Теперь только моя
Раннее утро шибуршило опавшей листвой, нагоняло ветер, который уже завывал за окном, отвлекая Лизу.
Она рисовала. Серый грифель выводил чёткие скулы, разрезанную бровь, пучок волос, а разум всё кружил и кружил каруселью вчерашних воспоминаний... Из-за них она толком не смогла уснуть, ворочаясь на мягкой постели и из-за них её сегодня подняло так рано.
Сидеть в своей комнате, обвившись сковывающими мыслями и ждать, когда глаза закатятся, а лицо посинеет от удушья, совершенно не хотелось, а поэтому она подхватила тёплое одеяло и взяла остро заточенный карандаш, вставляя за ухо, держа в подмышке книгу с вложенным листком.
Баюкающий скрип стержня помог, как никогда — тяжёлые мысли улетучились за стекло запотевшего окна; губа, которая не успела ещё зажить после вчерашнего «инциндента» перестала теребиться, а слух, сосредоточившийся на мелодии искусства не смог уловить тихих шагов на лестнице. Снова.
Взгляд, так упорно всматривающийся в получавшиеся серые черты, совершенно пропустил движение приближающегося силуэта...
— Что ты делаешь? — чьи-то губы прямо над ухом шепчат хрипловатым голосом, который Лиза узнала бы из тысячи. И снова эта фраза.
— Блять, Кира... — она подскакивает на месте, роняя то, что нужно было держать под семью замками от той, которая улыбается самой красивой улыбкой на свете и быстрым шагом обходит диван, дабы поднять лист.
Её руки практически дотрагиваются до шершавой бумаги, как тонкие пальцы стремительно вырывают его из надвигающегося захвата. Карие глаза вмиг вспыхивают чем-то вроде азарта, а губы же принимают форму фирменной ухмылки. Это что очередная игра?
— Что там, Индиго? — светлые брови приподнимаются, а глаза следят за медленно поднимающейся во весь рост фигурой, забирающейся на диван, трясущейся рукой задирая колыхавшийся рисунок, как можно выше.
И как у неё только получается делать вид, будто вчера ничего не произошло, делать вид, будто всё хорошо?
— Какая разница? — чёрные брови тоже взмывают вверх, а ноги аккуратно, маленькими шажками отдаляются от Медведевой.
Та не торопится реагировать, складывает на груди руки, ждёт, сузив глаза. Кира не собирается тянуться за листком, словно котёнок за лакомством, она просто дождётся пока девушка всё-таки решится на то, чтобы покинуть диван и тогда поймает её в два счёта.
Пути для выхода перекрыты. Остаётся надеяться на то, что Кира хоть и превозмогает Лизу в силе, но никак не в скорости...
***
Медведева довольно быстро реагирует, когда брюнетка молниеносно спрыгивает с мягкой мебели, огибая ожидающий силуэт, она пытается схватить тонкую руку, которая по прежнему держит лист над своей головой и пятится, понимая, что пока из комнаты сбежать всё же не удастся.
Как бы Индиго не старалась строить из себя серьёзную и абсолютно равнодушную ко всему особу, её глаза тоже наполняются весёлым отблеском перламутра, а губы дрожат в громкой улыбке. Заливистый смех вырывается наружу.
— Просто пропусти меня и оставь в покое! — просит она строгим тоном, а сама закусывает губу в ожидании... Ах, Лиза, Лиза...
— Просто покажи мне, что ты там рисуешь и можешь идти хоть на все четыре стороны. — не унималась Кира, разжигая огонь в глазах друг друга всё сильнее, передразнивая интонацию стоящей напротив девушки.
— Не хочу. — мотает головой так сильно, будто думает, что ей это поможет.
— А я хочу. — пожимает плечами Медведева, беззастенчиво рассматривая, только что попавшийся ей на глаза обнажённый торс, прикрытый распахнутой рубашкой атласной пижамы.
И как она могла не заметить этого раньше?
Аккуратный, не особо видный рельеф пресса красиво перекликался с покровом тёмных силуэтов, выгравированных на нежной коже острой кистью. Маленькая грудь, обтянутая чёрным топом, часто вздымалась, а кости ключицы выпирали, будто бы сломанными спицами.
Блондинка смотрела, словно завороженная и очень быстро очнулась, когда розовая ткань пижамы запахнула мир красоты, напоминающую эстетику кладбищенских ангелов — такую же белую, хладную и до боли красивую.
— Мне всё равно на то, что ты хочешь. — теперь же девушка смотрела на Киру действительно строго, а сталь в её голосе совершенно не гармонировала с агонией пунцовых щёк.
Конечно же эти напускные слова не обидели Киру... Ведь, когда человеку всё равно, то он уходит, просто молча переставляя ноги, шаркая подошвой о засохшую грязь осенних улиц, совершенно не торопясь и даже не запираяя за собой дверь на ключ. Почему же тогда Лиза ни разу не подошла по этим пунктам?
Почему, она, такая безразлично-правильная, так старается протиснуться мимо Киры, неудачно увиливая от крепкой хватки той и в попытках хоть как-то оградить своё детище от навалившейся фигуры, рьяно комкает и прячет его в своём кулаке.
— Да в чём проблема просто показать мне ёбаный рисунок и не устраивать здесь какой-то идиотизм? — громко спрашивает Медведева, пытаясь скрутить слишком прыткие руки, которые с каждым разом всё сильнее и сильнее ослабляются.
— Ты уже дважды нападаешь на меня из-за всякой херни, ведя себя, как недовольный ребёнок и говоришь, что это я устраиваю какой-то идиотизм?! — последнее слово она сказала на глубоком выдохе, следующий из-за того, что её кисти обмякли в более сильном напоре.
Кира победно и ехидно улыбнулась, выравниваясь и осматривая полностью побеждённую девушку, которая уже и не старалась скрыть жуткого смущения в глазах. Будь голова Киры не забита другим — преславутым листком, то она бы кончила от развернувшегося перед ней вида.
— Отдай мне рисунок, по-хорошему... Ты же уже убедилась, что я всегда получаю того, чего хочу. Всегда... — её голос лился сладко, лаская затуманенный слух, а губы медленно приближались к покрасневшему ушку. — Я не буду забирать у тебя ничего силой. Но я знаю и другие способы — намного действеннее и приятнее, которые уж точно заставят тебя расслабить пальцы и я с лёгкостью выйму из них чёртов листок... Вот только, что подумают девочки, когда увидят тебя — такую неприступную, холодную и одинокую в моих объятиях, кричащую громче, чем от рук всех её бывших? Как думаешь, Лиза, а? — Медведева тихо-тихо шепчет то о чём думалось всё это время, то о чём мечталось.
Она делает то, чего хотелось все эти тягучие ночи — невесомо проводит кончиком носа по виску, щекочет дыханием щёку, перемещается на начало шеи — определённо самой излюбленной частью долгих и крайне неспокойных снов. Чертит линии кончиками языка, слушая, как дыхание Лизы становится всё чаще и громче...
— Кира... — буквально молит стыдливый шёпот её голоса, а глаза просто обнажают такую страшно-желанную уязвимость.
— Ну ты чего, малышка? Неужели ты боишься? — карий взгляд отдаёт хорошо наигранным недоумением и чистым молоком невинности...
Между их губами остаётся буквально миллиметр, как рука Медведевой медленно перемещается, пользуясь тем, что Лиза сейчас немного отвлечена и проникает в щель подрагивающих, ослабленных пальцев...
Улыбка молниеносно расцветает, вспархивая багряными лепестками розы в карих глазах, а в стиснутой хватке Киры покоится измученный свёрток.
Лиза даже не сопротивляется, обречённо смотрит, как пальцы нетерпеливо раскладывают изувеченный комок, прикрывая лицо ладонями.
Кира готова была поклясться, что слышала последние удары своего сердца, которое по итогу грузно остановилось, когда глаза увидели через чур знакомые черты... Лизе определённо не всё равно... И выходит, что никогда и не было...
Медведева буквально чувствовала, как пахнет ладан и скрипит снег на её могиле, которую так тщательно вырыла ей Лиза, падая в свою... Они обе обречены, ввязавшись в терпкие объятия друг друга, и теперь неизбежность остро осязается горечью на раскроенном языке.
Когда Кира не успела уловить стук лопаты о землю? Когда не почувствовала, как проваливается, ломая позвоночник о крышку одинокого гроба? Наверное, с самого начала — когда в пьянящей акварели собственного сознания, перепутала танцующую Юлю, назвав ту Лизой, которая отличилась, выделилась с самого начала, попросив просто воды...
Воды сейчас тоже, действительно не помешало бы, потому что тепло пальцев Медведевой, смешивается с холодом её рук, закрывавших жестокое лицо, не сравнимое ни с чем и ни с кем, а губы впиваются в солёные от слёз уста. Поздно плакать, Лиза, поздно.
Поздно бежать с корабля, тонущего в бездонном океане, всхлипывая в приоткрытый бутон губ, поздно сторониться того, что тянется за тобой тяжёлым балластом, утаскивая на дно, поздно вздрагивать от хриплой реплики, накидывающей эластичные сети на них обоих.
— Ты моя, Лиза. Теперь только моя...
Их пальцы переплетаются и не чувствуют, как гвозди вбиваются в ткань костей, как кожа плавится, срастаясь намертво. Навсегда, покрываясь печатью воска и кровавой росписью.