Глава 64
Меган подбежала к Зое, охваченная тревогой. Она обняла дочь крепко, словно боясь, что та снова исчезнет. Когда взгляд матери упал на царапину на щеке Зои, Меган тихо сказала:
— Всё будет хорошо, мы обработаем рану… Главное, чтобы ты не боялась.
Но Зоя не слышала её слов. Её взгляд был прикован к мужчине, который стоял неподалёку — к Стайлзу. Она не могла поверить, что этот человек действительно её отец. Сердце стучало так сильно, что казалось, оно вырвется из груди.
Стайлз сделал шаг к ним, осторожно, словно боясь её реакции. И тогда Зоя не выдержала. Слезы накапали на её щеки, и она бросилась ему в объятия.
— Папа… я знала…
Сквозь всхлипы шептала она.
Он обнял её так крепко, что Зоя почувствовала тепло, которого ей так давно не хватало. Его глаза блестели от слёз, и голос дрожал, когда он говорил:
— Прости, Зоя… Прости, что меня не было рядом… Я обещаю, что больше никогда не уйду.
Мгновение казалось вечностью. Вокруг стояли остальные — Рики, Питер, Кэтрин, Сабрина, Азат, Кира — и наблюдали за этим трогательным воссоединением. Питер, видя, что напряжение всё ещё велико и что Рауль и его альфы могут вернуться, тихо сказал:
— Нам нужно уходить с лагеря. Здесь небезопасно.
Все согласились. Меган держала Зою за руку, Стайлз шёл рядом с ними, осторожно поддерживая дочь. Остальные следовали за ними, ощущая облегчение и благодарность, что Зоя была в безопасности.
Город встречал их вечерним светом, и, несмотря на все испытания, впереди ещё была длинная дорога, но теперь они знали одно: вместе они сильнее любых врагов.
.................
Дом Миллеров встретил их тишиной, которая бывает только после бури.
Пахло влажной хвоей, лекарствами и пережитым страхом. В гостиной кто-то сидел на диване, кто-то стоял у стены или окна — уставшие, но живые.
Зоя всё это время молчала. Пока они шли обратно, она держалась, была сильной, кричала как банши, дралась как волчица в человеческой шкуре… Но сейчас, в безопасности, броня треснула.
Она поднялась с кресла и медленно подошла к отцу.
— Где ты был?
Её голос был тихим, но в нём звучал не вопрос… а боль.
— Почему ты не был рядом, когда я была маленькой? Когда я росла? Когда мне было страшно?
Меган отвела взгляд.
Она знала, что этот разговор однажды случится. Знала, что правда будет как нож — но молчание ранит сильнее.
Питер, Кира, Айзек, Эли, Перриш и Перриш-младший — все, кто знал историю — напряглись. Не потому, что хотели вмешаться, а потому, что знали: сейчас рушится не дом, а годы молчания.
Стайлз сел на край дивана, опустив дробовик на пол. Его руки дрожали не от усталости, а от воспоминаний. Он провёл ладонью по лицу, будто стирал с него не грязь, а прошлое.
Он посмотрел на дочь.
— Причина, по которой меня не было… началась с Лидии.
Имя повисло в воздухе как призрак.
Для Зои это было имя из тумана, но для остальных — сердцебиение ушедшей эпохи.
— Последний раз я видел её перед тем, как она пришла ко мне с предупреждением.
Продолжил он.
— Лидия сказала мне, что видит мою смерть. Не знала, от чего именно, но чувствовала её приближение. Она умоляла меня уехать как можно дальше, исчезнуть, оборвать все связи… чтобы стая выжила без меня.
Зоя опустила глаза.
Её сердце уже понимало больше, чем слова.
— Мы остались одни в тот вечер.
Стайлз говорил хрипло, но честно.
— И я не хотел уезжать, не попрощавшись по-человечески. Она тоже… боялась будущего. И тогда я сделал глупость, которая была и ошибкой, и последним теплом перед пустотой.
Мы провели одну ночь, не планируя ничего, кроме прощания.
Питер тяжело вздохнул, но не перебил. Он знал каждое слово, но слышать это вслух было всё равно тяжело.
— А утром я уехал.
Стайлз сжал кулаки.
— Не оглядываясь. Потому что если бы оглянулся — остался бы и умер тогда же.
Он поднял глаза, блестящие, живые, полные вины.
— Потом позвонил Скотт. Сказал про Ногицунэ, про воскрешение Эллисон, про смерть Дерека…
Голос отца сорвался.
— Я думал, что зло уже достигло дна. Что хуже быть не может.
Но годы спустя Лидия снова позвонила и сказала мне: "Не возвращайся в Бейкон-Хиллз. То, что убьёт нас всех, ещё живо."
Зоя слушала, не шевелясь.
— И это был Маттиас Штумпф,
Стайлз произнёс имя как приговор.
— Альфа, сильнее стаи, хитрее охотников, яростнее Ногицунэ.
Он убил всех, кого я любил. Всех, кого считал семьёй. Он не просто уничтожал — он охотился на любовь, дружбу и связь. На всё, что делало нас людьми… и монстрами одновременно.
Меган сжала аптечку в руках. Кира, стоявшая рядом, опустила голову — ведь когда-то Стайлз был частью её стаи тоже.
— Когда Лидия погибла, опеку над тобой взяла Меган, — продолжил он. — Я узнал о тебе позже. И каждый день думал: если я приеду — он найдёт тебя.
И ты потеряешь отца так же, как я потерял всех остальных.
Слеза скатилась по щеке Зои.
— Я боялся, что ты услышишь мой крик смерти раньше, чем голос жизни.
Прошептал Стайлз.
— Банши всегда слышат конец… а я хотел, чтобы ты хотя бы дольше жила без него.
Тишина стала звенящей.
— И тогда ты позвонил мне.
Стайлз посмотрел на Питера.
Питер встал. Его голос был низким и твёрдым, но с хрипом старого волка:
— Я сказал ему: «Если ты не приедешь сейчас — она умрёт без шанса на защиту. Ты её отец. Это твой бой тоже.»
Он подошёл ближе.
— И он приехал, не задавая вопросов.
Питер кивнул на Зою.
— Потому что Альфа — это не титул. Это выбор кого защищать.
Стайлз поднялся.
Зоя больше не могла держаться. Она резко вскинула голову и прошептала:
— Твои слова… как стекло. Но я рада, что это стекло живое.
И бросилась к нему в объятия.
Он поймал её, прижал к груди, и в этот раз слёзы были не только его, но и дома, и стаи, и прошлого, которое наконец было названо.
— Я здесь.
Сказал он ей в волосы.
— И теперь ты не одна банши в лесу… ты банши в стае.
Меган подошла и мягко коснулась плеча дочери:
— А теперь… давай обработаем рану. Ты можешь смотреть на героев, но не забывай про живых.
Зоя кивнула, не отпуская руки отца.
Айзек улыбнулся устало:
— Ну что, Стилinski… добро пожаловать в семейную драму альф.
Эли фыркнул:
— В Бейкон-Хиллз спокойно не бывает. Даже когда стреляют.
Кира подняла глаза и тихо сказала, глядя на дочь друга:
— Ты хотела отца… Вселенная дала тебе самого проблемного, но самого верного.
А за окном снова шумел лес.
Но теперь он звучал иначе — не как пророчество смерти, а как дыхание продолжения.