Тень и Шиповник

Утренний туман стелился по каменному полу, цепляясь за ноги Лилит, когда она сидела на краю кровати. В руках она сжимала кинжал , его лезвие отражало первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь решётку окна, подчеркивая новую гравировку: "Теперь ты знаешь. Что выберешь?" На столе перед ней Часослов лежал раскрытый, его страницы шелестели от невидимого ветерка.

Лилит протянула руку, но остановилась в сантиметре от пергамента. Воздух над книгой дрожал, как над раскалённым камнем. Она вдруг осознала, как тихо в башне — даже привычный скрип старых балок замолк, будто затаив дыхание в ожидании её решения.
Кожаный переплет книги дышал, медленно расширяясь и сжимаясь, будто живое существо. Когда она осторожно прикоснулась к странице со своим именем, чернила вспыхнули кроваво-красным светом, обжигая кончики пальцев.

"Каждый удар по этим страницам будет отзываться в твоей собственной плоти," — раздался голос из темноты. Феликс вышел из тени, его ошейник из зубов позвякивал при каждом шаге. — "Ты стала частью магии, Лилит. Разорвешь книгу — разорвешь себя."

Она  вздрогнула.

Он бросил на стол что-то маленькое и блестящее. Это был зуб — детский, молочный, с каплей запекшейся крови у корня.

Лилит оцепенела. Что же ей теперь делать? Девушка забилась дрожью. Нет, не сегодня. Она отложила кинжал, а надпись на нем пропала...

Переход от мрачной башни к шумному лагерю был резким. Лилит спускалась по узкой винтовой лестнице, её пальцы скользили по влажным от конденсата камням. С каждым шагом звуки лагеря становились громче — смех, слишком звонкий, чтобы быть настоящим; крики, в которых было больше боли, чем радости.

Когда она вышла на поляну, её встретил знакомый хаос. Мальчишки возились вокруг костра, но сегодня вместо обычной возни они что-то варили в большом котле. Запах был сладковато-приторным, с нотками горечи, от которого у Лилит запершило в горле.

У костра мальчик лет девяти аккуратно нанизывал на нитку... глаза. Глаза птиц, животных, и те, что были слишком большими для зверей.
Двое других играли в "догонялки" с ножами, оставляя на своих телах мелкие порезы, которые тут же затягивались.
Самый маленький, не старше шести, сидел в луже крови, рисуя пальцем узоры на земле. Его рисунки двигались, принимая формы страшных существ.

Питер появился внезапно, как всегда, обвив её талию руками-льдинками.
"Нравится наше королевство?"
Его губы коснулись её уха, оставляя после себя ощущение липкой прохлады.
"Здесь никто не взрослеет. Никто не уходит. Разве это не прекрасно?"

Лилит почувствовала, как её сердце бешено забилось — от страха или чего-то другого, она не могла понять. Её тело помнило каждое его прикосновение, каждый укус, каждый шёпот в темноте.

После обеда (если можно так назвать миску странного варева, которое Питер назвал "супом") Лилит ушла в лес. Деревья здесь шептались, их ветви тянулись к ней, как руки пленников, просящих помощи. Воздух здесь был свежее, чем в лагере, пахло хвоей и влажной землёй. Она шла медленно, давая себе время подумать, её пальцы то и дело касались стволов деревьев, запоминая их шершавую текстуру.

На поляне она увидела это. Динь-Динь. Вернее, то, что от неё осталось. Тело феи было распято на древнем дубе, её крылья аккуратно срезаны и разложены по кругу, образуя магический символ. Голова отсутствовала, но на коре дерева кровью было выведено: "Предательница получает по заслугам".

Лилит упала на колени, её пальцы вцепились в землю. В этот момент из кустов раздался знакомый смех — тот самый, что преследовал её в кошмарах.

В безмолвном оцепенении она прошла дальше. От леса к саду вела узкая, почти незаметная тропка. Лилит шла по ней, не осознавая, куда направляется, пока не услышала те же голоса. Она замерла за кустом шиповника, его колючки впивались в ладони, но она не обращала на это внимания.

Сад был неестественно тихим — даже птицы не пели здесь. Только шёпот листьев под лёгким ветерком да прерывистое дыхание...

Среди зарослей папоротника, на грубом ложе из сброшенных оленьих шкур, Питер держал под собой Венди. Его бледные руки с длинными пальцами впивались в ее бедра, оставляя багровые отметины на фарфоровой коже. Венди закинула голову назад, ее каштановые волосы растрепались по мху, каждый выдох сопровождался прерывистым стоном.

"Ты обещал... обещал, что я буду особенной," — всхлипывала Венди, ее голос дрожал, пальцы судорожно впивались в плечи Питера.

Питер поднял голову, и Лилит увидела его лицо — оно было искажено не удовольствием, а чем-то другим. Голодом. Хищным оскалом. "Все вы особенные," — прошипел он, прежде чем вонзить зубы в её шею. Но не для поцелуя. Для укуса.Венди вздрогнула, ее глаза расширились.

Лилит замерла, наблюдая, как тело Венди выгибается в немом крике. Питер не останавливался, его бедра продолжали двигаться в том же размеренном ритме, даже когда кожа под его пальцами начала терять цвет, становясь полупрозрачной, как старый пергамент.

Через несколько минут он поднялся, поправляя одежду. На месте Венди осталось лишь бледное подобие — хрупкая фигурка из воска, ее черты постепенно расплывались, как свеча на солнце. Питер щелкнул пальцами, и фигурка рассыпалась в золотистую пыль, которую унесло вечерним ветерком.

Он повернулся к кустам, где пряталась Лилит, его губы растянулись в улыбке, но взгляд скользнул мимо — он знал, что она там, но делал вид, что не замечает. Вытерев руки о плащ, он направился прочь, оставив после себя лишь вмятину в папоротниках.

Лилит осталась стоять, ее пальцы впились в кору ближайшего дерева. В ее ушах звенело, а в груди клокотало что-то горячее и кислое. Ей было страшно, в то же время она чувствовала что-то еще...ревность.

Когда Лилит вернулась в замок, её руки дрожали. Она бросила взгляд на Часослов — страница с именем Венди почернела, а чернила её собственного имени стали ярче.

Дверь распахнулась без предупреждения. Холодная волна прокатилась по комнате, заставив пламя свечи дрогнуть. Лилит не обернулась. Она знала, кто там. Она всегда знала.

Питер не стал говорить первым. Его руки просто обхватили её талию, пальцы впились в рёбра с той же бесцеремонностью, с какой вонзались в плоть своих жертв. Холод его кожи проникал сквозь тонкую ткань рубашки.

— Ты видела. — Его голос звучал ровно, без намёка на раскаяние.

Лилит почувствовала, как её ногти впиваются в подоконник. Она ждала оправданий, лживых ласк, но Питер лишь прижал губы к её шее — не для поцелуя, а чтобы вдохнуть её запах, как повар нюхает мясо перед готовкой.

— Она кричала интереснее, чем ты в первую ночь, — прошептал он, проводя языком по её сонной артерии. — Но умирала скучно.

Его руки скользнули под рубашку, не встречая сопротивления. Лилит зажмурилась, чувствуя, как её тело предательски отвечает на знакомые прикосновения. В голове всплыли образы: Венди, Динь-Динь, десятки других лиц с дерева.

— Почему я? — вырвалось у неё, голос сорвался на шёпот.

Питер рассмеялся — звук, похожий на треск ломающихся костей. Он развернул её к себе, и в его глазах не было ни любви, ни раскаяния — только холодный интерес коллекционера к редкому экспонату.

— Потому что ты возвращаешься. — Он провёл окровавленным ногтем по её губе. — Все они ломаются. Ты — нет. Это забавно.

Он толкнул её на кровать с той же небрежностью, с какой бросил бы куклу в ящик с игрушками. Когда его вес прижал её к матрасу, Лилит увидела над его плечом Часослов — страница с её именем пульсировала в такт их дыханию.

Ночной ветер принёс запах моря и пороха. Где-то в коридоре завыл ветер, но Питер уже не обращал внимания ни на что, кроме дрожи её тела под своими руками. А Лилит... Лилит смотрела в потолок и думала, что завтра сожжёт эту проклятую книгу.

Но когда его зубы впились в её плечо, а пальцы оставили свежие синяки на бёдрах, она знала — лжёт себе. Как всегда.