Путешествие в Хеллоуин

Мне тоскливо одному в незнакомом краю.

Les Pries, «Совы нежные»

В тёплом ясном свете были видны все шероховатости бумаги, каждая петелька в букве у, каждая точка над буквой ё. Да, это точно её почерк. Как может прийти письмо от самой себя? Алла повертела в руках конверт, ещё раз вгляделась в надпись чёрной гелевой ручки. Ошибки быть не может: адресат и отправитель совпадали.

Получать странные письма ей не впервой, кто-кто, а она не жаловалась. Девушка работала в почтовом отделении: посылала письма мёртвым, переводила для живых. Мало кто может прийти в себя после того, как увидит знакомые буквы или даже учует родной запах от бумаги. Как уж тут переводить само письмо? Поначалу перепуганные жители бегали к ней домой, расспрашивали, плакали и чуть ли не ползали на коленках, словом, готовы были сделать всё, чтобы Алла перевела для них послания. В конце концов, она понимала, что сама виновата, это ведь она по глупости и неосторожности рассказала соседке, как связаться с людьми «сверху». Девушка была уверена, что набожная старушка с деревянным крестиком точно не станет пробовать, да и рассказывать никому не станет — толку-то? Одно мракобесие. Но не рассчитала, как сильно старушка скучала по своей дочери, решила, мол, чем чёрт не шутит — и отправила. Ответ пришёл на следующий же день.

Город хоть и был маленьким, но Алла даже не представляла, сколько в нём живёт людей и сколько в них живёт скорби. Отправлять научились (девушка про себя думала: «Будто бы много ума надо: сказал сове имя человека — и готово»), а вот то, что приходило в ответных письмах, никто не понимал. Конечно, кроме Аллы. Не то чтобы письма ей казались ясными, и она всё понимала сразу же, совсем не так. Этот язык совсем не походил на человеческий, невозможно было даже представить, как читать эти символы; но девушке удавалось распознавать их, отделять друг от друга, и понемногу она стала запоминать руны, по почерку могла определить, о чём будет идти речь в письме. Да, приходилось вечерами сидеть над старыми книжками, выискивать значение какого-то знака в древнем словаре, но это того стоило. Пускай Алле не очень-то нравилось работать с людьми, но она видела, как меняются их лица, когда они с нетерпением (а иногда и с жадностью) выхватывали у неё готовый перевод и зачитывались желанными словами. Иногда это были девочки, потерявшие маму, иногда — мужчины, скорбящие по брату, иногда — жёны, чей муж остался жить только на фотографии в кулоне-сердечке. Сначала приходили с опаской, порой с неловкостью, опасливо озираясь, видно, думали у девушки в квартире везде развешаны пучки трав, посреди кухни стоит котёл и где-то там сотни свечей из вощины ждут своего огонька. А потом стали более открытые, весёлые даже — как-никак, Алла залазила им в душу, потому что иногда послания были настолько щепетильные, настолько личные, что нельзя было притвориться, будто ты ничего об этом человеке не знаешь. Но на самом деле, самое «магическое» в арсенале девушки — это крохотная подвеска в виде малюсенького бутылька с пробкой с непонятной зелёной жидкостью. Его подарили сто лет назад, ещё до переезда, она даже не помнила, чей это подарок.

Превращать свою квартиру в проходной двор Алле не хотелось, и вскоре к ней пришла идея: на месте старого, давно заброшенного почтового отделения, она открыла своё собственное. Перекрасила всё из тоскливого синего в тёпло-рыжий, убрала все ненужные товары, сняла старые плакаты советских времён, поставила побольше столов. А во дворе организовала что-то вроде совятни: в конце концов, именно совам она была обязана своей необычной работой. Они выступали посредниками между мирами, но как именно они попадали к мёртвым, Алла узнавать не спешила — это было уже даже не жутковато, а по-настоящему страшно. Она их любила, ласкала, постоянно покупала разные лакомства, и вскоре птицы сами привыкли к ней, принимая за свою: громко ухали, садились на плечо, не боялись брать еду из рук.

Так и проходили будни: днём на «почте» она принимала посетителей, помогала подобрать слова получше, составляла расписание отправки писем (сов было много, но далеко не все из них соглашались выполнять такую работу каждый день). А вечера она полностью посвящала переводу и иногда принимала письма, которые приходили ночью.

И когда Алла открыла окно, услышав стук клюва о стекло, когда погладила птицу и взяла конверт, когда увидела своё имя, написанное своим же почерком — сердце забилось быстрее. Получать письма от самой себя — это странно, но можно списать на глупую шутку. А вот получить письмо от себя... мёртвой? Она ведь живая. Алла почувствовала, как кровь прилила к щекам, и прижала к ним оледеневшие пальцы. Конверт лежал на кухонном столе — сова Айрих прилетела как раз в перерыв. В кружке остывал чай, в микроволновке плавился сыр на бутерброде, во рту всё ещё таяла конфетка со вкусом яблока, и впервые девушке показался сладкий вкус неуместным. Она обошла кухню два раза, села на стул. Постучала ногой. Но раз письмо пришло, значит, надо прочитать, всё-таки, она — переводчица.

С такой же нетерпеливостью и жадностью, как и её клиенты, она раскрыла конверт и вытащила сложенный вдвое лист. Бумага была тонкая, как из детского набора для аппликаций. На тусклом жёлтом фоне написано четверостишие самым обычным, человеческим, понятным языком:

В кукольном домике жить стало проще:
Здесь ты не ведьма, ты — фея-помощник.
Думаешь, выйдет спрятаться в ящик?
Слушай сову. Отправляйся с ней в чащу.

Алла перевернула листок. Пусто.

Пускай она была мастером перевода, толковала по десять-двадцать писем в день, научилась разбираться в самых сложных и изощрённых шифрах, простой стишок заставил её так перепугаться, что по рукам побежали мурашки. От кого это письмо? Какой ещё кукольный домик? С какой стати она прячется в ящике? И сова... Алла посмотрела на птицу, она сидела на подоконнике и доедала перепелиную печень. Слушай сову. Это именно то, чего девушка боялась. Она никогда за ними не шла, не смотрела, в какую сторону они улетают, даже думать не хотела, откуда приходят конверты. Эту работу она делала как будто с закрытыми глазами, не желая касаться таких серьёзных тайн — кто она такая? Если сова знает, куда лететь, пусть летит, живому человеку там не место.

Сова громко ухнула, видимо, в знак благодарности, но Алла подскочила на стуле, и у неё так забилось сердце, что она почувствовала ритм у себя в горле. Впервые на птицу она смотрела с опасением и страхом, а не как на доброго и мудрого проводника. Сова ухнула ещё раз, в этот раз тише, и выпучила на неё свои ярко-жёлтые глаза. На улице уже было темно, и только эти огромные глаза выделялись на фоне чёрно-синего неба. Завыл ветер.

Алла училась на чужих ошибках, знала, что нельзя пренебрегать тем, о чём тебя просят в письме. Обычно они никогда не просили о чём-то сложном, так, мелочи, которые при жизни казались важными. Посадить любимый цветок, покормить котёнка, выбросить личные дневники... Пустяки. Но если ими пренебрегали — жди чего-то плохого. Однажды клиент вместо того, чтобы выбросить любимую резинку жены, повесил её себе на руку и через пару дней, когда готовил, так промахнулся, что резанул себя по руке, и резинка порвалась, окрасилась бурой кровью. Порез долго не заживал, шрам остался жуткий, глубокий. И сколько ещё таких историй было! Алла вспоминала их все, когда надевала тонкий красный плащ, шнуровала ботинки и поворачивала ключ в замке. Всегда нужно делать то, о чём просят в письме.

Алла смотрела на сову, но идти боялась. Она оглянулась — на улице никого. Кто захочет в промозглом ноябре прогуляться в такую темень? Девушка посмотрела на своё отражение в луже: перепуганная до смерти, бледная. Айрих ухнула, призывая к действию. Алла посмотрела на дорогу, которую ей указала сова: освещённая рыжим светом фонарей улица тянулась на добрых шесть-семь километров. Но что делать? Пока она в городе, с ней ничего не случится. Из открытых окон раздавался шум телевизора, кто-то говорил по телефону, изредка проезжали машины. Алла нетвёрдым шагом пошла к дереву, на котором сидела Айрих.

Потихоньку она стала успокаиваться. Девушка шла по центральной улице, иногда попадались прохожие, а дорогу освещали вывески магазинов, фары автомобилей, гирлянды на окнах. Надо же, кто-то уже вовсю готовился к Новому году. Она засунула руки в карманы, шагая за совой. Птица каждый раз улетала всё дальше и дальше, но терпеливо ждала Аллу, иногда подгоняя уханьем.

— Аллушка! Уходите уже?

Девушка обернулась: баба Катя стояла на ступеньках магазина с авоськой в руке.

— Добрый вечер! Никуда не ухожу, гуляю просто, — соврала Алла. Баба Катя была её постоянной клиенткой: всё время переписывалась со своим мужем Лёней.

— Ну, давайте, — протянула она, — далеко не заходите. А то темнота такая!

Алла улыбнулась, ничего не отвечая, и поспешила за совой. Когда она дошла до нужного дерева, то посмотрела наверх, но Айрих не сдвинулась с места, смотря куда-то далеко. Неужели пришли? Девушка посмотрела по сторонам, но ничего, кроме детской библиотеки и автобусной остановки, вокруг не было. Она развернулась. Баба Катя всё так же стояла на ступеньках и смотрела ей вслед. К Алле снова вернулся страх, она нахохлилась и поджала губы. Голос бабушки разнёсся по улице:

— Вы сов своих не выпускайте, страшные они у вас. И не ходите за ними.

Голос её прозвучал так, будто Алла и не отходила, будто между ними не целый квартал, а всего пара шагов. Айрих громко ухнула и улетела. Девушка резко развернулась, чтобы не потерять птицу из вида. Хмыкнула себе под нос, чуя смутный укол обиды, и подумала: да вовсе не страшные они. Она ещё раз обернулась — баба Катя всё так же провожала взглядом. Алла тряхнула головой, и пошла к следующему дереву.

Хотя девушка привыкла к совам, остальным жителям до сих пор казалось странным, что они летали повсюду. Айрих перелетала с дерева на дерево, Алла, прогоняя дурные мысли, следовала за ней. Да, идти было страшно, но не пойти и ждать своей участи — ещё страшнее.

Чем дальше шла Алла, тем светлее становилось небо: там, далеко, где-то на линии горизонта, появилась тонкая оранжевая полоска. Девушка чуть нахмурилась, сжала ключи в карманах. Всë сегодня не так, неправильно, необычно. Людей на улице уже совсем не было, только где-то мяукала кошка. Алла присмотрелась: под забором частного дома сидел тот самый котëнок, которого она подкармливала с переезда. Когда чëрно-белый пушистик выбежал на «кис-кис», резкая мысль пронзила девушку: она здесь живëт уже полгода, почему котëнок не изменился? Почему он всë ещë такой маленький, что помещается на ладони? Алла напряженно переводила взгляд с маленьких ушек на короткие коготки. Почему она раньше никогда об этом не думала?

Она подняла глаза: Айрих пару мгновений смотрела ей прямо в глаза. Вдруг словно открылось второе дыхание: девушка уверенно посмотрела вперëд и твëрдым шагом направилась за проводником. Котëнок запищал во вслед, но Алла не оборачивалась. Совы в этом городе явно знали больше, чем люди.

Голубое небо скрылось за листвой, когда Алла свернула на тропинку в лес. Раньше она здесь не бывала, знала только, что иногда сюда выходят на пробежку пара еë знакомых. Звуки стихли, не было слышно ни проезжающих машин, ни лая собак, ни музыки из окон. Только едва различимые гудение и шорох листьев. Девушка останавливалась каждые пару минут. Ей стало тяжело дышать: воздух стал влажным, чуть ли не мокрым. Алла чувствовала, как покрывается испариной лоб, видела, как на плаще появляются крохотные капельки.

— Эй! — эхом раздался мужской голос.

Алла застыла на месте. Может, показалось? Она приказала себе не двигаться, но руки забились дрожью, и зуб на зуб не попадал, только не от холода: от дикого, животного страха. Она ощутила прикосновение на плече и, что есть мочи, рванула обратно.

К своему ужасу, она услышала, что кто-то бежал за ней.

— Алла, ты куда?

Дышать стало совсем невозможно, но голос взорвался перед глазами вспышкой воспоминания. Девушка постепенно остановилась, расстëгивая плащ.

— Ты тоже что ли бегаешь теперь? — Алла наконец-то увидела лицо мужчины — всего лишь Гриша, скорбящий брат. Он часто заглядывал на почту, а потом уже и в гости просто так, без повода. Они быстро подружились.

Алла выдохнула облегчëнно и прислонилась к тонкому стволу березы:

— Фу, как ты меня напугал! — она вытерла пот со лба.

— Пить будешь? — чуть виновато улыбнулся Гриша.

— Да, давай.

Отдышавшись, Алла посмотрела вверх, сквозь листву: предрассветное небо поглотило звëзды, и где-то вдалеке тянулась белая полоска, как след от самолета.

— Я, наверное, в первый раз решила выйти в лес после переезда. Думала, хотя бы тут звёзды видно, — сказала она, придумывая отговорку для своей ночной прогулки. Внутри всё кричало о том, что правду говорить нельзя.

Гриша тоже посмотрел на небо и присвистнул:

— Да ты что! Я их уж лет сорок не видел.

Девушка улыбнулась и зацепилась взглядом за яркую вышивку на куртке Гриши. Она только хотела возразить, что ему ещё и тридцати нет, но он продолжил:

— Всё жду, когда фарцовщики завезут.

— Кто? — непонимающе откликнулась Алла.

— Ну фарцовщики, крючки, они же всё, что угодно достанут, — объяснил Гриша и перевёл взгляд на девушку. — Ты бы так поздно одна не гуляла.

Алла теперь повнимательнее рассмотрела нашивку: на ней были изображены Олимпийские кольца и белыми нитками вышит год: «1980». Непроизвольно она шагнула в сторону леса.

— Да... Пойду, пожалуй.

— Точно? — усмешка пропала из Гришиного голоса, и теперь парень смотрел строго, прямо.

— Да.

Словно в подтверждение её слов над головой ухнула сова, Алла отвернулась от знакомого и широкими шагами поспешила за птицей.

Девушка вспоминала слова из стихотворения и стала повторять их про себя, как мантру: слушай сову, отправляйся с ней в чащу. Отправляйся с ней в чащу... А что дальше?

Она оказалась на небольшой полянке, воздух стал таким густым, что его можно было потрогать, по траве стелился белый туман. Алле напомнило это ингаляции, прямо как в детстве, когда... Она моргнула. Когда? Девушка не помнила. Попыталась вспоминать своё далёкое детство, но ничего, кроме маминой песни про утят, вспомнить не могла. Айрих теперь никуда не спешила, она села на плечо девушки и клювом прикоснулась к щеке. Но Алла не обратила на неё внимания, только резким движением дёрнула плечом — и птица улетела. Вдох-выдох-вдох... Где она училась? С кем дружила? Как зовут маму? Вопросы не заканчивались, воздух становился тяжелее, закружилась голова. Девушка сбросила плащ и шапку, опустилась на коленки. Она ничего не знала, ничего. Лицо было таким мокрым, что, когда первая слезинка скатилась по щеке, Алла этого не ощутила. В отчаянии она посмотрела наверх: может, это всё сон? Может, это так её наказывают за письма? Выходит, не такие они безобидные. Вторая слезинка скатилась по щеке, и девушка услышала уханье совы. Она обернулась: десятки глаз уставились на неё. Совы... Самые разные. Чёрные, белые, сизые, пятнистые... Их было так много, что ветки прогибались под их весом. «Наверное, тут они и получают письма», — подумала Алла и всё вокруг побелело, пропал даже мелкий лесной гул.

Она потеряла сознание.

Картинки проносились в голове, как будто вылетали из фотоаппарата мгновенной печати. Она не спала, но и не бодрствовала: в висках гудело, на языке — металлический привкус, и она все ещё чувствовала этот тяжелый, влажный, густой воздух, больше похожий на дым. Цепочка душила, на груди болтался кулон-бутылёк. Алла ощущала мокрую траву под шеей, сквозь бред слышала обеспокоенное уханье сов и взмахи их крыльев, но никак не могла открыть глаза. Раз за разом, когда ей казалась, что реальность уже так близко, когда она чувствовала запах сосны и видела размытое очертание своих замшевых ботинок, она снова проваливалась в сон, глаза закрывались, и не оставалось сил сопротивляться.

Было непонятно, бред это, сны или воспоминания. Вот Алла в красном платье танцует с мужчиной, вот она с папой загорает на пляже, и он натирает ей кремом спину — она даже ощутила эту вязкую, жирную смесь, — снова очнулась и попробовала открыть глаза... Не вышло. Вот мама моет посуду — как зовут ее? как зовут маму? — вот она с братом бежит наперегонки, вот она на чьей-то свадьбе, фотографируется с невестой. Большой зал, громкая музыка, пахнет цветами... Но кто все эти люди? Слово за словом, деталь за деталью, Алла вспоминала своё прошлое. До этого жизнь в городе была похожа на какой-то сырой эскиз, быструю зарисовку, а теперь ей добавляли красок, художник расставлял акценты, прорабатывал свет и тень, и наконец-то изображение стало разборчивым, объёмным.

Алла смогла открыть глаза.

Она резко села и осмотрелась: сов стало ещё больше, они были повсюду. Каждая из них смотрела на девушку, замерев, будто выжидая. Она попыталась встать, но ноги онемели, не слушались. Захотелось протянуть отчаянное «Господи!», но не получилось: видно, имя господа здесь произносить было нельзя. Алла оперлась ладонями на мокрую траву. Нашла глазами Айрих — любимую сову, оказывается. Теперь девушка вспомнила, что Айрих была с ней с самого детства, с того самого момента, как отец решил не останавливаться на голубях и завести сов.

— Что мне делать? Что мне делать? — прошептала она. Кричать не было сил.

Снова застучало в висках, и Алла услышала собственный голос будто с другой стороны. Она повторяла сама для себя: страница сто тридцать, абзац второй. Слова эхом разносились в голове, девушка не знала: слышит его только она, или он раздаётся на всё царство мёртвых. Или город мёртвых? Она убрала прилипшие ко лбу волосы и снова взглянула на птиц.

— Чем я только думала? Чем я только думала! — прохрипела она в пустоту, схватила шишку и со всей силы швырнула в сторону. Она злилась на саму себя за глупость и опрометчивость.

Через пару минут ей удалось встать.

— Страница сто тридцать, абзац второй. Так я выберусь? — Совы согласно заухали, их голоса, казалось, долетели до самого неба — если это серое полотно без солнца, звёзд и луны и вправду было небом.

Она уже точно знала, что это за книга, какой ритуал нужно выполнить, чтобы выбраться. Но названий всех трав запомнить было нельзя. Вязкий воздух отрезвил, но только в её собственных силах было вернуться обратно. А книга осталась лежать дома. Делать нечего: Алла пошла назад.

Гриша стоял посреди тропинки и курил, из кармана торчала упаковка сигарет «Ленинград». Он безмятежно выдохнул дым, оборачиваясь на звук шагов. Впервые Алла рассмотрела его лицо. Настоящее лицо. Серое, покрытое следами земли и грязи, с трупными пятнами. Лицо мëртвого человека. Алла прокляла себя за то, что была такой сильной ведьмой, за то, что смогла наслать на саму себя такой мощный морок. Как можно не заметить этого? Парень заговорил:

— Проснулась?

Алла сжала челюсти и сделала осторожный шаг назад. Ни один из мертвецов не был ей другом. И смутное воспоминание о мертвеце Грише проявлялось в сознании девушки: она вспомнила, как один раз он уже силой тащил еë куда-то. Куда? Зачем? Гриша выкинул сигарету и поднял руки, как будто сдавался:

— Не волнуйся, в этот раз я на твоей стороне.

Язык прилип к нëбу, и Алла помолчала прежде, чем задать вопрос:

— В этот раз?

— Ага, — беззаботно откликнулся Гриша, — пятый. Юбилей! Мы на тебя ставки ставим.

Он отошëл в сторону, расчистив для Аллы путь. Она прошла мимо самым быстрым шагом, задержав дыхание, стараясь не смотреть на его впавшие глаза и тëмно-бурое пятно на гимнастёрке.

Девушка вышла обратно в город. Сколько часов она провалялась в чаще? Небо стало совсем светлым, но не голубым, а светло-серым, почти белым, как будто затянутое тучами. Она поёжилась, засунула руки в карманы. Идти предстояло по той же улице, чтобы добраться до своей квартиры, достать нужную книгу и сделать ритуал. По-другому отсюда выйти не получится. Но люди — мёртвые люди — уже вышли из своих укрытий. Алла заглянула в окно продуктового: кассирша Мария Васильевна пустым взглядом смотрела в стекло. Над холодильником с колбасами и мясом летали мошки, и гнилой запах заставил Аллу снова задержать дыхание. Магазин техники, где не работал ни один телевизор и в радио ничего не раздавалось кроме помех; киоск Роспечати с глянцевыми журналами нулевых; цветочный, где были одни только кактусы — всё оставалось позади, ничему ведьма не разрешала приковать своё внимание. Всё это уже было и в первый, и во второй раз, и в третий... Здесь всё умерло. Даже не так: здесь всё мертво и никогда не было живым. Алла остановилась — в отличие от всех остальных, она была жива, — от слишком быстрой ходьбы закололо в боку. Она наклонила голову вниз, чтобы избежать взглядов: знала, точно знала, что её захотят тут оставить. Алла оперлась на коленки и глубоко дышала. Как же ей вообще в голову такое пришло? Наказывать себя вот так. Этот морок... Её ошибка непростительна, но разве этот кошмар поможет искупить вину?

Девушка закрыла глаза. В сознании снова появилась картинка, та самая, которую в «реальной» жизни прогнать из головы никак не получалась. Та самая невеста, с которой фотографировалась когда-то Алла, стояла на кладбище и пустым взглядом смотрела на вырытую могилу.

Была осень, земля под ногами превратилась в густую кашу, и в воздухе пахло дождём. Алла стояла в самом конце, после всех родственников и друзей, не знала, куда упереть свой взгляд, чтобы выглядеть, как все остальные скорбящие. Они-то не знали, отчего умер Костя. Да ещё и его трёхмесячная дочка. Девушка закусила щёку до боли, зажмурилась: вина сжирала её изнутри. Одна маленькая ошибка в ритуале, всего-то пара ненужных веточек, которые она успела заметить прежде, чем зажечь свечку. Она могла всё исправить. Но отмахнулась — значит, судьба, будь, что будет. И вот теперь она смотрит на женщину, когда-то свою подругу, которая даже не может убрать прилипшую к губам прядь волос. Кожа на лице будто натянута, глаза красные, сухие, безжизненные. Она не слышала никого. Ничьи соболезнования не могли вернуть мужа и дочь. Кристина смотрела, как опускают гроб в могилу, а Алла смотрела на неё, не в силах оторвать взгляд от того ужаса, что сотворила сама.

Ревность вскружила ей голову, и ради Кости она была готова на многое; ей казалось, что она сможет отдать всё, что угодно, лишь бы быть с ним, лишь бы запускать ладонь в его волосы, лишь бы он хотя бы ещё один раз назвал её ведьмочкой. Всё, что угодно. Он никак не подчинялся, разъярённый корил себя за плохие, неверные мысли, и его чувства — отвращение вперемешку с искусственной приворотной страстью — сводили его с ума. Но он держался. До самого конца.

Когда Алла узнала о том, что Кристина беременна, решила оставить ребёнка без отца: если она не может быть с ним, тогда его никто не заслуживает. А малышка Вика... Малышка Вика просто попалась под руку. Когда она собирала травы для ритуала, захватила слишком много. И тайно желала, чтобы всё сработало, как надо. И вот она смотрела на Кристину, лишённую всего, о чём мечтала, и это не приносило Алле ничего, кроме жгучего стыда. Девушка прикусила язык. Решение созрело почти за один день: раз она так легко отобрала чужую жизнью, так же поступит и со своей. Алла ушла с кладбища, не дожидаясь конца похоронной процессии. В голове вертелись названия нужных книг для проклятий и один и тот же вопрос: как она посмела убить ребёнка?

— Привет!

Алла открыла глаза и резко вдохнула воздух. Она всё ещё в городе мертвецов. Сфокусировала взгляд: девочка лет шести смотрела на неё с интересом. В руках — плюшевый зайка с розовым бархатным носиком. Девочка была одета в футболку со стразами и бриджи: наверное, умерла где-то в конце нулевых. Алла сморгнула навернувшиеся слёзы. На сердце стало тяжело. Может, она и не заслуживает выбраться?

— Привет. Вроде я тебя не видела раньше.

— А я писать не умею, — девочка засмеялась, — так что письма высылать не получится.

Алла охнула; во всей этой суматохе она и забыла про письма. Получается, что она посылала письма не к мёртвым, а к живым...

— Но про тебя все знают! Я научилась готовить какао, хочешь попробовать? — девочка будто застеснялась и принялась гладить зайчика, искоса поглядывая на Аллу.

— Нет, извини, я... Я очень тороплюсь, — запнувшись, сказала Алла. Девочка внушала ей ужас, и голос дрожал, пальцы сжались сами по себе. Неужели перед детьми она всегда теперь будет испытывать первобытный животный страх и чувство вины?

Плечи девочки опустились. Она всё ещё гладила игрушку, но уже не смотрела в глаза Алле. Она уже собиралась обойти её, но услышала приглушённое шмыганье. Девушка закусила щёку изнутри, проклиная всё на свете, задрала голову, чтобы слёзы не полились по щекам, и сказала:

— Хорошо. Я попробую. Только, пожалуйста, не плачь.

Но девочка уже изменила своё решение.

— Нет. Мне мама всегда говорила, что нельзя пускать незнакомых. А то они обидят, — она исподлобья метнула взгляд.

Алла присела на корточки:

— Обещаю, что я тебя не обижу. Как тебя зовут?

— Ника.

Алла сглотнула.

— Ника, честно, я тебя не обижу. Давай я быстро попробую твой какао и пойду?

Нахмуренные брови девочки разгладились, но всё ещё она не сводила напряжённого взгляда с игрушки. Наконец, она взяла Аллу за руку — её кисть такая холодная, бледная, с яркими синими венами — и повела в дом.

У Аллы не хватало терпения выслушивать детскую болтовню в кухоньке хрущёвки, но выбора не было. Пока Ника носилась то туда, то сюда и рассказывала про свою маму, девушка стучала по краю стола ногтями, трясла ногой, теребила цепочку, изучала рисунок на ковре. Вспышки воспоминаний то и дело появлялись в голове, и Алла смотрела их, как кино, не понимая, правда это или нет.

Наконец, Ника со звонким звуком поставила чашку перед гостьей. Алла без слов сделала два глотка — напиток вышел отвратительно сладким, — заставила себя улыбнуться и сказать «спасибо». Но девочка с такой гордостью смотрела на своё творенье, что ведьме стало не по себе. Она и так умерла в шесть лет, может, порадовать ребёнка хотя бы после смерти? Сделала ещё три больших глотка. Наконец, встала, дала вынужденное обещание зайти ещё как-нибудь, и, когда повернулась к Нике спиной, та заговорила:

— Алла, а ты знаешь, что значит твоё имя?

Девушка вздохнула, разворачивась в дверях.

— Нет.

— Означает «всемогущая». Но ты что-то не тянешь на всемогущую.

Ника, до этого сидевшая за столом, перебралась на маленький стульчик в прихожей, и Алла заметила на её бриджах струйки запёкшейся крови между ног. Она стыдливо отвела глаза.

— Что? Почему?

Ника помолчала. Затем улыбнулась.

— Да дура ты потому что. Тебя так легко обмануть! — она звонко рассмеялась, — Всему веришь! Один раз только, в четвертый, Грише не поверила, пришлось ему тебя силой поить.

Алла вытаращила глаза. Приложила руку к горлу. Какао... Она положила два пальца в рот.

Ника гладила зайчика.

— А я умерла в две тысячи втором. Да я тебя в два раза старше, наверное, — Ника, выпятив нижнюю губу, с отвращением смотрела на потуги Аллы вызвать рвоту. — Да не получится уже, хватит. Смотреть противно.

Она встала со стульчика и, подойдя к Алле, принялась толкать её за дверь.

— Уходи! В следующий раз мозги свои включи.

Алла оттолкнула Нику со всей силы. Та упала на спину.

— Как... Как мне отсюда выбраться? — с отчаянием воскликнула Алла. Спрашивать больше было не у кого. А какао был таким сладким, чтобы перебить вкус всех трав. И сейчас её память начнёт стираться, девушка уже это знала. Знакомые ощущения. Как-никак, она переживает это уже в пятый раз.

Ника встала.

— Да никак! Дура, зачем ты вообще здесь оказалась? — крикнула она и кинула зайца прямо в лицо ведьме. — Тут только все и ждут, чтобы ты написала живым, а они там, — она показала пальцем наверх, — ходят все перепуганные! Ты хоть думаешь, что делаешь вообще? Идиотка!

Алла сползла вниз по стене. Получается, она не только наказала саму себя, так ещё и сотни живых людей ежедневно получали какие-то знаки от мёртвых, которые их пугали.

— Как мне отсюда выбраться? — тупо повторила Алла.

— Не пить настой, — уже спокойной ответила Ника, скрестив руки на груди, — не пить настой.

— А зачем ты заставила меня его выпить?

— Проспорила.

Алла спускалась по лестнице, когда поняла, что снова закружилась голова. На языке появился горький вкус. Когда она вышла из подъезда, сразу прислонилась спиной к двери, начала жадно глотать воздух. Хотелось спать, отяжелели руки и ноги, дыхание замедлялось, в голове всё спуталось. Девушка усмехнулась: настой подействовал всего за три лестничных пролёта. Она ещё раз прислонила руку к горлу, как будто могла этим как-то исправить ошибку. Но вместо этого рука её наткнулась только на длинную цепочку с подвеской.

Подвеска. Алла распахнула глаза, открыла так широко, как только могла. Она медленным движением вытащила кулон из-под свитера. Крошечная баночка с пробковой крышкой — у неё был такой брелок на телефоне в детстве — с тёмно-зелёной жидкостью. Девушка не знала, что это, не могла вспомнить, мелькали какие-то образы, но ничего точного. Руки стали совсем тяжелыми, глаза закрывались, но усилием воли она сняла пробку и вылила содержимое себе на язык. Ведьма проглотила горькую смесь, запах лаванды что-то оживил в ней, и среди смутных воспоминаний Алла смогла выхватить нужное: это же она приготовила противоядие сама, пока помнила, что тут ей грозит опасность! Это было в четвёртый раз. Мысли путались, буквы отказывались складываться в слова, и снова всё кругом побелело, она опустилась на коленки. Последнее, что увидела Алла перед тем, как упасть — любимая сова Айрих сидела на облысевшей сосне и молча наблюдала за ней.

— Ой, милая! Ой, дорогая, что ж вы так неуклюже, — громкий голос бабы Кати вытащил Аллу из крепкого сна.

Она открыла глаза и вздохнула. Всё ещё тут, в этом проклятом мёртвом мире. Баба Катя всё бегала вокруг неё, причитала и охала. Алла оперлась на локти и уже хотела сказать ей замолчать, но в горле пересохло от слащавого какао.

— Вас как звать-то? Раньше вас и не видела!

Алла закрыла рот и медленно повернула голову на старуху. Тощая, в зелёном платке, с белой кожей. Она притворялась, что не знает Аллу.

— Алла.

— Ух, ну и имена новомодные у нас нынче!

Алла сжала челюсти и вскочила. Тупая боль пронзила коленку, вырывая стон.

— Ну куда, куда? Вы тут так брякнулись, Аллушка, что аж сознание потеряли! — снова начала причитать баба Катя. — Ба! Так это вы, наверное, квартирку-то в нашем доме снимаете? Она показала рукой на сталинку через дорогу.

Алла цокнула языком. Чёрт, всего-то триста метров не дошла, свалилась эта Ника на голову, когда не надо... Она посмотрела на бабу Катю. Мёртвое лицо, страшное, как сам дьявол, и Алла улыбнулась: это какой силы должна быть магия, чтобы этого не заметить?

— Да, наверное, да, — подыграла она.

— Ну-к давайте я вас провожу, а то невесть что ещё...

Они шли по узкому тротуару, и Алла с изумлением смотрела на вещи, которых не замечала раньше: мёртвые цветы, трупы голубей, разлетевшиеся бумажки из календаря пятидесятого года... Она улыбалась и кивала, поддерживая мнимый разговор, но на самом деле радовалась другому: в этот раз она не уснула. Она всё помнит. И Костю, и Кристину, и Нику.

Сотни мёртвых глаз провожали Аллу. Гриша проспорил свою олимпийку — отдал Наде, революционерке двадцатых. Ника со вздохом разочарования наблюдала за ними, скрипя качелей. Их единственное развлечение, единственная живая душа — Алла — в шестой раз шла по длинной аллее, чтобы занять квартиру на втором этаже. Баба Катя скажет, что до неё там жила какая-то ведьма, но пусть её это не пугает. Девушка закроет дверь, посидит месяц-другой, и снова начнёт отсылать их письма. Она снова позволит им питаться живой энергией, зачитываться жизнью, знать, что там происходит без них. Их мёртвые сердца замирали в ожидании, когда они проходили мимо её дома. У каждого была своя роль, все тут притворялись, играли в жизнь. И делать это намного веселей, когда есть хотя бы один зритель. Но теперь Алла не будет смотреть.

Она подыграет.