9 Глава
Ощутимой резкостью пронзила меня быстрота, с которой мои пальцы, будто самостоятельные от моей воли, вырвались из крепкого и уверенного захвата Валеры.
Оставшись стоять на своём месте, я почувствовала, что весь мир вокруг словно замер, и мои ноги, упрямо и неуступчиво, вопреки любым призывам, не ступили ни на миллиметр в сторону.
— Я хочу домой, — уверенно и чётко прозвучали мои слова, как кристально чистый колокольчик в тишине зимнего вечера.
Я не дала импульсивным эмоциям взять над собой верх, отвернулась и, набравшись решимости, стремительно зашагала к гардеробной, каждый свой шаг дополняя ощущением срочности, словно каждая мелкая ступенька была сигналом близости свободы.
Окружающий меня шум, смех и бессмысленные болтовни в пору вечернего оживления, оставались далеким и безликим фоном.
Накинув на голову шарф, я поспешила уйти от всего этого, почувствовав неотвязное внимание к моему бегству, какое-то неуловимое и беспокоющее.
И вот, едва я успела сделать несколько шагов, меня резко остановил Турбо, схватив за руку и проворно обернув к себе в пол оборота.
Его взгляд был серьёзен и проникновен.
— Одна собралась? — серьёзно проговорил парень, но в его голосе звучала скрытое опасение за моё благополучие.
Не произнеся ни слова, я остановилась, обеспокоенно поглядывая по сторонам.
— Как это произошло? Как? Скажи. — с пронзительной искренностью, будто каждое слово просило сочувствия, слетели с моих губ.
Но Валера, который резко отвернулся и потянул меня за собой, будто пытался ускользнуть от ответа.
Его шаги были решительными и быстрыми, и каждое его движение вибрировало торопливостью и возмущением.
— О чем ты вообще меня спрашиваешь? О какой-то подстилке. Из-за нее про всех наших скажут что помазки, — говорил он резко, пальцами впиваясь в мою руку с такой силой, что я чувствовала боль.
— Забудь о ней. Не смей даже упоминать ее, иначе... — его голос громко разрезал воздух, и он посмотрел на меня как-то странно и резко остановился.
— Иначе что? — словно из глубины меня, шли отголоски какого-то гнева, слабо прозвучал мой ответ, когда я отступила на шаг назад, стараясь скрыть эмоции под маской безжизненного выражения лица.
В ответ последовало неловкое молчание, которое навевало на душу страх и нервозность, словно кто-то незримо затягивал верёвку на шее.
— Я, наверное, сама дойду, без чьей-либо помощи. — Сказала я, проходя мимо него и легонько толкнув, стараясь избежать взгляда, который мог бы выдать мою внутреннюю тревогу.
Дорога домой показалась мне мучительно одинокой и страшной.
Я неуклюже спешила по сугробам, которые мешали пути, всеми силами стараясь ускорить ход, бегство от тягучих дум и тени, которую я чувствовала у себя за спиной.
Как только я переступила порог собственного дома, то ощутила усталость и измотанность от всего за день происшедшего.
Забросив свои вещи без заботы о порядке, я оставила их валяться на полу и упала на кровать, погружаясь в самосожаление и слёзы.
Родители, странно и необычно, не произнесли ни единого упрека, и их молчание было настолько же неожиданным и непонятным, насколько и утешительным.
Утром, наполненная холодной решимостью и стремлением забыть вчерашние события, я быстро собрала волосы в хвост и оделась, не обращая внимания на родителей, глубоко погружённых в свои дела.
За окном пейзаж казался лишенным жизни; обычные утренние красоты зимы не несли сочувствия, а только усугубляли впечатление безжизненности и пустоты.
Твердо и решительно я направилась в сторону школы, где меня встречала всё та же удручающая атмосфера одиночества и непонимания.
В классной комнате господствовала тишина, лишь несколько парт были заняты учениками, остальные же либо болели, либо находили разные предлоги, чтобы не появляться на уроках.
И когда урок наконец начался, дверь класса распахнулась, и в неё вошёл Марат, нисколько не смущённый своим опозданием.
Он быстро извинился перед учителем и, пройдя через всё помещение, сел рядом со мной за последнюю парту.
Минуты текли медленно, учитель продолжал урок, но Марат, используя момент, когда голос преподавателя обрёл особую громкость, бросил мне:
— Это всё из-за Турбо. На дискотеке он всем наплёл про Айгуль, — С отвращением говорил Марат, выплевывая каждое слово.
Усилием воли я сдерживала в себе волнение, отстраняясь от слов учителя и, опуская глаза на свою тетрадь, продолжила записывать.
— И зачем ты мне это рассказал? — вполголоса произнёсла я, вкладывая в слова всю усталость скопившуюся за эти дни.
Марат посмотрел на меня испепеляющим, глубоким взглядом и отрезал:
— Так ты такая же. Презираешь. Выбор твой.
И в этот момент, не давая мне ответить, урок был оборван оглушительным звонком, поспешно посылавшим учащихся на перемены.
Марат, без суеты и не пустив и взгляда в мою сторону, быстро поднялся и покинул класс, оставив меня утопать в море собственных мыслей и вопросов о том, что было на самом деле правдой, а что лишь отголосками школьной зависти и необдуманных решений.
Мои глаза наполнились слезами, когда я подняла взгляд вверх, стараясь сдержать их. Всегда я старалась сохранять свою честь и достоинство, и никогда бы себе не позволила чувствовать презрение к Айгуль.
Но после всего, что произошло, мне было нестерпимо болезненно, особенно с учетом непростого последнего разговора с Валерой.
Этот разговор окончился на столь мрачной ноте, что мое желание расплакаться становилось только сильнее с каждой секундой.
Но терпеть больше не было сил. С отчаянной решимостью, отбросив все сомнения и жалости к себе, я поспешно собрала свои вещи – как когда-то Марат, – и незаметно для всех быстро покинула помещение класса, откуда доносились равнодушные голоса моих одноклассников.
На ходу я подошла к кабинету классного руководителя, где с тревогой постучала и, не ждав приглашения, вошла внутрь.
— Флюра Габдуловна, простите меня, пожалуйста, — начала я с извинениями и слегка приподнятой головой, стараясь сохранить достоинство даже в такой момент, — мне кажется, у меня температура, наверное, заболеваю.
Классный руководитель, женщина с уставшими глазами и морщинами на лице, тяжело выдохнула, раздраженно швырнув ручку на стол.
— А учиться кто будет? Ты тоже решила болеть? У нас что, эпидемия? Пол класса вон отсутствует. Ладно, иди уже. — вздыхая, фыркнула она, покачивая головой и без заинтересованности вернулась к записям в своей маленькой тетрадке.
Слегка обескураженная, но свободная от школьных обязательств, я вышла из теплого убежища школы на улицу, где жестокий морозный ветер, как назло, усилился и неприятно жалил кожу на лице.
Схватившись за шарф, едва не задыхаясь от пронзительного холода, я поспешила к дому Айгуль, той самой девушки, сердце которой я наивно надеялась успокоить своим визитом.
Была уверена, что Айгуль на занятия сегодня не явилась, иначе мы бы непременно встретились в том же коридоре, где она обычно проводила свое утро, приходя слишком рано, но сегодня коридор был пуст и безжизненно тих.
Когда я приближалась к дому, у меня запершило в горле от шока: прямо посреди между домами стояла машина скорой помощи – не у подъезда, как водится, а именно там, где никогда не останавливаются такие автомобили. Стиснув зубы, я продолжила направляться к месту, которое уже навсегда запечатлеется в моем сердце.
Она, Айгуль, лежала пластом на асфальте и совсем не двигалась.
Хотелось, закрыть глаза, ущипнуть себя, проснуться и снова увидеть подругу перед собой, такую жизнерадостную, любвеобильную и счастливую.
«Нет… Нет… Этого не может быть»
Предательски, сердце упало куда-то вниз, разбиваясь вдребезги, а потом осколками, впиваясь мне в грудь, щеки и шею.
Казалось, я начну задыхаться при виде подруги в таком состоянии. Хотя скорее это было уже тело, некогда имевшее свою жизнь, свой путь, мысли и чувства, которые за секунду испарились в воздухе и бесконечной тишине.
Тело не шевелилось, вокруг него бегали родители девушки, крича.
Мне тоже хотелось кричать или даже орать, но голосовые связки не могли сомкнуться, огромный, будто снежный, ком из слез и боли подкатывал ближе к горлу.
Под телом Айгуль была огромная лужа, алой крови. Глаза закрыты и ни единого движения.
Мне хотелось увидеть поднятие её ресниц, чтобы знать, что она жива.
«За что ей?! Почему именно она?! Она ведь ни в чём не виновата?»
Сотни, тысячи, миллионы раз пролетело в моей голове.
Разум мутнел, казалось пару секунд и я сама упаду, теряя сознание. Ноги становились ватными, я присела на скамейку рядом, всё вокруг стало мутнеть и менять свой цвет.
В миг, я вспомнила все те картинки, что были уже воспоминаниями, которые никогда не вернуть, все они связаны с Айгуль.
Я уже не могла стоять, не могла сидеть или вообще что-либо делать, щеки уже давно обжигали слезы.
— Айгуль! НЕТ! — единственное, что я смогла вымолвить, но даже это далось нелегко.
Я хотела подбежать к мертвой подруге, но мужчина сзади, схватил меня, не давая этого сделать.
Я начала уже биться в конвульсиях, пытаться вырваться, меня не отпускали, но вот наконец я ломаю кольцо из рук, которое сковало меня.
Отбежав на пару метров от подъезда крик вперемешку с "хныканьем" вырывается из меня. Казалось его слышала вся Казань.
Всё что было внутри, вышло наружу, вся боль и печаль, всё отчаяние и безнадежность.
Я возненавидела вокруг все, эту улицу, этот гребаный дом, людей вокруг, которые хотели привести меня в чувства и даже себя, за то что не смогла никак помочь подруге и быть рядом с ней.
Каждая фраза, смешок, улыбка, взгляд подруги, будто иголки вонзались мне в грудь ежесекундно.
Буквально вчера я видела её живой, наблюдала улыбку, а теперь никогда не услышу её голос…
Хотелось верить, что всё это глупый розыгрыш, плохой сон или просто поехавшая психика.
Но всё было наяву...
Развернувшись, я смотрела на врачей, возившихся возле тела.
Что было со мной в тот момент я и сама не до конца понимаю. И хоть звучал вопрос глупо, бессмысленно и даже по-детски, я всё же его задала:
— С ней уже ничего нельзя сделать?
Господи как же это всё глупо и абсолютно безнадежно.
— Девушка, вы вообще в своем уме? Вам может тоже врачей вызвать? Вы же видите что она мертва. При падении с такой высоты не выживают. — проницательно и очень холодно говорила врач.
Её холод, немного грубо задел меня и привел в чувства.
«цени моменты, пока они не стали воспоминаниями»
Так бывает, секунда и человека уже нет. Но память о нем не уйдет. Она будет дальше тоненькой ниточкой вплетена в других людей.
С этим ничего нельзя сделать, ты не можешь повернуть время назад или достать человека с того света, единственное, что ты можешь сделать, это хранить его искру у себя.
Это чувство беспомощности убивало изнутри, высасывало мозг, щекотало нервы и пульсировало в венах.
Айгуль уже накрыли белой простыней и понесли в машину.
Так быстро и совсем невесело прошла наша последняя встреча.
Со слезами, которые теперь уже нельзя было остановить, я пустилась бегом обратно, пробираясь по протоптанной тропе, прежде чем оказаться возле места, где обычно собирался весь "Универсам".
На небольшом хоккейном поле, вокруг уже стояло немало знакомых лиц. Только Марата в толпе не было заметно. Подбежав ближе, я остановилась и застыла, глядя на собравшихся.
Крик моего отчаяния прорезал тихий воздух, разносясь по пустынной улице:
— Валера!
Мой голос, сорванный, был настолько пронзительным, что от него могли бы застыть птицы в полёте.
Валера с резким движением оттолкнул Зиму, который разговаривал с ним и бросился к ограде, перепрыгивая через нее.
Подбегая ко мне, он полностью сфокусировал внимание на моих слезах, неистово глядя на моё измученное лицо.
— Что случилось?! Кто тебя обидел?! — он почти кричал, глаза его горели праведным гневом и заботой, пока его руки беспокойно обхватывали мои дрожащие плечи.
Он пытался стереть мои слёзы, но они продолжали течь, словно несущаяся река, которую уже не остановить.
Я сдерживала рыдания, усилием воли стараясь найти слова, словно черпала их из самых темных глубин своего сердца.
И, наконец, выговорила:
— Она сбросилась! Айгуль! Я видела это своими глазами!
Мои слова были прерывистыми, эмоции переполняли меня, и голос дрожал так же, как и мое тело.
Перед его лицом растаяло выражение заботы, и то, что он проговорил дальше, было полным презрения и холода:
— Да что тебе Айгуль эта? Храбрости хотя бы хватило ей в окно выйти.
Он отпустил меня, и я чувствовала, как последняя надежда покидала меня вместе с его касанием.
Мир вокруг меня смолк на мгновение, даже мои всхлипы пропали, и в тишине, словно явление, я почувствовала, как страсть и горечь возрастают во мне, и сильным толчком, оттолкнула Валеру в грудь, тяжело дыша и стирая слезы рукавом пальто.
— Урод. — выдохнула я, слова пронзали воздух между нами, — именно ты всем рассказал, распустил слухи. Из-за тебя ее загнобили на дискотеке, и меня к ней не пустил...
Я отрицательно мотала головой, переполняемая сожалением о том, что доверилась этому человеку.
— Это я урод? — бросил он обратно, усмехнувшись. — Ты страх потеряла, да? Я значит изо всех сил пытался защитить твою честь, честь всей улицы, а ты...
Его руки тяжело легли на мои плечи, и он уткнул свой взгляд глубоко в мои глаза.
— А если ты защищаешь шлюху, значит и ты такая же. — Он оттолкнул меня, засунув руки в карманы и уставился вдаль, не сделав ни одного шага.
У меня не было слов.
Я начала медленно удаляться, направляясь к своему дому, место которого теперь казалось мне холодным и бездушным, воспоминания о увиденной картине мучительно вертелись перед моими глазами.
Оглядываясь на улицу в последний раз, и наконец добравшись до комнаты и кровати, я заключила одеяло вокруг своего тела, спрятавшись под него, словно оно могло бы отгородить меня от всего зла этого мира.
Внезапный стук в дверь вырвал меня из ужасающего блуждания собственными мыслями. Сердце забилось в тревоге, и я, прокравшись к двери коридора и осторожно взглянув через глазок, обнаружила мужчину в форме милиционера.
Я неспешно открыла дверь.
Моё молчание и измученное лицо выдавали чувства, которые я с трудом пыталась удержать внутри.
— Ильдар Юнусович, — представился он, — старший уполномоченный при МВД Казани. Можно войти?
В его голосе чувствовалась твердость и деловитость, он словно подчеркивал серьезность момента.
Я кивнула и открыла дверь шире, впуская его, мужчина уселся на ближайший стул на кухне, словно у нас с ним был заранее оговоренный план действий.
— Дело тут вот в чем. Думаю, ты слашала, что произошла трагедия. Я тут поспрашивал, узнал что Айгуль подругой твоей была. Вероятно рассказывала что-то. — Его голос был ровным, но я чувствовала, как каждое его слово оставляло на моей душе глубокий след.
Я отклонила его вопросы о том, что Айгуль могла мне рассказать, отрицая знание о каких-либо секретах.
— Мы встретились на дискотеке несколько раз, но особо не беседовали, — сказала я, чувствуя, как скорбь проникает в каждое слово и как трудно мне находить правду в полутемной комнате моей души.
— Что она делала на дискотеке после такого? — он вдруг с удивлением возвысил голос, нарушая тягостное молчание, наклонившись ко мне так близко, что я могла чувствовать его дыхание.
— Танцевала... — мой ответ был коротким, но полным отчаяния.
— С кем она была? Куда потом ушла? — мужчина продолжал допрашивать.
— С Маратом Суворовым была, а потом домой убежала. — Я выдохнула.
— Ясно всё. — Хлопнул по своим коленям мужчина и резко поднялся со стула уходя из квартиры, закрывая за собой дверь.
Я налила себе чашку чая и села за кухонный стол, пытаясь немного успокоиться. Под гнётом недавних событий и разговора с милиционером я почувствовала невероятную усталость и скорбь, которые казались непреодолимыми.
Наконец, я снова вернулась в свою комнату, где и заснула, окруженная холодным одиночеством и памятью о дне, который изменил мою жизнь навсегда.
В тот вечер, когда я распахнула глаза и мир ворвался в мою комнату вместе с последними лучами заката, стрелки часов давно уже перескочили за отметку восемь.
Мой сон прервался из-за громкого стука в дверь, который разносился по всему дому, отзываясь глубоким эхом в моих висках.
С трудом приподнявшись с постели и спотыкаясь о собственные мысли, я все же набралась решимости и открыла дверь.
На пороге, как высокий страж, стояла моя мать с тяжелыми пакетами, полными продуктов.
Я как могла помогла ей с ними, но силы бороться с собственным недомоганием, которое затянуло меня в свои крепкие объятия на целых два дня, оставались убывать.
Словно в комнате без воздуха, я отчаянно пыталась найти кислород, отчаянно нужный для вдохновения жизни.
«Приболела» — вот как я охарактеризовала те дни в однобортном наброске мысли.
Звонки классного руководителя, наполненные пониманием моего положения, дали моей матери знать, что ее дочь находится не в лучшей форме.
В результате этого, родные окутывали меня не только одеялами, но и невидимой стеной изолирования, стараясь не тревожить покой, который, по их мнению, был для меня настолько же необходим, насколько вода для обезвоженного путника.
Спустя 2 дня.
Сегодня, на исходе этих испытательных часов, я ощутила первые легкие потоки призрачного восстановления.
Ослабевшее тело с благодарностью приняло немного пищи, которая на этот раз не покрылась на языке тяжелой мглой безвкусицы.
Родители оставались со мной все меньше времени, упорно словно муравьи трудились на своих работах. Из-за этого наши пересечения в быту стали редкими и скользкими, как если бы мы были не семьей, а временными соседями, иногда сталкивающимися в общей кухне.
Настроение того дня было подобно чашке черного чая, который я, пребывая в своем одиночестве, пила без сахара: горькое и утратившее свою некогда бодрящую эссенцию. Вкус был стерт, а ощущения затерялись где-то внутри.
И вот как в какой-то плохо срежиссированной драме, когда сценарист перестает придумывать оригинальные повороты, я вновь услышала тот же непримиримый стук в дверь.
Сердце заколотилось тревогой, будто груда камней, рухнула в его глубины, заставляя кровь приливать к щекам.
Стук не унимался, и словно магнит, он притянул меня, заставив замереть в неопределенности.
Я взглянула в глазок и поняла, что от того, что увидела, кажется, разум временно отрекся от своих привычных путей.
Турбо, как неотъемлемая часть моей жизни, стоял за дверью.
—Я знаю, что ты дома. — сказал Валера, после пяти минут моего молчания.
Он словно чувствует, что я там, за дверью, в уютном коридоре, где тускло светит старая лампочка.
Я лишь молчала, прижимая руки ко рту, не позволяя себе даже пискнуть, мне было так больно, а душу будто разрывало на части.
— Пожалуйста, открой дверь, Алиса. Я хочу предупредить тебя, что ты можешь пострадать, понимаешь? Это важно. — Он говорит грубо, но в его голосе можно услышать нотку нежности, которой я уже давно давно не слышала.
Стена холодного коридора внезапно показалась мне куда уютнее, чем мир за его пределами. Мир, где настойчивый стук на дверь разрывал вечернюю тишину.
Мои руки дрожали, а дыхание участилось, будто наступил час, когда нужно было выбирать, что делать дальше: открыть дверь или остаться внутри этого вихря эмоций?
— И мне сейчас тоже больно, открой дверь. — Говорил парень, ударив по двери.
Настойчивость Турбо невольно вызвала у меня ответную реакцию – я собрала воедино все силы и, открыла дверь.
Стоя передо мной, он ничем не изменился – Валера был таким же, его твердый взгляд и характерное напряжение в голосе, скрытое за фасадом беспокойства, лишь подтверждали мои догадки о серьезности этой встречи.
— Что тебе нужно? — Раздался мой тихий голосок, который мог сорваться в любую секунду от слез.
Парень внимательно следил за моей реакцией.
Слова без промедления вырывались из его груди:
— Ты знаешь, что с тобой будет, если наши узнают, что мы расстались?
— Не знаю, — отчаянно хрипло прошептала я, осознавая, насколько безразличная игра складывается вокруг меня.
— Тебя используют. Все кто захочет.
Я вздрогнула, посмотрев на парня и окончательно повернувшись к нему.
— Ч-что ты сейчас сказал? — Я подошла ближе к Валере.
Его слова ударили по мне с невыносимой тяжестью. Но Валера шагнул вперед, касаясь моей щеки настолько нежно.
— Я не хочу для тебя такой судьбы, все еще люблю тебя, после всего что ты говорила. — С агрессией скорее на себя, говорил парень.
Для Валеры визит ко мне был чем-то в разрез с обычным, что-то, к чему он скорее привык относиться как к признанию своей слабости, что никогда не относилось к его обыденным действиям.
Но под напором волн эмоций, он позволил себе поступить иначе.
Я чувствовала, как мои глаза затуманиваются от слез, пока руки, которыми я прикрывала рот, уже не были способны удержать бурю внутри меня.
Слеза скользнула по щеке, оставляя почти невидимый след на коже.
Валера наклонился медленно целуя меня в губы с неким напором, что моя спина уперлась в подъездную стену. Несколько секунд я не отвечала на поцелуй, но после продолжила его.
В нем все смешивалось – разбитые сердца и утраченные надежды, испорченные отношения и пережитые тревоги.
Это был самый нежный поцелуй который только мог быть.
Наши тела отодвинулись назад, едва разорвав тесное пространство нашего недавнего объятия, однако наши лица продолжали оставаться лишь на пару миллиметров друг от друга — так близко, что можно было бы почувствовать теплое дыхание.
Всё мое внимание было приковано к глазам парня.
— Я не хочу терять тебя, — произнёс он с уверенностью, голос его был утвердительным и непоколебимым, несмотря на то, что его руки все еще нежно, но настойчиво держали меня около холодной стены, как будто ему была необходима эта физическая близость, чтобы подкрепить важность своих слов.
Он словно удерживал меня не только телом, но и нашим разговором, не давая мне ни малейшего шанса ускользнуть от его взгляда, от момента.
Я мягко обвила руки вокруг его шеи, чувствуя его сильные плечи, и нашептала ему на ухо те слова, что были способны облегчить интенсивность момента.
— Я тоже не хочу...— Говоря это, я так и не смогла добавить ту часть фразы, которая продолжала жечь меня изнутри, словно язва:
«Но я не смогу быть с тобой.»
Я умолчала эти слова, потому что каждая клетка моего тела боялась, боялась истинных последствий, которые последуют за ними.
В ответ он только крепче обнял меня, затем медленно отстранился, в его глазах казалось, промелькнула тень печали или озабоченности.
— Ты совсем ничего не ешь, тебе жить надоело? В школу не ходишь, болеешь. Давай я сбегаю куплю что-то вкусное? — Сказал парень, и его рука ласково скользнула по моим волосам.
Такие внимание и забота порой могут казаться истинной жемчужиной в серых буднях, но в этот момент его слова были словно шило, пронзающее сердце сквозь ранее нанесенные увечья.
Ведь именно он сказал те болезненные слова, когда-то ранее, слова, которые заставили в моей душе остыть то тепло, что я хранила к нему.
— У меня всё есть, спасибо... Приходи чуть позже, я просто немного приболела, как лучше станет, можем погулять, — выдавила я из себя, с большим трудом даря ему улыбку.
— Хорошо. — сказал он перед уходом, и его губы коснулись моей щеки, которая все еще была влажной от слез, словно их тепло могло смыть едкий след отчаяния и бессилия.
После того, как дверь закрылась за его спиной, я опустилась на пол, подавленная течением событий, и мои глаза бессмысленно уставились в самый темный угол длинного коридора.
Любви к Валере уже не осталось, имелись лишь отголоски дней, когда всё сбивалось в пучину из брошенных им слов, ставших шрамами на сердце.
В моем воображении я уже не могла видеть себя рядом с таким человеком, несмотря на то, что в прошлом когда-то теплилась надежда или иллюзия чувств. Я пришла к печальному осознанию, что обманула его, целуя, только из-за того, что в глубине души ощущала страх — страх быть изнасилованной или еще хуже, что могло бы случиться после нашего неминуемого расставания.
Часы текли, надвигался вечер, и моя семья начала возвращаться домой с работы.
Как только шаги отца и матери стали слышны в коридоре, я вышла из своей комнаты и позвала мать на кухню.
Там, под легким мерцанием лампы, я всерьез заговорила.
— Мам... Пожалуйста, мы можем переехать? — вырвалось из меня, пока я, опустив руки на кухонный стол, отсутствующе играла прядью волос, в поисках физического ощущения, что хоть что-то ещё находится под моим контролем.
Мать ответила взглядом, полным вопросов и легкого недоумения, ее руки скрестились на груди, словно ожидая от меня более весомого объяснения:
— Что так внезапно?
— Мне тут очень плохо... У меня подруга сбросилась и... Мне угрожают. Мама, пожалуйста.
Я осторожно, словно исповедуясь, призналась ей о ситуации. По моим щекам начали стекать новые слезы — слезы страха, беспомощности, желания убежать за тысячи миль от происходящего кошмара.
Каждое слово, пропущенное через дрожащие от эмоций губы, звучало как тихий крик отчаяния, и я дожидалась реакции матери с надеждой на поддержку и понимание.
Но ответа она не успела дать, ведь в комнату вошел отец с газетой в руках, самым обыденным для него жестом переворачивая страницу знаний.
— Мы не переедем все вместе. Но если у тебя проблемы, я могу отвезти тебя к тете Амелии, в другой город. Помнишь ее? Поменяем школу, но сами переехать пока не сможем. Нужно время, — слова отца прозвучали неожиданно благожелательно, его рука оказалась на спинке моего стула, словно поддерживая меня в этот момент неуверенности.
Я смотрела на него, лишившись возможности выразить свою благодарность словами, и мне стоило не мало мужества собрать все свое волнение и превратить его в тихое:
— Спасибо... Спасибо, папа.
Следующими словами отца было предупреждение, и в голосе его прозвучали нотки строгости:
— Но твоя учеба должна быть безупречной, и ты не посмеешь снова связаться с группировщиками. Ясно?
В ответ я кивнула.
— Поняла. Я могу собирать вещи?
— Да. Иди собирайся, завтра утром тебя отвезу, а мать заберет документы и подаст их в другую школу, — заключающие слова отца были произнесены спокойно, но определенно.
Когда он обернулся к матери, она все время молчала, словно затаив дыхание слушая вердикт, поставленный отцом.
Так весь вечер я провела, перебирая вещи и помещая их внутрь своей большой сумки — одежда, книги, небольшие десницы воспоминаний, которые теперь представлялись мне единственным связующим звеном с чувством привязанности к прежней жизни.
На сердце давило, проникая в самую глубину меня — обветренную и одинокую, искренне желающую вернуть время назад, в те светлые мгновенья, когда Айгуль рассказывала мне о новых книгах, сплетенных в удивительные истории, когда шутки Марата разносились по ветру словно пушинки одуванчика, а Валера ждал меня после школы, чтобы проводить домой и делиться самыми нелепыми анекдотами, притягивающими улыбку независимо от ветров и погод.
В тот день я приняла самое тяжелое решение в своей жизни — уйти и навсегда забыть то, что когда-то было моим миром и счастьем. Моя душа разрывалась на части, ведь я уезжала, не сказав ни слова.
Ранним утром, когда еще тихо и спокойно на улице, я вместе с отцом, чьи глаза выражали глубокое сострадание ко всему случившемуся, покинула дом, что был полон воспоминаний — как радостных, так и болезненных.
Мы вышли наружу, таща за собой тяжелые сумки, набитые до предела моими вещами, вещественными отголосками прошлой жизни, наслоившимися в течение этих лет. Мы молча шли к отцовской машине.
Он тщательно расположил сумки в багажнике и на заднем сиденье автомобиля, а затем сел за руль, заводя машину.
Я, между тем, стояла, растерянная на улице и глядела на уголки двора, на те стены, окна, скамейки, каждая из которых была переполнена воспоминаниями о моей жизни, о днях ушедшей беззаботности и любви.
Я уже открыла дверь и собиралась сесть в машину, когда вдруг... Тот самый голос, который опустошил мою душу еще сильнее...
— Алиса! — он казался таким необычайно знакомым и в то же время таким далеким, словно ветер унес его в последний путь, по которому я уже не смогла последовать.
Откуда-то эхом разнеслось мое имя, которое прозвучало так громко, что отразилось в пустоте окрестных улиц.
Я оглянулась и увидела его — Валеру, который стоял всего в нескольких шагах от нашей машины. Он был бледен, глаза его были полны отчаяния и мольбы.
— Прости, — тихо, но решительно прошептала я, запечатлев последний взгляд на лице парня, который был мне так дорог.
Я хлопнула дверью, отрезая себя от той жизни, что ускользала меж пальцев, и мой отец, понимая все без слов, мягко нажал на педаль газа.
Машина тронулась, и я увидела в зеркале заднего вида, как Валера бежал за нами, пытаясь безнадёжно догнать, крича мое имя вслед.
Его фигура уменьшалась с каждой секундой, пока наконец не исчезла за поворотом.
Мы ускорялись, унося меня все дальше от этого места, от этих воспоминаний.
Голос Валеры, его отчаянные крики, мое имя, всхлипывающее в ушах как суровое эхо прошлого, словно клеймо осталось на сердце.
Слезы, несмотря на мои усилия, начали накапливаться в моих глазах, омрачая взгляд, в котором отражалась улыбка Айгуль, ее искрящиеся глаза, которые всегда дарили мне радость.
Воспоминания о теплых руках Валеры, которые не раз ласково вытирали слезы на моих щеках, о поцелуях и застенчивых паузах в разговорах, — все это резко и невозможно больно запечатлелось в моей памяти, оставив неизгладимый след на всю оставшуюся жизнь.
***
От воспоминаний некуда деться.