матвиенко ведь нарочно не рассказывал ничего о Шастуне, зная, что Дима с Арсением пересекаются крайне редко, а значит, Попов не стал бы посвящать Позова, с которым они не особо близки, в подробности своей личной жизни. Серёжина идея сработала на "ура". Матвиенко даже гордится собой. Совсем немного. Самую малость. — Антон что, в Питере? Я даже не знал, — он ахает, глядя на Серёжу, который уже расшнуровывает зимние ботинки, собравшись проходить. — У них опять мутки с Арсом, — самодовольно поясняет Матвиенко, и у Димы, который старается это скрыть, на лице всё равно читаются истинная заинтригованность, рвущаяся наружу, и даже сомнение. — Да ты гонишь, — лишь отвечает парень в очках, уже не реагируя на то, что Серёжа сам распоряжается бутылкой и по-хозяйски шествует на кухню, и идёт за ним по пятам. — Быть не может. — Я их сфоткал на днях. Пока они рядом стояли, — Серёжа извлекает телефон из кармана джинсов и протягивает его Позову, который уставляется в экран и не верит в происходящее. — Они смотрят друг на друга, как щенки влюблённые, — Серёжа ухмыляется, без труда найдя штопор и откупоривая бутылку, и залезает на высокий барный стул.
il-lemonades.ru
реклама
Узнать больше
— Охуеть, — произносит Димка после минутного молчания и тщательного разглядывания Арсения и Антона, по обоим из которых он где-то в глубине души даже успел соскучиться, на что Серёжа хрипко смеётся, запрокидывая голову. — Я, как всегда, пропускаю всё самое интересное. Айтишник хренов. Дима, кажется, совершенно увлечённый, на автомате достаёт из шкафа цвета светлого дерева пару бокалов и подаёт оба Серёже, загипнотизированно таращась на то, как Матвиенко наливает в них шампанское, и пытаясь понять, когда его жизнь успела свернуть не туда. Когда он, с головой погрузившись в рутину, растерял всех друзей, о делах которых теперь узнаёт лишь случайно? Когда он, оказавшись на перекрестье путей, выбрал не Серёжу, к которому каждый его атом тянулся и который сейчас с деловитым видом расплёскивал по ёмкостям золотистую жидкость, а Катю, которой рядом с ним сейчас нет? — Можем пересечься с ребятами как-нибудь, — предлагает Матвиенко, обхватывая стебель бокала пальцами, и прослеживает за Позовым, проделывающим то же самое. — Когда они будут не заняты, естественно, — он усмехается, примерно прикидывая, когда наступит день, в который все четверо будут абсолютно свободны. С графиками Арса и Димки добиться встречи практически невозможно. — А сейчас... — он отвлекает Димку, который немножко подвис, — за дальнейшее продвижение нашего агентства! — За продвижение! — подхватывает Димка, чокаясь с Серёжей и располагаясь рядом с ним. По всей видимости, Серёжино общество - это именно то, чего Позову не хватало. Он любит Катю. Но вот незадача - Серёжу он любит тоже. Но сейчас ему плевать на то, что он находится между двух огней, потому что у Матвиенко, вроде как, действительно нет ни одного злого умысла. По крайней мере, Позову хочется так думать. Серёжа отлично справляется с ролью временного развлечения. И Дима даже не собирается винить себя за это мимолётное, но жутко правдивое мнение. Может быть, как-нибудь потом он вернётся к этим внутренним рассуждениям. Не сейчас. В конце концов, всё идёт вполне гладко. Кати нет. Серёжа просто хочет отметить важное ему событие в чьей-то компании, и Дима, в общем-то, не особо против. Тем более напиваться до беспамятства и снова изменять Добрачёвой он не намеревается. Давно пора научиться брать себя в руки в подобных обстоятельствах. Однако у шампанского совсем другие планы. Оно размаривает, заглушает разрывающуюся возгласами интуицию, расслабляет, заставляет забыться, затуманивает разум, и вслед за ним идёт другой алкоголь, который парни постепенно нарывают у Димы в мини-баре, разобщавшись на пьяную голову обо всём и ни о чём подряд. Серёжа вещает что-то про работу, сетует на то, как его изнуряет его должность, вечная беготня и контракты на тысячу страниц. Дима ругается на своих подчинённых и буквально на пальцах объясняет Матвиенко недостатки каких-то компьютерных характеристик, о которых его персонал - о Боже! - даже не задумывается. Они мимоходом обсуждают Арсения и Антона, Оксану и Лёшу, сошедшись на том, что их судьба всеми правдами и неправдами сводит, не оставляя ни одного компромисса. — Везёт же некоторым, — пьяно тянет Серёжа, практически растекаясь по поверхности барного стола и пялится на то, как Дима опрокидывает ещё одну рюмку коньяка. — И сразу очевидно становится, что люди созданы друг для друга. —Да уж, — Позов икает, пододвигает к Серёже алкоголь, и Матвиенко, несмотря на то, что в него уже не лезет, морщится, но выпивает. — Счастливые люди. — Поз, — Серёжа стеклянным взглядом чертит в воздухе какие-то незамысловатые фигуры. — А мы с тобой так же не можем? Нас же тоже судьба сводит, — Матвиенко умудряется сохранять часть бдительности, даже будучи под градусом. — Не зря же сейчас в моём окружении все такие занятые. — Серёж... — Дима покачивается, но не падает, чудом удержавшись за уголок стола. — Блять, — злится он на собственное равновесие, а точнее - на его отсутствие, и Серёжа блаженно прикрывает глаза, не в силах больше видеть этот расплывчатый мир, от которого его тошнит. — Из нас бы ничего не получилось. Мне вообще пиздец, как жаль, что я когда-то дал тебе надежду, что мы сможем... — Ты ведь любил меня раньше, — без стеснения перебивает его Серёжа, не открывая глаз. — Даже признавался в этом открыто. Куда всё это делось, Поз?.. Я ведь до сих пор люблю тебя. Дима упорно молчит, будто выдерживая театральную паузу перед каким-то сбивчивым монологом длительностью на пару часов, и вместо логичного и такого долгожданного ответа пьёт коньяк прямо из горла и вытирает губы. — Я люблю тебя, — продолжает Серёжа, наконец разыскав в себе храбрость посмотреть на Позова, который уже пошатывается из стороны в сторону, как маятник, — и знаю, что ты тоже любишь меня, но почему-то делаешь вид, будто она, — он показывает в сторону окна, явно намекая на Катю, — тебе важнее! — Да потому что с тобой трудно, Серёж, — на выдохе сознаётся Позов, и тут настаёт очередь Серёжи прильнуть к выпивке, как к спасительной соломинке. — С тобой надо шифроваться, скрываться, вести такой образ жизни, к которому я не привык... — он пьяно запинается. — Я к такому не готов. — Жалко, что ты не Антон, — пыхтит Серёжа, приподнимаясь на локтях, и испытывает сильнейшее головокружение, которое его словно напополам раздирает, как грёбанная карусель. — Тот за Арсом, походу, даже в жерло вулкана бросится, и ему всё равно на репутацию Попова. По крайней мере, это выглядит так. — Ты прав: я не Антон. И именно поэтому я себя на такое никогда не подпишу, — лишь говорит Позов и трёт подушечками пальцев хмельные глаза, не скрытые за линзами очков. — Это тяжело. — А ты предпочитаешь слишком лёгкие пути, да? Тебе надо, чтобы всё было гладко и идеально? — вспыхивает Серёжа то ли от боли, то ли от обиды, и резко, слегка накренившись, оборачивается на Позова, впиваясь в его испуганный взгляд, который такого напора не выдерживает, начиная блуждать по маленькой кухне. — Да, потому что ты проблемный, — с кристальной честностью сообщает Дима, продолжая на Серёжу не смотреть. Позов пытается пересилить, перебороть алкоголь, но тот опускает чашу моральных весов, к земле её пригвождая. — Я тебя люблю, — у Матвиенко душа падает в пропасть. — Но я никогда не буду с тобой, чего б я к тебе ни чувствовал, мне серьёзно не нужны неприятности. — Не нужны неприятности? Или не нужен я? В помещении повисает напряжённое молчание, которое даже ножом не разрежешь. Где-то на улице сигналят машины, а контролирующая город Луна намекает на то, что всем жителям Санкт-Петербурга давно пора на боковую. Какая-то пара в соседнем доме смотрит какое-то юмористическое шоу на широкой плазме, но красочные цвета телевизора превращаются и для Позова, и для Матвиенко в размытые пятна. Дима пинает ножку стола, мерно постукивая пальцами по деревянной поверхности, а Серёжа, копаясь в своих мыслях, выдёргивает из них самые открытые, откровенные, оголённые, терзающие так жестоко и беспощадно, что даже человек с пулевым ранением, погибающий от потери крови, не позавидует. — Матвиенко, тебе не понять...
il-lemonades.ru
реклама
Узнать больше
— Куда уж мне! — огрызается Серёжа. Его эта ситуация выбешивает до чёртиков, и он не знает, куда податься: то ли за людьми в окнах наблюдать, то ли за пьяно слоняющимся из угла в угол Позовым, который места себе найти не может на нервах. — Нет, выслушай, пожалуйста, — просит Дима и меняет освещение, чтобы лучи крохотных ламп, встроенных в потолок, не слишком били по уставшим глазам. — Я люблю тебя, правда, как бы я это ни отрицал перед самим собой, — он закусывает губы и зачем-то надевает очки. А потом снимает. И надевает снова, пытаясь справиться с тревожностью. Тщетно. — Наверное, алкоголь развязывает мне язык, но ты должен знать, что я люблю тебя. Но и Катю я люблю тоже, пусть и не совсем так, как тебя. Даже скучаю по ней ужасно и проклинаю эту Испанию, хоть и знаю, что она занимается любимым делом. Серёж... Я безумно хочу семью. В нормальном, привычном понимании этого слова. Хочу жену, детишек. Девочку и мальчика. Собаку хочу, — Серёжа чуть ли не скулит, тщательно пряча рвущиеся из недр эмоции. — На моря летать с ними время от времени. В школу провожать. Ржать с ними над тем, что вытворяет наш пёс. Участвовать во всех этих типичных конкурсах а-ля "Папа, мама, я". Смотреть, как они растут, и стареть вместе с Катей. Не с тобой. Матвиенко как будто под дых ударяют, расшибая об канвас ринга. Лучше бы он не приходил. Теперь весь его план оборачивается отнюдь не в его пользу и только убивает. Медленно, мучительно, кровожадно. Ни шанса на спасение не оставляя. — Лучше бы ты не приходил, — заключает Дима севшим голосом, словно видя Серёжу насквозь, и приближается к раковине, ополаскивая лицо ледяными отрезвляющими струями. Вот только не помогает. Мозги плавятся то ли под действием алкоголя, то ли из-за собственных непрекращающихся размышлений, и Дима жадно глотает воду прямо из графина, полностью осушая его. — Потому что я ничем не могу тебе помочь. — Точку ставишь, да? Чёрную жирную точку... — Матвиенко криво улыбается, убеждаясь в собственной правоте. — Только вот не получится на этот раз, Дим. Как бы ты ни старался. Я никуда от тебя не денусь, понимаешь? И Матвиенко осознаёт, насколько это всё глупо и неправильно. Он преследует Диму, как чёртов сталкер, бродит за ним, не отставая, и не даёт покоя. Даже девушку его, которая Позову небезразлична, отправил за тридевять земель, чтобы с Димой побыть. Серёжа знает, что он грёбанный эгоцентрик. Его от этого понимания чуть ли не наизнанку не выворачивает. Но по-другому он не может, потому что он, сука, за него всё готов отдать. Всё. До самой последней крупицы. Поэтому если уж идти - то до конца. Серёжа добьётся того, что Позов будет с ним, любой ценой. Даже если за это придётся всем пожертвовать. — Дим, ты прости, конечно, но... — Матвиенко вскакивает со стула, совершенно собой не владея, и в один размашистый шаг достигает Позова, потянув того на себя и заставив упереться позвоночником в кухонный гарнитур. Тот рвано выдыхает и смотрит на Серёжу полностью опьяневшими, распахнутыми от страха и предвкушения карими глазами, — но в этой игре действуют не только твои правила. Матвиенко обхватывает его лицо холодными руками, прикусывает мочку уха Позова, на что второй гортанно стонет, слабо трепыхаясь в его хватке, и наконец, исполняя свои тайные желания, накрывает чужие губы, проталкивая внутрь язык. Ему даже кажется ироничным тот факт, что в последнее время они целуются только по пьяни, но Позов, кажется, не особо против. Даже вырваться не пытается. Серёжа ощущает, как тело бьёт мелкая дрожь, как между ребёр вспыхивают фейерверки, и зарывается руками в Димкины не особо густые волосы. А Дима, вопреки всем своим красноречивым фразам о семейной идиллии с Катей, не может сопротивляться, потому что одурманенное выпивкой больное сознание и обострённые до предела чувства смешиваются в коктейль Молотова, и единственное, что остаётся Позову, - это сдавленно прохрипеть: — В спальню...
♫ Земфира - ХОЧЕШЬ?
Пожалуйста, только живи! Ты же видишь, я живу тобою. Моей огромной любви Хватит нам двоим с головою.
— Устал? — Антон вместо ответа только кивает, ставя на стол небольшой пакет с продуктами и коробку заварного чая с засушенной клубникой, который никуда не убрался. Он живёт у Арсения всего три дня, абсолютно не спеша возвращаться к Илье, но у него складывается впечатление, что он находится здесь уже целую вечность, потому что рядом с Поповым время замедлялось и превращалось в вязкое месиво, заглатывающее их обоих с головой. — Прикинь, студенты на третьем курсе - дети детьми, — он посмеивается, отодвигая стул, и снизу вверх смотрит на Арсения, который так сексуально выглядит в этой белой рубашке с закатанными рукавами и синем галстуке под цвет его глаз, что хоть сейчас на него бросайся в порыве страсти. — На партах рисуют прямо на парах. И в перерывах тоже. Уборщицы потом ругаются на меня, а я-то что?.. Арсений, просияв, улыбается загадочно во все тридцать два, но ничего не говорит, оставляя возмущённого этим Шастуна в полнейшем неведении. — И почему это у нас такой таинственный вид? — дотошно интересуется Тоха, заламывая руки в локтях, а Арсений не выдерживает и смеётся, наблюдая за ним - таким взъерошенным и домашним. — Арс, я тебя достану, если ты не признаешься. — Можно сказать, что с надписей на партах начался наш школьный роман, — он пожимает плечами, параллельно отвлекаясь на микроволновку, согревшую их ужин, и включает задним фоном на настенном телевизоре какой-то канал, транслирующий хиты двухтысячных годов. Оттуда тут же доносится голос Земфиры. Тоха пристально следит за каждым его действием и телодвижением. — Потому что я сказал, что на партах рисуют либо придурки, либо влюблённые... Странное умозаключение, — он хохочет, понимая абсурдность своих же слов. — И после этого ты нарисовал меня. — Кто бы сомневался, — фыркает Тоха, положив ногу на ногу и вслушиваясь в слова играющей песни. — Про нас поётся, — с важным видом вдруг выдаёт он и благодарно кивает Арсению, поставившему перед ним тарелку плова. — Тоже могу ради тебя убить соседей, что мешают спать. — Очень мило, — усмехается Арсений, прибавляя звук на телевизоре, и композиция Земфиры громом разносится по всей кухне. — Надеюсь, этого не произойдёт, — он ловит ответную улыбку Шастуна, коротко желает приятного аппетита и уже подносит ко рту вилку с едой, как вздрагивает от вибрации телефона и срывается в другую комнату. Антон намеренно убавляет звук песни, оставляя его на втором делении, и прислушивается к разговору Арсения с неизвестным собеседником, хоть и знает, что это, мягко говоря, не особо красиво. — Блять, правда? Они не сделают этого даже за такую сумму? — Арсений чуть ли не рычит, и Тоха вполне натурально пугается, гадая, что могло так вывести парня из себя. Клиенты? Проблемы на работе? Накладки со съёмками?.. — Пиздец. Не-не, Глеб, всё окей. Ты предпринял всё, что мог, — шепчет он, возвращаясь к Антону с самым что ни на есть жалким и обречённо. — Да, давай. Созвонимся. Может, встретимся как-нибудь. Ага. Пока.
Он, не глядя на Антона, присаживается за стол, начиная ковыряться в плове. Шастун сглатывает и осторожно кладёт ладонь на костяшки его пальцев. — Арс... — робко начинает Антон, вообще забыв о пище и о собственной усталости, лежащей на плечах тяжким грузом. — Что-то случилось? — Случилось! — рявкает Арсений, вынуждая Шастуна отпрянуть, и тут же прилагает максимум усилий, чтобы успокоиться. — Прости. Я просто в шоке. И не могу переварить информацию, которую до меня только что деликатно донесли. Антон слушает его с замиранием сердца и, как может, подбадривает взглядом, но Попов даже не удостаивает его своим вниманием, мрачно пялясь в неизвестность перед собой. — Расскажи. Пожалуйста, — Тоха поджимает губы, не прекращая оглаживать чужую руку, и Арсений, пыхтя, всё-таки постепенно отпускает свой гнев. — Вдруг я могу чем-то помочь? Или ты не доверяешь мне? — Доверяю, просто это касается твоей, — Арсений тычет ему в грудь указательным пальцем, — безопасности. Не уверен, что что-то изменится, если я объясню тебе, в чём дело, но единственное, чего я хочу, - это чтобы ты больше даже не заикался об этом всём ни перед кем, кроме меня. Понятно? — Антон активно кивает болванчиком и двигает стул в сторону Арса, прижимаясь к нему всем телом. Арсений, вздохнув, обхватывает его за торс. Нет, всё-таки с Шастуном даже глобальные проблемы кажутся совсем маленькими и незначительными. Да и дышать легче становится. — Если в двух словах, то один нелицеприятный тип - мой конкурент - очень хочет завладеть гигантской частью моего состояния и, соответственно, бизнеса, и чтобы ему помешать, мне необходимо сотрудничество с профессиональной прослушкой. Антон слушает его с покорным вниманием, иногда даже забывая моргать. — Он по-любому припрётся ко мне в офис, когда сроки начнут поджимать, и потребует долю в своей обычной угрожающей манере, и тогда нам удастся поймать его с поличным. Но... — Но? — подаёт слабый голос Антон, которого уже разморили тёплые и уютные объятия Арсения, в которых он мечтает остаться навсегда. — Но из-за моей запятнанной репутации ни одна из компаний, занимающихся этим делом, не собирается со мной работать. Я уже с пятью связался - ноль результата! — Арсений буквально негодованием давится. — Кем они, нахуй, возомнили себя? — Ч-ч-ч, не кипятись, — утешает его Антон и шкодливо целует в висок, отстраняясь и решив пораскидывать мозгами. — Других способов нет? Случайный свидетель? Диктофон? Арсений морщится, как будто съел что-то кислое, и отрицательно мотает головой. — Всё это не является прямым доказательством в суде. И это запросто можно опровергнуть. Не подтвердит же Воля сам, что это его голос на диктофонной записи. — Воля? — Антон хмурится, сводя брови к переносице, и переводит взор на Арсения. — Знакомая фамилия. — Это тоже человек из нашего совместного прошлого, — совершенно безрадостно ухмыляется Арс, всё-таки принимаясь за пищу и взглядом намекнув Антону сделать то же самое. — Но это уже несмешно. Мне кажется, я сделал всё, что было в моих силах. Против Воли не попрёшь - это та ещё змея подколодная. Антон кусает губы, пиля глазами работающий и ставший вмиг бесполезным телевизор. Он бы всё отдал, лишь бы Арсения таким загруженным и расстроенным никогда не видеть, потому что от этого зрелища душа рвётся на куски. У Попова и без того тысячи неприятностей, ему бы свои семейные проблемы решать, а приходится ещё и с фирмой разбираться. Антон вспоминает всех своих знакомых, подняв взор к потолку, будто ищет там какие-то ответы на свои многочисленные вопросы, перебирает всех, с кем он когда-либо общался, и уже разочаровывается, когда вдруг на него спускается озарение. — Арс, — сипло произносит он, и Арсений бросает на него короткий, но выразительный взгляд синих глаз. — Есть одна идея, но, боюсь, она тебе не понравится... — Шастун хрустит пальцами и, всё ещё сомневаясь в правильности своих намерений, продолжает: — Очень не понравится. — Выкладывай. Я всё равно не вижу другого выхода. Арсений выглядит расстроившимся. И опустившим руки. И Антон всё-таки решается на опасное предложение. Была не была. Всё равно ему уже нечего терять. — У Ильи есть знакомые в этой сфере, — у Попова мрачнеет, практически чернеет и без того напряжённый взор, но на настороженном лице проскальзывает искра смутной надежды. — У нас нет выбора, кроме как обратиться за помощью к нему. — И как ты себе это представляешь? — Арс хмуро хмыкает, до противного скрежета провезя вилкой по тарелке. — "Илья, вот мой парень - Арсений, посодействуй нам в одном дельце, а потом - прощай"? — Кажется, нам придётся разыграть драму... — Арсений морщит лоб, внимая речи Антона, который рассуждает обо всём абсолютно здраво и серьёзно. — И мне придётся ненадолго вернуться к Илье. И оборвать все связи с тобой, — под конец фразы у Шастуна садится голос, и он смотрит на Арсения так же бессильно, как сам Попов смотрит на него. — Я готов на это пойти, чтобы спасти тебя, — он сглатывает, и Арсений только сейчас по-настоящему осознаёт, как он благодарен этому парню, свалившемуся ему на голову в самый отвратительный период его жизни, когда всё пошло наперекосяк. — Ты думаешь, оно того стоит? — тихо спрашивает брюнет, ища в глубоких глазах Антона хоть каплю понимания, насколько бескорыстны все его действия. — Стоит этого притворства и лишений? — Стоит, — твёрдо отвечает ему Антон и тепло, хоть и немного печально улыбается. — Определённо стоит.