«52»
Следующий день в кабинете Эдисона начался с того же спокойствия, что и предыдущий. , а Т/и, устроившись на своем диване, с видом полной занятости перебирала какие-то старые эскизы. Однако сегодня ее природная энергия и легкое брожение гормонов искали себе более контрастного применение, чем критика цветовых схем.
Она наблюдала, как Эдисон, сосредоточенный и серьезный, разбирает внушительную стопку документов, принесенных его секретарем. Несколько папок лежали на краю ее собственного журнального столика.
— Эдисон, — начала т/и, стараясь придать голосу максимально деловую и непринужденную нотку. — Дай-ка я отнесу эти папки к Наташе. Ей для отчета по новому проекту нужны были прошлогодние сметы.
Т/и потянулась к стопке, но ее рука не успела коснуться картонной обложки, как его голос, мягкий, но не допускающий возражений, остановил ее.
— Не стоит, — сказал Эдисон, даже не поднимая глаз от своего документа. — Слишком тяжело.
Т/и замерла, ее брови поползли вверх.
—Тяжело? — повторила она. — Эдисон, это бумаги. Они весят грамм триста.
— Триста грамм — это много, — парировал Эдисон, наконец взглянув на нее. В его глазах читалась уверенность, тонкой тревогой, которую он никогда не отпускал далеко. — Ты не должна поднимать ничего тяжелее чашки чая.
— Чашки чая? — т/и смотрела на него с недоверием. — Я что, хрустальная ваза? Я могу носить папки с бумагами! Я всегда это делала!
— Раньше — да, — его тон стал еще более твердым. — Сейчас ситуация иная. Ты должна беречь себя. И нашего малыша.
Начался спор.
— Но мне скучно просто сидеть и смотреть, как ты работаешь! — в голосе т/и послышались нотки расстройства. — Я хочу быть полезной! Хочу что-то делать, а не просто быть… декором!
— Ты для меня не декор, — Эдисон отложил ручку и полностью повернулся к ней, его лицо стало серьезным. — Ты — самое важное, что у меня есть. И твое спокойствие и здоровье — мой главный приоритет. Писать бумаги, делать заметки, советовать — пожалуйста. Таскать стопки документов по офису — нет.
— Это абсурд! — т/и скрестила руки на груди, и ее подбородок упрямо поднялся. — Я чувствую себя прекрасно! Врач сказал, что умеренная активность даже полезна!
— Ношение папок — это не «умеренная активность», это ненужная нагрузка, — Эдисон говорил спокойно, но в его словах чувствовалась сталь. Он встал и подошел, забрав злополучные папки. — Я попрошу кого-нибудь отнести их.
Т/и молча смотрела, как он отодвинул папки. Внутри у нее все кипело. Он был прав, она это понимала где-то на рациональном уровне. Но ее обижала эта гиперопека, это чувство беспомощности. Ей хотелось чувствовать себя не инкубатором, а партнером, равной.
И тут в игру вступила его злорадная сторона. Увидев, что т/и надулась, как мышь, ее губы вытянулись в обиженную бантику, а глаза сверкали негодованием, Эдисон не смог удержаться от улыбки. Ее возмущение было таким детским, таким искренним и таким милым, что его желание дразнить ее стало непреодолимым.
Эдисон вернулся к своему столу, сел и, глядя на нее с притворной невинностью, сказал
—Кстати, о нагрузках. Я тут подумал, что тебе, наверное, даже телефон тяжело поднимать. Может, установим для тебя громкую связь на постоянной основе? Или я буду его тебе подавать?
Т/и от изумления даже рот приоткрыла.
—Что?!
— Ну, знаешь, — Эдисон продолжил, едва сдерживая смех. — Мало ли. Вдруг потянешься, и рука устанет. Мы же не можем рисковать.
— Эдуард Перец! — т/и вскочила с дивана, сверкая на него глазами. — Ты сейчас просто издеваешься надо мной!
— Я? — он приложил руку к сердцу. — Никогда. Я просто проявляю заботу. На максимальном уровне. Может, тебе вообще не стоит ходить? Я буду носить тебя на руках по всему офису. Для полной безопасности.
— Я… я… — т/и искала слова, но от возмущения не могла связать и двух. В итоге она с громким «ХМ!» развернулась, плюхнулась обратно на диван и демонстративно отвернулась, скрестив руки на груди. Т/и слышала, как Эдисон встал из-за стола, но не оборачивалась. Шаги приблизились. Она зажмурилась, готовясь к новой порции поддразниваний.
Но вместо них она почувствовала, как диван прогнулся под его весом рядом с ней. Потом — легкое прикосновение его губ к ее щеке, прямо возле уха.
— Солнышко… — прошептал Эдисон, и его голос был уже без тени насмешки, только ласковая, глубокая нежность.
Т/и не реагировала, сохраняя маску оскорбленной невинности. Эдисон не сдавался. Его губы переместились к ее виску, оставляя легкие прикосновения поцелуя. Потом к другой щеке. Он обнял ее сзади, притянул к своей груди, и его теплые, мягкие губы принялись целовать ее шею, за то место, которое всегда заставляло ее таять.
— Дурочка моя, — шептал Эдисон между поцелуями. — Я же просто боюсь. До дрожи в коленках. Позволь мне вот так, по-дурацки, оберегать тебя. Пожалуйста.
Т/и фальшивая обида начала таять с каждой секундой.Она почувствовала, как ее губы сами собой тянутся в улыбке, но она сдерживалась, пытаясь продлить этот сладкий момент.
— Я не дурочка, — буркнула т/и, но ее голос уже потерял всякую суровость.
— Конечно, нет. Ты самая умная, самая талантливая и самая красивая женщина на свете. Которая, к тому же, скоро станет мамой моего ребенка. И я, как самый настоящий параноик, хочу, чтобы с вами обоими все было идеально. Даже если для этого мне придется запрещать тебе поднимать бумажки и носить тебя по офису на руках.
Т/и не выдержала и рассмеялась, оборачиваясь к нему. Ее сердце было переполнено любовью к этому сильному, могущественному мужчине, который мог быть таким нежным и таким смешным в своей заботе.
— Ладно, ладно, — сдалась она, обвивая его шею руками. — Ты победил. Буду сидеть смирно, как мышь. И пить свой чай. И поднимать только бокал с… с чем мне там можно? С соком.
— Идеальный план, — он улыбнулся, глядя в ее сияющие глаза, и поцеловал ее уже в губы — долго, нежно, с обещанием, что все будет хорошо.
Спор был забыт. Обида растаяла без следа. Они сидели, обнявшись, на диване, и Т/и понимала, что даже в этой, казалось бы, излишней опеке скрывалась его огромная, безусловная любовь. А Эдисон, держа ее в объятиях, думал, что готов терпеть любые ее капризы и споры, лишь бы видеть ее такой — живой, любящей и здесь, рядом с ним. В его кабинете. В его жизни. Навсегда.
...........
После утреннего «спора» с Эдисоном и последующего сладкого примирения, в кабинете была тишина. Т/и сидела на своем как всегда диване. Она посмотрела на Эдисона. Он, полностью погруженный в работу, снова был тем самым сосредоточенным и немного суровым боссом, каким его знали все в компании. Лучи солнца выхватывали из полумрака его профиль, и т/и с нежностью наблюдала, как он что-то помечает в документе, его брови слегка сведены.
Она улыбнулась. Ей безумно нравилось просто находиться рядом с ним, чувствовать его присутствие. Но сидеть целый день, даже в таком роскошном «заточении», было сложно. Ей захотелось простого, женского общения.
Т/и тихо поднялась с дивана, стараясь не шуметь. Эдисон поднял на нее взгляд, вопросительно подняв бровь.
— Я к Наташе, — шепотом сообщила, словно делая что-то запрещенное. — На пять минут. Просто поболтать.
Он хотел было что-то сказать, но, увидев молящее выражение ее глаз, лишь вздохнул и кивнул.
— Только недолго. И по лестнице не ходи, только лифт.
— Да-да, капитан, — улыбнулась т/и и, по-кошачьи неслышно выскользнув из кабинета, направилась по знакомому коридору.
Т/и подошла к кабинету Наташи и постучала. Из-за двери послышался привычный, деловой голос
— Войдите.
Т/и открыла дверь и заглянула внутрь. Наташа, увидев ее, отложила планшет и широко улыбнулась.
— Ну, наше сокровище вышло на прогулку? — поинтересовалась она, отодвигая стул. — Садись, рассказывай. Что ты там с нашим надзирателем делаешь? Он не слишком тебя опекает?
Т/и с облегчением опустилась в мягкое кресло напротив.
— Если бы ты знала, — с драматическим вздохом начала она, но глаза ее смеялись. — Это просто невыносимо. Я пыталась сегодня проявить инициативу, предложила отнести папки с бумагами. Ты представляешь?
Наташа фыркнула, прекрасно представляя.
— И что? Он, наверное, чуть ли не в обморок упал от ужаса?
— Почти! — воскликнула Т/и. — Заявил, что это слишком тяжело. Что я не должна поднимать ничего тяжелее чашки чая! Я чувствовала себя хрустальной вазой.
— Ну, знаешь, — Наташа улыбнулась, качая головой. — После всего, что случилось, его можно понять. Он просто сходит с ума от заботы. Хочет завернуть тебя в вату и поставить на самую верхнюю и безопасную полку.
— Я это понимаю, — вздохнула Т/и, и ее взгляд стал мягче. — И это безумно трогательно, правда. Но иногда так хочется почувствовать себя… нормальной. Не пациенткой, не хрупкой фарфоровой куклой, а просто собой. Которая может сама донести папку.
— Тебе повезло, что он разрешает тебе вообще ходить по офису одной, — с легкой иронией заметила Наташа. — Я была почти уверена, что он приставит к тебе личного охранника, который будет следить за каждым твоим шагом.
Они обе рассмеялись. Это было просто, по-девичьи, и Т/и чувствовала, как остатки напряжения покидают ее.
— А как ты? — спросила Т/и, переходя на более спокойные темы.
Наташа оживилась и начала рассказывать о переговоров, о культурных различиях и о том, как Нугзар помог ей с технической частью. Т/и слушала, с удовольствием погружаясь в знакомую атмосферу работы. Она задавала вопросы, давала советы, основанные на своем опыте, и снова чувствовала себя частью команды, а не просто сторонним наблюдателем.
Потом разговор плавно перетек на более личное. Они вспомнили забавные случаи из прошлого, как всегда с Яриком, как Вита подшутила над одним слишком самоуверенным менеджером, подсунув ему вместо отчета гороскоп на неделю.
— Знаешь, — тихо сказала Т/и, глядя в окно кабинета Наташи, — иногда мне до сих пор кажется, что это сон. Что я вот-вот проснусь в той больнице, а рядом будет… он. Сэм.
Наташа положила руку на ее руку, ее взгляд стал серьезным и полным поддержки.
— Это не сон. Это твоя жизнь. И она вернулась к тебе. Ты заслужила это счастье, ты прошла через такое, что не каждому под силу. А все плохое… оно позади. Навсегда.
Т/и кивнула, чувствуя благодарность к подруге. Эти простые слова значили для нее так много.
Они поболтали еще немного, обсудили, какие изменения Т/и хочет внести в детскую, посмеялись над тем, как Эдисон, по слухам, уже скупил пол-магазина детских товаров, даже не зная пола ребенка.
— Ладно, — наконец поднялась Т/и, с сожалением глядя на часы. — Мне пора возвращаться. А то мой «надзиратель» забеспокоится и вышлет поисковый отряд.
— Беги, — улыбнулась Наташа. — И не переживай. Скоро ты будешь так занята с малышом, что будешь с ностальгией вспоминать эти тихие дни, когда можно было просто посидеть и поболтать.
Т/и вышла из кабинета с легким, светлым чувством на душе. Она вернулась в кабинет Эдисона. Он сидел за столом, но, кажется, просто делал вид, что работает, ожидая ее. Увидев ее, он отложил ручку, и его лицо озарила спокойная, счастливая улыбка.
— Ну что? Наговорилась? — спросил он, протягивая к ней руку.
— Наговорилась, — кивнула она, подходя и снова устраиваясь на своем диване. Теперь она чувствовала себя не скучающей заключенной, а женщиной, которая просто решила провести утро в приятной компании — сначала любимого мужчины, а потом лучшей подруги. Мир снова обрел свои краски и свое равновесие. И это было прекрасно.
.......
Приехали домой после работы. Едва дверь в дом открылась, как в прихожей возник вихрь — Марти, их. Но вся его радость была адресована одному человеку — Т/и. Он подбежал к ней, тычась холодным влажным носом в ее ладонь, издавая счастливые, похрюкивающие звуки. Для Марти т/и была центром вселенной.
— Привет, красавец, — ласково прошептала Т/и, опускаясь на корточки, чтобы обнять его пушистую шею. Марти лизал ее щеку, его тело виляло от носа до кончика хвоста. — Скучал по мне? Конечно, скучал.
Эдисон, снимая пальто, с нежностью наблюдал за этой сценой. Видеть, как его два самых дорогих сущета воссоединяются, было для него отдельным счастьем. Он заметил на столе записку от Алены, няньки для Марти: «Марти покормлен, гулял в 17:00. Уезжаю. Всего доброго!»
— Кажется, наш комок шерсти сегодня без вечерней прогулки остался, — заметил Эдисон, подходя к ним.
Т/и подняла на него взгляд, все еще чеша Марти за ухом. Пес зажмурился от блаженства. —Бедняжка. Сидел тут один целый вечер. Хочешь, я с ним схожу? Недолго. В парк.
Эдисон нахмурился. Было уже темно, парк в паре кварталов хоть и был элитным и охраняемым, но его отеческий инстинкт снова зашевелился.
— Я пойду с тобой, — сразу предложил он.
— Эдисон, — т/и встала, глядя на него с мягким упреком. — Это буквально пять минут ходьбы. Парк в двух шагах. Я буду на связи. Мне просто… нужно подышать воздухом. И Марти тоже.
— Хорошо, — согласился он. — Но ты тепло одеваешься. И телефон всегда на связи.
— Да, хорошо, — улыбнулась т/и, вставая на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку. — Обещаю.
Вечерний воздух был прохладным и свежим, пахло свежестью и далеким дымком. Фонари освещали дорогу мягким, желтоватым светом, отбрасывая. Марти, гордо вышагивая рядом, деловито обнюхивал каждый куст и столб, оставляя свои метки.
Для Т/и эта короткая прогулка была больше, чем просто выгул собаки. Она шла по знакомой дорожке, и чувствовала невероятную свободу. Т/и отпустила Марти с поводка на специальной огороженной площадке для собак. Пес с радостным визгом помчался носиться по кругу, его рыжая шерсть сливалась с опавшей листвой.
Т/и села на скамейку неподалеку, наблюдая за ним. Она положила руки на свой еще небольшой животик.
— Видишь, — тихо прошептала она, обращаясь к малышу. — Вот так мы с тобой скоро будем гулять. Только уже втроем. С папой. И Марти будет бегать рядом и охранять нас.
Т/и сидела так несколько минут, наслаждаясь тишиной и покоем.
Марти, набегавшись, подбежал к ней и положил свою лисью морду ей на колени, требуя ласки. Она почесала его за ухом.
— Ну что, красавец, пора домой? — спросила она. — А то папа начнет волноваться.
Пес, словно поняв ее, вильнул хвостом и посмотрел на нее своими умными глазами. Она пристегнула поводок, и они тем же маршрутом направились обратно.
— Все в порядке? — спросил Эдисон, подходя и помогая снять одежду
— Все прекрасно, — улыбнулась т/и. — Мы просто гуляли. Марти сделал все свои важные собачьи дела.
Марти, видя, что хозяева заняты друг другом, фыркнул и улегся на свою лежанку, свернувшись калачиком. В доме снова воцарились мир и покой.