«54»
Шел шестой месяц беременности. Округлившийся животик Т/и был уже хорошо заметен, наполняя ее жизнь новыми, странными и прекрасными ощущениями — от первых толчков до невероятной усталости к концу дня. Эдисон превратил их дом в неприступную крепость заботы. Повсюду лежали мягкие пледы, в ванной комнате появился противоскользящий коврик, а холодильник был забит исключительно полезными и одобренными его личным диетологом продуктами.
Эдисон по-прежнему брал т/и с собой в офис, но теперь ее «рабочее место» на диване больше напоминало гнездо из подушек. Т/и могла дремать, читать или просто смотреть, как Эдисон работает, чувствуя себя одновременно безумно любимой и… бесполезной.
Вначале это была просто легкая скука. Потом — ощущение, что ее мозг, ее профессиональные навыки медленно атрофируются в этом вакууме бездействия. Т/и была графическим дизайнером, привыкла создавать, решать задачи, видеть результат своего труда. А сейчас ее главной работой было вынашивать ребенка. Бесценная, важнейшая работа, но она жаждала чего-то еще. Частички себя прежней.
Однажды вечером, пока Эдисон принимал важный звонок из Европы, т/и забралась на стремянку под строжайшим запретом, но Эдисон был занят и сняла с верхней полки шкафа свою старую папку с дипломным проектом. Пыльная, с потрепанными углами, она была настоящим кладом.
Вернувшись на диван. Пахло старой бумагой и воспоминаниями. Перед т/и лежали не просто чертежи и эскизы. Лежала ее юношеская мечта — проект частного санатория, т/и с нежностью провела пальцами по выцветшим линиям, вспоминая, с каким азартом и одержимостью работала над ним, ночами просиживая в институтской библиотеке.
Эдисон, закончив звонок, подошел к т/и и замер, наблюдая. Он видел сосредоточенное лицо, горящие глаза, легкую улыбку на губах. Его сердце сжалось от любви и… легкой тревоги. Он знал, что значит для нее работа. Значит полную самоотдачу, бессонные ночи, стресс.
Pov т/и
— Что это? — мягко спросил Эдисон, садясь рядом.
Я вздрогнула, словно вернувшись из другого измерения.
—А? О… — я смущенно улыбнулась. — Просто старые наброски. Вспомнила свой диплом.
Эдислн взял у меня из рук свежий эскиз.
—Это выглядит… амбициозно. И сложно. Не хочешь отдохнуть? Ты сегодня уже много времени провела сидя.
Его слова прозвучали как заботливое участие.
— Я не устала, — ответила я, и в моей голосе впервые за долгое время прозвучала не просто вежливость, а легкая сталь. — Мне, наоборот, интересно. Я… я подумала, может, стоит оживить этот проект. Взять его за основу и сделать что-то современное.
Эдисон помолчал, изучая эскиз. Его мозг, настроенный на оценку рисков, уже видел потенциальные проблемы: стресс, переутомление, ненужное напряжение.
— Солнышко, — начал Эдисон осторожно, кладя лист на стол. — Сейчас твой главный проект — это наша дочь. И твое здоровье. Такая масштабная работа потребует колоссальных ресурсов. Может, отложим это на потом? После родов? Я могу нанять целую команду дизайнеров, которая реализует любую твою идею.
Он сказал это из самой искренней любви. Эдисон предлагал решение, которое, как ему казалось, избавит т/и от хлопот и стресса. Но для Т/и эти слова стали ледяной водой.
«Нанять команду». «Реализует твою идею». То есть, я должна остаться «вдохновительницей», а настоящую работу сделают другие. Мою мечту, мой проект.
— Я не хочу, чтобы кто-то реализовывал мои идеи, — тихо, но четко сказала я. — Я хочу сделать это сама. Это мой проект. Моя мечта.
— Я понимаю, — Эдисон попытался быть тактичным. — Но сейчас не лучшее время для таких амбиций. Доктор говорил о необходимости покоя. А твои чертежи… это не покой. Это напряжение.
— Это не напряжение, Эдисон! Это жизнь. — голос дрогнул от обиды. — Я чувствую себя… как растение в горшке. Красивое, ухоженное, но не живое. Мне нужно это. Не как развлечение, а как часть себя.
Эдисон вздохнул, проводя рукой по лицу. Он видел боль, но его страх за т/и и за ребенка был сильнее.
—И что ты предлагаешь? Чертить дни напролет, забывая о еде и сне? Нервничать из-за каждой линии? Нет. Я не могу этого позволить. Это слишком рискованно.
Я медленно поднялась с дивана, отстраняя его протянутую руку.
— Ты не можешь позволить? — прошептала я, и в ее глазах стояли слезы. — Я думала, мы партнеры. А выходит, я все еще твоя пациентка, которой ты предписываешь режим.
— Это несправедливо, — голос Эдисона стал жестче. Он чувствовал, что ситуация ускользает из-под контроля, и перешел в привычную для себя манеру — доминирование. — Я забочусь о тебе. О нашей семье. А ты говоришь об амбициях.
— Мои амбиции — это часть меня! — воскликнула я. — Ты же любишь меня? Всю меня? Или только ту часть, которая удобна и безопасна? Ту, что тихо сидит в углу и не доставляет хлопот?
Я не дала ему ответить. Развернулась и вышла из комнаты, оставив Эдисона одного с чувством растерянности и гнева. Он не понимал. Эдисон предлагал ей все, ограждал от всех проблем, а я… устраивала сцену из-за какого-то старого чертежа.
Я заперлась в другой спальне, прижав ладони к горящим щекам. Это была не просто ссора. Это было первое столкновение их двух реальностей. Его реальности, в которой он был ответственным за все и вся, и ее реальности, в которой я отчаянно пыталась сохранить свое «я» в условиях этой удушающей заботы.
Я подошла к окну, глядя на огни города. Внутри меня толкалась дочь, напоминая о своей зависимости от нее. И одновременно в моей душе зрело новое, мощное чувство — потребность в независимости. Не как мать, не как жена, а как Т/и.
Я конечно понимала его страх. Но не могла позволить этому страху похоронить во мне ту женщину, в которую он когда-то влюбился — сильную, талантливую, целеустремленную.
В эту ночь мы легли спать молча, отвернувшись друг от друга. Между нами легла первая, едва заметная, но глубокая трещина.
..............
На следующий день в кабинете витала тяжелая, гулкая тишина. Эдисон делал вид, что погружен в работу, но его взгляд постоянно скользил в сторону дивана, где Т/и сидела, уставившись в окно.
Я в свою очередь не смотрела на него, не пыталась заговорить. И Эдисон чувствовал себя и виноватым, и раздраженным одновременно. Он был уверен в своей правоте! Каждый врач, каждая книга твердили одно: покой, минимум стресса, положительные эмоции. А что могло быть более стрессовым, чем запуск собственного бизнес-проекта? Это были, нервы, неудачи. Эдисон не мог позволить т/и пройти через это в ее положении. Это был его долг — защитить ее, даже от нее самой.
Вита, забежавшая утром с отчетом, мгновенно почуяла ледяную атмосферу. Ее взгляд метнулся от мрачного Эдисона к неподвижной, как статуя, Т/и.
— Э-э-э, я потом, — бросила она и ретировалась, как ошпаренная.
Эдисон попытался сломать молчание. Он подошел ко мне его тень упала на мои колени.
—Ты позавтракала? — спросил он, и его голос прозвучал неестественно громко в тишине.
— Да, — односложно ответила я, не глядя на него.
— Может, выпьешь витамины? — он уже ненавидел звук собственного голоса.
— Позже.
Эдисон сдался, сжав зубы, и вернулся к своему столу. Война молчания была хуже громкой ссоры.
Я в это время вела свою собственную войну. Внутри меня бушевали эмоции. Обида, что он не видит во мне взрослого, способного человека. И страх. Страх, что после рождения ребенка ничего не изменится. Что я навсегда останется «женой Эдисона Перца», лишенным собственного голоса и дела.
Я смотрела на его склоненную над документами голову и понимала, что он не монстр. Он просто… Эдисон. Человек, который привык все контролировать, потому что любая потеря контроля в его жизни приводила к катастрофе. Он потерял меня однажды, и это едва не сломало его. Теперь выстраивал вокруг меня неприступную крепость, не понимая, что стены этой крепости начали меня душить.
В середине дня Эдисон не выдержав, подошел и сел рядом на диван.
—Давай поговорим, — сказал он тихо. — Я не хочу, чтобы мы вот так.
— О чем нам говорить, Эдисон? —я наконец повернула к нему голову. Ее глаза были печальными, без слез. — Ты сказал свое «нет». Я сказала, что мне это нужно. Наши позиции ясны.
— Моя позиция — это не просто «нет» — в его голосе прорвалось раздражение. — Это попытка уберечь тебя! Ты не представляешь, какое это напряжение. Я вижу это каждый день на примере своих сотрудников! Депрессии, неврозы, проблемы со здоровьем. И ты хочешь добровольно погрузиться в этот ад, когда должна думать о ребенке?
— Я думаю о ребенке! — мой голос дрогнул. — Я думаю о том, какая мама я ей буду. Хочу ли я быть женщиной, которая отказалась от своей мечты, потому что это «стресс»? Или я хочу быть для нее примером? Показать, что можно быть матерью, женой И при этом оставаться собой, реализовывать свои таланты!
— Есть время для всего! Сначала роди, восстановись, а потом…
— А потом будет «ребенок маленький», «ему нужно внимание», «ты устаешь»! — перебила я. — Я знаю этот сценарий, Эдисон! Я его видела. И он всегда заканчивается тем, что женщина на десять лет забывает, кто она такая, кроме как «мама» и «жена». Я не хочу этого!
Я говорила не только о себе, так же говорила о тысячах женщин, которые растворялись в своих семьях, теряя собственную силу и знания.
— Ты драматизируешь, — устало сказал Эдисон. — Я же не запрещаю тебе работать вообще. Я предлагаю отложить. Это разумно.
— Для тебя — разумно. Для меня — это смерть моей мечты, пока она еще жива, — я встала, мои руки инстинктивно обхватили живот. — Я не прошу тебя финансировать меня. Не прошу дать мне офис. Я прошу твоего доверия. Твоей веры в то, что я достаточно взрослая и умная, чтобы самой распоряжаться своей энергией, своим временем. Но ты мне не доверяешь. Ты доверяешь только своему контролю.
С этими словами я вышла из кабинета, на этот раз направившись не в кабинет свой а на улицу подышать свежим воздухом.
Pov Эдисон.
Я остался один, и ее последние слова эхом отдавались в моей голове. «Ты мне не доверяешь».
Это было похоже на удар ниже пояса. Я доверял ей свою жизнь, свое сердце, будущее своего ребенка. Как она могла говорить, что я не доверяю?
Я подошел к окну своего кабинета и смотрел на город, но не видел его, видел свои глаза, наполнены от обиды. И вдруг, с мучительной ясностью, я осознал что пытался вернуть себе ту Т/и, которую потерял — ту, что была до амнезии, до Сэма. Но хотел вернуть ее в том виде, в каком она была удобна и безопасна для его травмированной психики. Я хотел, чтобы т/и была счастлива, но в четко очерченных им границах.
Я не защищал ее, я… запирал в своей любви и страхе. Эта мысль была настолько ужасной, что перехватило дыхание. Я всегда считал себя ее спасителем, ее опорой. А оказался… тюремщиком.