Глава 23
23 декабря 1976 года.
Поместье рода Крауч.
Констанция тихо спустилась по лестнице, направляясь к выходу. Она собиралась идти на встречу с Сириусом, но её плану сейчас было не суждено сбыться. Дорогу ей преградил отец. Бартемиус Крауч-старший, скрестив руки за спиной, остановил дочь.
Мужчина одарил её безразличным взглядом.
— Куда собралась? — ледяным тоном спросил министр.
— Подышать, — безэмоционально ответила Констанция.
— Ты никуда не пойдёшь.
— Почему? — с усмешкой спросила девушка и встала на последнюю ступень прямо перед отцом. — Неужели вы переживаете, что меня схватят Пожиратели смерти? — с хитрым прищуром добавила она.
Глаза Крауча-старшего вспыхнули яростью.
— Ты как со мной разговариваешь, дрянная девчонка?! — Бартемиус замахнулся.
Пощёчина прилетела быстро. Констанция пошатнулась, но не упала. Не то чтобы она хотела его разозлить — нет. Но, как она любила говорить: «насилие порождает насилие», «как аукнется — так и откликнется». Поэтому она всегда отвечала отцу тем тоном, каким он говорил с ней.
Не увидев желаемой реакции, Бартемиус замахнулся снова. Его глаза пылали ненавистью и нестерпимой яростью, однако руку остановил Барти.
— Отец! — раздался отрезвляюще спокойный голос Барти Крауча-младшего.
Министр вырвал руку из хватки сына и опустил её.
— А ты не вмешивайся, — холодно ответил он, но сделал шаг назад, бросив на дочь взгляд, полный ненависти. — Ты и шагу из дома не сделаешь без моего ведома. Поняла?!
Не дождавшись ответа, он направился в свой кабинет, ругаясь себе под нос.
Дождавшись, когда отец скроется в коридоре, Барти быстро подошёл к сестре и приобнял её за плечи.
— Констант, ты как? — тихо спросил он, опасаясь, что отец услышит.
— В порядке, спасибо, — с лёгкой улыбкой ответила девушка, осторожно прикасаясь к покрасневшей от удара щеке.
— Нужно лёд приложить... Иди к себе, я сейчас принесу.
Барти быстро рванул на кухню за льдом, пока Констанция, держась за поручень, поднималась в спальню.
Дойдя до комнаты, она села на край кровати. Из глаз потекли слёзы, а на губах появилась горькая ухмылка. Барти вошёл беззвучно. В руках он держал небольшой пакетик со льдом, завёрнутый в чёрное полотенце. Он сел рядом, приобнял её за плечи и, приложив лёд к щеке, с усмешкой произнёс:
— Почему ты сдачи не дала? Сестрёнка, теряешь обороты.
Девушка подняла на него насмешливый взгляд.
— Я запасную палочку в спальне оставила. Если бы я дала сдачи, он отнял бы у меня личную.
Ещё с третьего курса у Констанции было несколько одинаковых дешёвых запасных палочек, которые она подсовывала отцу, когда тот злился и хотел забрать её настоящую.
— Тоже верно. А ты, кстати, куда собиралась?
— Опыты над Блэком ставить. А что?
— Ты со своим экспериментом аккуратнее. Если кто-то узнает — сама знаешь, что будет, — напомнил Барти.
— Знаю. У меня всё под контролем.
— Как всегда, — усмехнулся парень. — Хотя, знаешь, как бы ты ни хотела признавать, но ты влюбилась.
Констанция отпрянула и вопросительно посмотрела на брата.
— Ты с ума сошёл?
— Нет. Я просто слишком хорошо тебя знаю. И я наблюдательный, в отличие от отца, например.
— Он идиот. Так старательно ловит Пожирателей смерти, что не может двоих под носом заметить. А что касается «влюблённости» — чушь полная. Я не умею любить, — холодно усмехнулась Крауч, хотя в душе понимала, что это совершенно не так.
— А вот это неправда. Как минимум ты любишь меня. Я, кстати, горжусь этой привилегией. А я люблю тебя.
— Боже, как мило. Меня сейчас стошнит.
Барти рассмеялся.
— Нет, это правда! Я бы не полез под горячую руку отца, если бы мне было ровным счётом плевать на тебя. Ты бы тоже не стала.
Констанция отвела взгляд и вздохнула, вспомнив тысячи моментов, когда в детстве защищала Барти от отца, зная, что ему — как «наследнику рода» — влетит куда больше, чем ей.
Констанция
Точно. Сколько раз я лезла в огонь, чтобы защитить этого мальчишку. Он прав — я люблю его. Но был день, когда я окончательно поняла: человеку, которого я вынуждена называть отцом, плевать на меня так же сильно, как и на Барти.
Шёл шестьдесят шестой год. Август выдался удушливым. Мне тогда было семь, Барти — шесть. У брата уже тогда был, мягко говоря, отвратительный нрав. С годами он не стал лучше — просто поумнел и набрался хитрости, а тогда... тогда он был просто ребёнком, который хотел внимания.
К отцу пришли гости. Волшебные, идеальные семьи, которые, в отличие от него, хотя бы делали вид, что вовлечены в воспитание своих детей. Мой «отец» вообще несколько лет после моего рождения делал вид, что дочери у него не существует — только наследник.
Пока гости расспрашивали нас о жизни, я, выучившая правила дома Краучей раньше, чем алфавит, отвечала сдержанно, взвешивая каждое слово. Барти же с детским энтузиазмом вываливал подробности наших будней поминутно.
Когда дверь за гостями закрылась, в доме воцарилась та самая ледяная тишина, предвещавшая бурю. Отец вызвал Барти в гостиную. Я стояла в тени лестницы, сжимая перила, и слушала, как он втаптывает брата в пол, обвиняя в «позоре семьи». А потом я увидела, как он достаёт палочку.
Всё произошло в секунду. Резкий взмах, выкрик... Я не думала — я просто сорвалась с места, закрывая собой брата.
Ярко-красная вспышка — это последнее, что я увидела перед тем, как мир захлебнулся в огне. Заклинание пронзило меня, моментально выжигая зрение. Боль была невыносимой, пульсирующей. Казалось, под веки разом насыпали битого стекла, а глаза залило кипятком. Я пыталась закричать, но веки намертво склеились, запирая меня в темноте, полной нестерпимого жжения.
В тот день я не просто приняла на себя удар — я окончательно ослепла по отношению к отцу.
Что было дальше, я не помню. Темнота и боль просто выключили сознание. Позже Барти, заикаясь от ужаса, рассказывал, что я рухнула на ковёр, не издав ни звука. На шум прибежала мама; я смутно, сквозь пелену беспамятства, помню её тихий плач и суету домовиков, которые дрожащими руками вливали мне в рот противоядие и прикладывали к глазам что-то прохладное.
Отец же... он просто ушёл. Не оборачиваясь, не сказав ни слова. Словно я была не его дочерью, а досадной помехой, случайно вставшей на траектории заклинания.
С тех пор мы с Барти, пусть и не показываем этого на людях, держимся вместе. Мы стали невидимой защитой и поддержкой друг для друга. Я ещё не раз заступалась за него, а позже и он начал платить мне той же преданностью. И пусть я не умею говорить о любви — я дорожу им, наверное, даже больше, чем собственной жизнью.
— Кстати, — начал Барти, прерывая воспоминания Констанции, — всё время забываю спросить: чей это шарф? — парень указал на аккуратно сложенный красный клетчатый шарф, лежавший на чемодане.
— А, этот... Мой «эксперимент» подогнал. Сегодня хотела вернуть, — вздохнула девушка с лёгкой усмешкой.
— Сириус? Мерлин, я уж думал, у тебя вкус пропал или ты вдруг полюбила красный. Отдам должное — тебе идёт, — с ехидной улыбкой сказал Барти.
— Я ему передам.
Барти усмехнулся.
— Кстати, как там Доркас? — перевела тему девушка.
— Доркас... Мы расстались, — чуть замялся Барти, но по его виду нельзя было сказать, что он страдает.
— Правда? Спасибо, что сказал. А то я ей собиралась рождественскую открытку отправить, — усмехнулась Крауч и встала с постели.
— Смешно. Будто ты вообще кого-то поздравляешь с Рождеством, кроме меня, мамы и Кассандры. Интересно, а Сириуса ты поздравишь?
— То, что я до сих пор не сдала его Тёмному Лорду или просто не придушила, — уже огромный подарок. К тому же я верну шарф.
— Справедливо. Ладно, иди, сделай одолжение — порадуй его своим пятиминутным визитом, — он тоже встал. — Я принесу вещи. Выйдешь через задний вход, а на ужине скажу, что ты уже спишь.
Барти хитро подмигнул и выскользнул из комнаты, не дожидаясь ответа сестры.
Через пару минут он подал ей пальто и посмеялся над тем, что она всё-таки надела шарф. Они тихо прошли по задней части дома.
— Я одного не пойму, — насмешливо прошептал Барти, — ты же сама научила меня сбегать через этот вход. Почему сегодня пошла через центральный?
— Не знаю, захотелось, — фыркнула Констанция.
Наконец они оказались перед дверью.
— Я пошла, иначе Блэк сюда припрётся.
— Иди. Только, сестрёнка, аккуратнее. А то ещё поскользнёшься — лечить тебя потом.
Констанция закатила глаза и вышла из дома. Было всего шесть вечера, но уже темнело. Её взгляд упал на чёрного лохматого пса, однако особого внимания она ему не уделила.
Крауч шла вперёд, снег сверкал в вечернем свете, а пёс следовал за ней. Констанция не обращала на него внимания. Она свернула в переулок, в конце которого начинался маггловский Лондон. Дойдя до угла, девушка вышла на оживлённую улицу. Люди спешили по своим делам, парочки обнимались и о чём-то говорили, а машины пытались обогнать друг друга.
Группа парней, шедшая навстречу Крауч, начала ей улыбаться, однако её холодный, почти насмешливый взгляд быстро отбил у них желание флиртовать.
Пёс, всё так же следовавший за ней, оскалил зубы и тихо зарычал на них, но затем быстро догнал Констанцию.
Когда девушка свернула к дому номер 16, где они должны были встретиться с Сириусом, его там не оказалось. Спустя мгновение подбежал чёрный лохматый пёс и посмотрел на неё с немым восхищением и преданностью в глазах.
Крауч не питала особой любви к бездомным животным, но что-то в его взгляде показалось ей забавным, и она шагнула к нему. К её удивлению, он не отступил — наоборот, подставил морду под ладонь. Девушка погладила его, пёс тихо заскулил.
А через секунду перед ней уже стоял не пёс, а Сириус — с самодовольной улыбкой и радостным блеском в глазах.
Девушка не скрыла лёгкого удивления, но её лицо быстро вернуло привычное безразличие.
— Я всегда знала, что ты пёс блохастый. Сегодня ты это подтвердил.
— Признай, душа моя, ты рада меня видеть, — его взгляд опустился на её шею, где был его шарф.
Девушка закатила глаза.
— Ты невыносим, псина блохастая, — фыркнула она.
— Душа моя, ты не в настроении? — с ухмылкой спросил Сириус.
— Блэк, скажи на милость, зачем ты меня сюда пригласил? С Рождеством поздравить?
— Ты расстроена тем, что это был не просто милый пёсик, а я?
— В виде псины ты мне нравишься больше.
— Тогда я буду твоим верным псом, душа моя.
— Скажи честно, Блэк, ты надо мной издеваешься? — устало спросила она.
— Нет. Я тебя люблю, — спокойно ответил он.
Констант вздохнула — напряжение между ними спало.
— За что ты свалился на мою голову, напомни, пожалуйста?
— За всё самое прекрасное, душа моя.
— Ладно. Я, кстати, хотела вернуть тебе шарф. Признаю, он мне тогда помог, — с лёгкой иронией сказала она и начала его снимать.
Однако Блэк остановил её.
— Оставь себе, прошу, — тихо сказал он, глядя ей в глаза с такой мольбой, что даже сердце Констанции на секунду сбилось.
— Что ж, ладно. Пусть моя милость будет тебе подарком на Рождество.
Сириус широко улыбнулся и резко обнял её. Констанция пошатнулась, но спустя несколько неловких секунд ответила на объятие.
— Душа моя, это лучший подарок в моей собачьей жизни, — усмехнулся он и, отстранившись, взял её за руку. — Пойдём. Магглы умеют устраивать рождественские ярмарки — не отличишь от наших!
— Очень сомневаюсь... но допустим, — с улыбкой ответила она, а затем вдруг ухмыльнулась. — Веди меня, любимый.
— Называй меня так чаще, душа моя, мне нравится— Блэк довольно улыбнулся, словно щенок, которому дали вкусное лакомство.
Пара вышла из-за угла и направилась по тротуару к ярмарке, которая находилась в соседнем квартале. Вокруг стояли дома, ярко украшенные к предстоящему празднику. Люди шли, улыбаясь и поздравляя друг друга с наступающим Рождеством; некоторые собирались группами и пели рождественские песни.
Констанции вся эта суета казалась излишне шумной и даже вызывающей — подобное празднование не было традицией в семье министра магии Бартемиуса Крауча-старшего. В их доме было принято «семейное застолье», которое, по словам Констанции и Барти, больше напоминало похороны.
Тишина, никаких украшений — лишь элегантный рождественский канделябр с красными свечами, украшенными золотыми узорами. Сам канделябр был золотым, изящным, тщательно очищенным от воска домовыми эльфами. Эта вещь передавалась из поколения в поколение.
Рождественская ель, конечно, была, но украшена она была старомодно — ярко-красными шарами, хотя это выглядело довольно мило. На каминах и лестнице висели носки — на этом когда-то настояла Ленор Крауч, желавшая, чтобы дети прочувствовали праздник и рождественское чудо. Бартемиус тогда лишь фыркнул, но согласился.
Ещё одной «традицией, убивающей моральное восприятие мира» (по словам Конни Крауч) было празднование Рождества исключительно в кругу кровных родственников. Бартемиус даже слышать не хотел о том, чтобы его дети оставались на Рождество в Хогвартсе. Хотя Констанция была уверена: если бы не традиции, он бы и не заметил их отсутствия.
В глубине души она мечтала отпраздновать этот день с Барти в «Трёх Метлах» — там, по её словам, самое вкусное сливочное пиво во всей волшебной Британии.
Констанция даже не могла чётко представить, каким бывает Рождество, когда всё вокруг украшено, а люди рядом не желают тебе смерти ради наследства и не ненавидят за глупую ошибку десятилетней давности.
В семье её близкой подруги Кассандры всё было иначе. Пусть в последние годы её Рождество уже не такое яркое, как в детстве, но, когда она говорит об этом празднике, в её голосе слышится тепло, а на губах появляется улыбка.
Родители Кассандры не питали друг к другу большой любви, хотя какие-то чувства между ними, возможно, и были. Зато своих детей они любили — по-своему, но искренне.
Особую радость праздника для Кассандры составляли роскошно украшенный менор, рождественская ель и братья. Родольфус и Рабастан на Рождество проводили с сестрой всё своё время. Домовые эльфы Лестрейнджей могли поклясться, что громче детского смеха, чем в эти дни, они не слышали никогда.
Для Кассандры Рождество было праздником близких людей — не обязательно родственников. Именно поэтому она всегда отправляла подарок своей дорогой подруге Констанции, считая её больше чем подругой — почти сестрой.
В семье братьев Блэк всё было мрачнее, хотя временами тоже случались светлые моменты. В детстве они часто играли на Рождество с кузинами, но с возрастом характеры и взгляды начали резко меняться. С каждым годом смех становился тише, а радости — меньше.
В пятнадцать лет Сириус впервые отпраздновал Рождество вне дома — с семьёй Джеймса Поттера. Вернувшись, он с воодушевлением заявил младшему брату, что это был лучший праздник в его жизни.
Тем временем Констанция и Сириус уже подходили к воротам, ведущим в маггловский мир. Крауч несколько раз дала Блэку подзатыльник, когда он пытался ловить ртом снежинки, объясняя это тем, что он уже слишком взрослый для подобных глупостей.
— Пойдём к ёлке? Вчера я помогал Сохатому выбирать из нескольких красных шалей подарок для тёти Юфи и издалека видел верхушку этой ели — она, кажется, огромная и просто невероятная! — воскликнул Сириус и потянул Констанцию за собой.
— Мерлин милостивый, я, по-твоему, никогда украшенных ёлок не видела? — возмутилась Крауч.
— Такую — не видела, — с довольной ухмылкой ответил Сириус, когда они наконец подошли.
Ель действительно была потрясающей — около тридцати метров высотой. Она была украшена сверкающими шарами разных цветов и размеров, а яркие гирлянды создавали ощущение, будто сама ель и есть воплощение Рождества и счастья. На верхушке сияла золотая звезда, словно ослепляющая каждого, кто на неё посмотрит.
Крауч замерла. Действительно, такой ёлки она ещё не видела. По телу разлилось странное тепло, похожее на счастье — тихое, едва уловимое. Ничто в её жизни не могло сравниться с тем, что она сейчас чувствовала.
Из лёгкого транса её вывел шёпот Сириуса:
— Конни, поверни голову, — довольно произнёс он. Его лицо светилось загадочностью, а на губах играла ухмылка.
Девушка повернула голову и оказалась нос к носу с веточкой омелы.
— Я, конечно, не суеверный, но... не будем расстраивать дух Рождества, — прошептал Блэк и, наклонившись, осторожно коснулся её губ своими — сначала будто спрашивая разрешения, затем увереннее.
Констанция быстро пришла в себя и ответила на поцелуй, по своей маленькой привычке запуская руки в его тёмные вьющиеся волосы, в то время как его руки крепко обхватили её за талию.
Некоторые прохожие оборачивались на них, дети тыкали пальцами вверх, восклицая, что омела висит прямо в воздухе, но взрослые либо не замечали этого, либо не хотели замечать.
И всё же все ощущали в воздухе тонкий аромат горячего глинтвейна, пряников и — главное — дух Рождества, который словно окутал каждого на этой маггловской ярмарке.
...
22 декабря 1976 года.
Домовой эльф Трони, спотыкаясь, бежал ко входной двери поместья Лестрейнджей, чтобы снять с только что прибывших членов семьи мантии. Следом за Лестрейнджами вошёл домовой эльф Кипли, тащивший багаж Кассандры Лестрейндж, приехавшей из Хогвартса на Рождество.
Девушка грациозно переступила порог, вдыхая знакомый запах родового поместья. Амброуз Лестрейндж вошёл вслед за дочерью — встречать её на вокзале было для него традицией, как и провожать в Хогвартс; он никогда не пропускал подобных событий.
Кассандра выглядела бледной: в Хогвартс-экспрессе у неё пошла кровь из носа. Когда она прощалась с Регулусом, он настойчиво просил её по прибытии отправить сову и сообщить о самочувствии. Однако Амброуз, ставший свидетелем их разговора, сказал Блэку, чтобы тот не перетруждал его дочь, а если так обеспокоен — пусть сам прибудет в поместье Лестрейнджей на ужин и убедится, что с Кассандрой всё в порядке.
Поэтому сегодня семья Лестрейндж ожидала к ужину Регулуса Блэка.
Встретить Кассандру вышли Родольфус и Рабастан, которых она обняла, но больше всего ей хотелось увидеть новорождённого племянника. Малыша назвали Фицуильям — так Родольфус писал в письме младшей сестре.
— Роди, наконец-то я могу лично поздравить тебя с рождением сына, — с тёплой улыбкой сказала Кассандра, стараясь не обращать внимания на лёгкое головокружение.
— Спасибо, Кас. Скорее бы ты его увидела.
— Боже, как же это мило, — усмехнулся Рабастан, за что получил хмурый взгляд брата.
— Роди, а где он?
— В малой гостиной, в западном крыле. С ним Белла.
Кассандра кивнула.
Рабастан не стал дальше слушать «милый» диалог брата и сестры, поэтому, схватив куртку, направился к выходу из поместья. Он поклонился отцу, который отдавал указания домовым эльфам.
— Буду дома к ужину, — объявил он и скрылся за дверью.
Амброуз нахмурился, но ничего не сказал вслед уходящему сыну.
Тем временем Кассандра и Родольфус вошли в малую гостиную. Девушка замерла.
Обычно раздражённая Беллатриса держала на руках новорождённого и выглядела растерянной, будто до сих пор не понимала, что делать с этим крошечным существом. Наконец она заметила Кассандру и инстинктивно прижала ребёнка к себе.
— Кассандра, добро пожаловать домой, — процедила мадам Лестрейндж.
— Благодарю, — холодно ответила Касси и прошла к дивану.
Родольфус остался в дверях, молчаливо поддерживая сестру.
— Можно... я его возьму? — спросила девушка, рассматривая малыша.
Беллатриса уже хотела разразиться бранью, но, подняв глаза, встретилась с ледяным взглядом Родольфуса.
— Можно, — прошипела бывшая Блэк и вложила сына в руки Кассандры, наклонившись к ней. — Я тебе это припомню, чертовка.
— Посмотрим, — тихо усмехнулась Кассандра.
Оставшись наедине с племянником, Кассандра невольно улыбнулась — наверное, впервые в жизни так нежно. С первых секунд она почувствовала нечто необъяснимое между собой и этим ребёнком.
Фицуильям был одинаково похож на Родольфуса и Беллатрису, но сходство с Беллой Кассандра предпочитала не замечать, видя в нём лишь черты старшего брата. Девушка едва ощутимо погладила малыша по голове — он мирно спал.
В углу гостиной стояла небольшая рождественская ель, украшенная в традиционных цветах Лестрейнджей.
Время текло незаметно. Приближался ужин. Кассандра, держа ребёнка на руках, не сразу заметила на себе чей-то взгляд.
Регулус появился в дверях бесшумно, словно тень, и так же тихо вошёл в гостиную, но девушка уже его заметила.
— Решил подкрасться? — тихо спросила она с лёгкой улыбкой.
— Не хотел тебя пугать, — мягко ответил Блэк.
— Я думала, ты не хотел его разбудить.
— Он прелесть. Даже чем-то на тебя похож.
На его лице мелькнула улыбка. Он присел рядом, вглядываясь в лицо ребёнка.
— Он сын моего брата, моя кровь. Хотя, уверена, в нём есть и твои черты, — ответила она после паузы.
— И Беллы, — с усмешкой добавил он.
— Я их в нём не вижу, — отрезала Кассандра, понимая эгоистичность своих слов, но не в силах думать иначе.
Регулус усмехнулся и наклонился ближе, когда малыш захныкал. Кассандра испуганно взглянула на него, растерявшись.
— Что делать?.. — прошептала она.
— Попробуй укачать его, — предложил он неуверенно.
Кассандра встала и, слегка покачивая ребёнка, начала ходить по комнате. Блэк остался сидеть, наблюдая за ней. В его глазах она была идеальной. Он видел её нежность к племяннику и на мгновение, не испугавшись собственных мыслей, представил, как она будет так же укачивать их ребёнка.
Через несколько минут Фицуильям успокоился: хныканье сменилось тихим ровным сопением. Кассандра с лёгкой радостной улыбкой посмотрела на Регулуса — в её взгляде читалось: «получилось».
Блэк кивнул, стараясь запомнить этот момент спокойствия и счастья навсегда.
___________________________________
Я молю простить меня за долгое отсутствие. Надеюсь, глава оправдала столь долгое ожидание. ❤️
Всех люблю 🫶🏻
С наступающей Пасхой!! 💋🐣