Глава 16 СНОВА ШНЫРОВО!
Жизненные испытания на безоблачное существование я не променяю. Потому что от испытаний я улучшаюсь, а от радостей наглею.
Из дневника невернувшегося шныра
Рузя мыслил медленно, но прочно и в правильном направлении. После трехмесячных раздумий он пригласил наконец Насту на свидание, и она неожиданно для себя пошла, потому что в тот день ей было совсем тошняво.
— Поехали в Москву! Моя мама очень хорошо готовит. И еще она мечтает познакомиться с тобой, — сказал Рузя, дергая ворот, точно тот его душил.
Наста подумала, что для первого свидания знакомство с мамой — малость перебор. Даже с хорошо готовящей. К тому же Наста недавно окончательно сбрила брови, а там, где они были прежде, начертила зеленкой две дуги.
— Может, не надо? Твоя мама придет от меня в шок, — предположила она.
Рузя затосковал.
— И как ты меня ей описал? Девушка со щетиной на голове? Почти не курящая и уже не пьющая?.. Не порти маме Новый год! Пойдем лучше в Копытово прошвырнемся.
— А мама?
Наста торжественно пообещала, что, если к лету у нее отрастут волосы, она одолжит у кого-нибудь юбку, насобирает ромашек, прополощет рот одеколоном и тогда уже отправится к маме тестировать ее кулинарные способности.
Рузя вздохнул и уступил. Такая уж у него была привычка. Вначале он говорил: «Ни в коем случае!» — а потом сдавался.
После обеда они пошли в Копытово, которое, как и все Подмосковье, оживленно готовилось к встрече Нового года. По этому случаю в местный магазин привезли десять ящиков водки, двадцать ящиков пива и ящик петард. На железной двери висело объявление, сообщавшее, что: «Мы рады вам ежедневно с 8.00 до 22.00».
Объявление скрыто намекало, что после 22.00 здесь никому уже не рады и, если начнешь ломиться в дверь, тебе могут настучать по печени.
Рузя шагал рядом с Настой, томился, вздыхал и попеременно предлагал Насте то сосисочку, то печенье, то огурчик, то бутерброд с сыром.
Наста смотрела на Рузю и ощущала грусть, что он так мало стыкуется с ее мужским идеалом. Наста вспомнила своего папу, тяжелого на руку сотрудника по охране особо важных объектов. Неизвестно, чем папа занимался на службе, потому что он никогда о ней не рассказывал, но домой всегда приходил уставший и злее волка.
К тому времени, когда он должен был вернуться, опытная мама выставляла на стол горячую картошку, капусту и рюмочку, всегда налитую строго до определенной черты, а сама с маленькой Настой пряталась в комнату. Они стояли у двери и, не дыша, слушали, как папа топает по коридору к своей картошке. Потом надо было выждать минут десять и смело заходить на кухню. Папа становился уже добрым, шутил, хохотал. Но горе, если картошка заканчивалась и вместо нее на стол подавались, допустим, макароны. Папа терпеть не мог пищевого разнообразия.
А тут нежный и всепонимающий Рузя! Нет картошки — и не надо!
— Может, все-таки хочешь чипсов? — с надеждой предложил Рузя.
Пока Наста хрустела чипсами и переводила девичье счастье в пищевой эквивалент, Рузя увидел местного деятеля маршрутных перевозок дядю Толю, менявшего колесо у «Газели». И как истинный шныр кинулся ему помогать и почти сразу сунул ладонь под домкрат.
Громкий визг стал знаком того, что помощь окончена и дальше спасать надо самого Рузю. Наста моментально перестала жалеть себя и переключилась на сотоварища. Поддерживая стонущего поклонника под локоть, она отбуксировала его в фельдшерский пункт.
Четверть часа спустя обнадеженный Рузя с забинтованной рукой и Наста возвращались в ШНыр. На душе у Насты больше не скребли кошки. Вся ее тоска переработалась в заботу о Рузе, которого она обнимала за плечи, чтобы он не упал. Рузя морщился — не столько от боли, сколько от удовольствия.
— Хочешь шоколадку? Ну, может, котлетку? — предлагал он голосом тяжелораненого.
Случайно Наста взглянула на свою левую руку. Фигурки на нерпи, заряженной сегодня утром, сияли с обычной яркостью. Все, кроме одной.
— У меня погас сирин! Странно! Я же вроде не... — удивилась она и потребовала у Рузи: — Ну-ка, покажи свою нерпь!
Рузя послушался.
— И у тебя не горит! Ты сегодня сирином пользовался?
— Нет, — сказал Рузя.
— Скверно! Бежим! — сказала Наста и сосредоточенно рванула к ШНыру.
В ШНыре Насту встретило снежное облако, катившееся к ним от деревьев. Когда облако увеличилось, Наста разглядела, что это круглолицая Окса. Гикая и колотя пятками громадного Аскольда, она гнала его по глубокому снегу. Аскольд скакал грузной рысью: для галопа он был слишком массивен. В ШНыре поездки на Аскольде называли «покататься на тракторе».
— У тебя сирин горит? — издали крикнула Наста.
Окса перестала понукать Аскольда, и трехлеток с величайшей готовностью остановился. Окса посмотрела на нерпь. Сирин погас и у нее.
Толстячок покосился на Оксу и быстро улизнул: не хотел, чтобы его видели с Настой. Рузя был скромен и не любил внутришныровских сплетен.
— О мать моя, Анастасия! Попала ты, несчастная! — запричитала Окса созерцая трусливо удаляющуюся спину Рузи. — К сердцу женскому твоему Рузя ключ нашел! Теперь он будет вечно ломать себе конечности, обжигаться кислотой, путать стиральный порошок с солью — и так до тех пор, пока у вас не станет девятеро детей! О мать моя! Плачет сердце мое, на тебя глядючи!
Наста прищурилась:
— Ты сегодня того... Финта не трогала? На ослике не каталась?
— А то как же! Почистила его с утра! Вечно он зачуханный!.. О где, скажите, совесть в этом мире! Люблю негодяя! Младость мою с ослами провожу! В навоз их мои слезы капают!
Наста хмыкнула. Вовчика она терпеть не могла. Он казался ей похожим на собачку. Освоил один способ ухаживания и всякий раз его прокручивает. Разве что хвостиком не виляет, роковой мужчина! И как Оксе не надоест? Кажется, будто двух человек заклинило на одной игре: один вечно смотрит на сторону, другая бегает за ним и страдает, получая удовольствие от того, что любит негодяя.
Оставив Оксу и дальше излагать свои муки белым стихом, Наста кинулась в ШНыр. Через пять минут она убедилась, что сирины погасли вообще у всех. Попытки зарядиться от главной закладки в Зеленом Лабиринте ни к чему не привели. Остальные фигурки пылали, яркими вспышками сбрасывая излишний заряд, сирины же оставались тусклыми.
* * *
Ночь может считаться ночью при двух условиях: когда темно и когда не орут. В ШНыре орали всегда долго. Озверелый Кузепыч метался по этажу и наказывал всех дежурствами, но и это не помогало. Все бегали, не могли улечься, путали комнаты. То Макар прятался у девчонок под кроватью, чтобы в полночь всех перепугать. То Даня в половину второго вспоминал, что ему нужен конспект по истории ШНыра, то Лара решала помыть голову, ломала кран и устраивала в коридоре запруду.
Те, кто должен был с утра нырять, вопили, что им мешают отдохнуть. Другие кричали, что им тоже мешали, поэтому нечего качать права. Кто хочет спать — бери спальник и мотай в пегасню.
Ближе к утру все заснули. Одна Рина сидела с ноутбуком и все никак не могла выпутаться из паутины Интернета. Когда же, наконец, получилось, в дверь забарабанили. Некоторое время Рина прождала, не проснется ли кто-нибудь еще. Как бы не так! Все дрыхли как суслики.
— Меня не кантовать! Завтрак! Утренний отдых! Обед! Дневной отдых! Потом адмиральский час! Ужин и личное время! — сквозь сон отчеканила Фреда.
Рина захлопнула крышку ноутбука, спрыгнула с кровати и открыла. В коридоре, держа в руке свечу, стояла Суповна. Закутанная в козий платок, с плечами ярмарочного борца, с редким пушком на подбородке, она внушала суеверный ужас.
— По... посуды нет! — испуганно заикнулась Рина.
Суповна покачала головой и поманила ее за собой.
— Куда? Зачем? Я не шумела! Я сидела в Интерне...
Не слушая, Суповна повернулась и быстро пошла, кутая пламя свечи в ладони. Свет на этаже нигде не горел. Рина на всякий случай проверила, отбрасывает ли Суповна тень. А то мало ли, какие могут быть варианты.
— Я босиком, — спохватилась Рина, но Суповна не позволила ей обуться. По лестнице спустились на первый этаж и недалеко от кухни повернули в узенький коридорчик.
Рина видела его и прежде, но считала, что он служит для хранения котлов и списанных из больницы ведер, подписанных краской: «Из инфекционного отд. не выносить!». Перешагивая через хлам, они прошли несколько шагов. Рина наступила босой ногой на мокрую тряпку. Между пальцами заквакала сырость.
Суповна толкнула низкую дверь и приглашающе обернулась. Рина оказалась в маленькой комнате, о существовании которой не подозревала. На стене был ковер с попугаями. На подоконнике пылал алый подсолнух, выращенный из семечка, которое кто-то из старших шныров принес Суповне с двушки. Под ногами — длинный белый половик в красную полоску. На столе в коробке лежали перламутровые пуговицы, нитки, очки в футляре, лупа и порезанные четвертушки бумаги. У окна, частично перегораживая его, стоял массивный шкаф, чем-то напоминавший саму Суповну.
На тахте кто-то лежал, укрытый с головой пледом. Суповна кашлянула в кулак. Кашель у нее был такой, будто кто-то крикнул «угу!» в бочку и, отскочив, застыл с невинным лицом.
Человек под пледом зашевелился, сел. Рина узнала Кавалерию. Недовольная, что ее застали спящей, глава ШНыра поправила волосы. Рина поняла, что Кавалерия заснула случайно, послав Суповну за Риной.
Из рукава у директрисы сонно выползла золотая пчела. Заработала крыльями, но взлетать не стала, а перебежала к воротнику и скрылась.
— Как съездила в город? — спросила Кавалерия.
— Нормально, — ответила Рина, размышляя, что подходит под понятие нормы. Что они с Мамасей позавчера впустую съездили в Склиф? Или что потом проболтали всю ночь, как две подружки, так, что непонятно, где мать и кто дочь?
Кавалерия свесила ноги с тахты.
— Не понимаешь, почему встреча ночью? Я хотела поговорить наедине!.. Нерпь у тебя с собой?
Рина полезла во внутренний карман. Печатая на ноуте, она обычно стягивала нерпь, потому что та, ерзая по руке, натирала кожу шнуровкой.
— Когда шныра будят, он первым делом должен зашнЫроваться и только после этого обуться. Однако я вижу, что в данном случае не было сделано ни первого, ни второго, — Кавалерия насмешливо взглянула на ноги Рины.
Рина застенчиво спрятала одну босую ступню за другую, вдвое уменьшив степень своей босоногости. Потом стала надевать нерпь, помогая себе зубами. Ужасно неудобно, когда шнуровка на запястье. Приходится ослаблять затяжку, просовывать руку, потом затягиваться, но все равно шнурок где-нибудь обязательно провисает.
Первой не выдержала Суповна.
— Да хто так шныруесся?.. Глаза б мои не глядели! А ну ходь сюда! Я тя зашнырую! — громовым голосом крикнула она и, шлепнув Рину по пальцам, яростно затянула шнурки. Рина подумала, что довольная жизнью Суповна была бы даже не из области фантастики, а из области готической мистики. Или психоделического сюра.
— Сирин не горит. Это из-за меня? — сказала Рина.
Кавалерия не стала ее утешать:
— Из-за точки «Запад». «Царевна-лебедь» была важным пунктом нашей внешней обороны. Поэтому сирин и отключился.
— И что теперь?
— Мы лишены возможности телепортировать. Другие возможности нерпи пока сохраняются.
— Но почему он отключился сегодня? Закладку же я вынесла еще тогда? Это надолго?
— За пророчествами — к Белдо! — резко ответила Кавалерия. — Три оставшиеся точки не способны прокачивать весь объем энергии. Телепортация требует ее больше всего.
— Вы по-прежнему не хотите меня выгнать? — съежившись, спросила Рина.
Кавалерия усмехнулась.
— Это, конечно, все решит. Выгоним тебя — и ведьмари на радостях вернут нам закладку и точку... Да и, боюсь, дело не только в «Царевне». С болотом тоже что-то творится. Оно меняет форму и цвет. Я бы сказала: расширяется, одновременно приобретая рыхлость. Доступ на двушку усложнился.
Кавалерия зябко закуталась в одеяло. Белел кончик носа.
— Происходит нечто странное с артефактами и закладками. То сильные всплески магии, то угасание. Гиелы и пеги ведут себя необычно. Такое ощущение, будто где-то под городом кипит котел со злом, причем центр этого зла находится в ШНыре... Вычислить его нельзя, так как зло связано с кем-то из шныров.
— Со мной? — с ужасом спросила Рина.
Суповна и Кавалерия переглянулись. Кавалерия улыбнулась.
— У тебя явная мания величия! Тебе кажется, кроме тебя, другого источника у мирового зла нет... Ты не приносила в последнее время в ШНыр ничего необычного?
— Только выносила, — вздохнула Рина, вспомнив гепарда.
— Вот и я о том же... Все же, если что-то заметишь, дай мне знать.
Рина кивнула. Потом вскинула голову.
— Ну! — поощрила Кавалерия.
— Я вспомнила о закладке на двушке, которую мы не смогли взять. Последняя закладка Митяя Желтоглазого. Он доставил ее на границу двушки, но не стал проносить через болото. Почему? — спросила Рина.
— Нам это неизвестно. Может, опасался, что берсерки перехватят. А может, для этой закладки не наступило время. Мы ничего не знаем о последних часах Митяя.
— А вы могли бы ее принести? Возможно, сирины снова заработали бы, появись в ШНыре сильная закладка, — с надеждой предложила Рина.
— Сомневаюсь, что мне это по силам. Разве что в зоне поступка, да и то не факт, — задумчиво ответила Кавалерия.
— В зоне поступка? — непонимающе переспросила Рина.
— Поступок — это когда до крайности, до боли, до невозможности наступишь на себя. Так наступишь, что, кажется, и дышать нельзя. Иногда в жизни человека бывает один поступок, иногда несколько. Но и один — немало.
Рина попыталась это представить.
— А если я сейчас... ну, в окно прыгну? Поступок?
— Это истерия. Она не в зоне поступка. Когда ты окажешься в зоне поступка, то сразу ощутишь. Сейчас говорить об этом бесполезно!
Почувствовав, что разговор окончен, Рина двинулась к двери.
— Погоди! Как там Сашка поживает? — остановила ее Кавалерия.
Рина внутренне напряглась. Она смутно улавливала, что вопрос Кавалерии не связан с простым любопытством. Не мешала же она, в конце концов, бой-девице Штопочке заправляться пивом до помутнения в глазах или Насте курить ночью в коридоре, наблюдая, как дым утекает сквозь треснутое стекло.
— Вечером поживал хорошо. На здоровье не жалуется. Делает успехи в освоении шныровских дисциплин, — дежурным голосом отчеканила Рина.
— Физкультурных или умственных?
— Физкультурные ему даются лучше! — голос у Рины потеплел.
Она вспомнила, как вчера днем Сашка, увязая в снегу, заманивал Гавра в сарай, а эта хитрая морда коварно скалилась, зная, что сосиски, которую Сашка якобы достает из кармана, у того нет. Наконец Рина сумела отыскать затоптанный в сугроб куриный сустав. Она закинула его в сарай и, когда Гавр от жадности кинулся туда, захлопнула дверь. Привычный ритуал «Прости, Гаврик, но нам пора!» был соблюден.
Уловив в голосе Рины потепление, Кавалерия облегченно улыбнулась.
— Береги его, потому что... ну просто береги!
— Это он пусть меня бережет! Я хрупкая девушка! — отозвалась Рина, не ощущавшая потребности беречь здоровяка.
Суповна пошла проводить Рину. Повариха топала рядом, и в глубине ее огромной груди что-то клокотало, точно в закипающей кастрюле. Рина жалась к краю лестницы, стараясь не наступать на холодные ступени полной ступней. Внезапно Суповна повернулась к ней всем корпусом.
— В вилке у него, ишь, мармишель застряла! — заорала она с такой яростью, что Рина зажмурилась. — Для второго отдельную тарелку требует... итить твою митить!.. в разные брюхи идеть! Вот буду все в одну ложить. Жрать захотят — слопают!
«О чем это она? Чего она от меня хочет?» — подумала Рина с ужасом.
Но, оказалось, никаких претензий лично к ней у Суповны нет. Просто у нее наболело, и она общается.
— А Валерка скоро себя угробит!.. Я ей грю: вылежись! А она нет, все ей нырять надо! Ну сдохнешь и дохни себе! Кому легче будет? — прокричала Суповна чуть тише и, отвернувшись, затопала дальше.
Рина набралась храбрости.
— А спросить можно? Вы когда мою нерпь шныровали, кривились. Почему? Чья она раньше была? — спросила она у спины Суповны.
Старуха заплевалась:
— Да чтоб она сгинула! Обалдел Кузепыч!.. Я ему в глаза утром скажу: ты что, рожа наглая, делаешь? Что дитю дал? Нет у тебя нерпи другой — так свою дай, а эту себе оставь!
— А эта чья?
— Чья-чья! Да это ж первая нерпь Мокши Гая! Он в последний нырок без нее отправился, так уж случилось. А как закладку взял, там уж его защита и не пропустила. Так и остался без нее!
Рина уставилась на нерпь, потом стала срывать ее, помогая себе зубами. Суповна железными пальцами ухватила ее на ухо.
— А ну отставить! Я ее шныровала-шныровала! Нерпь-то чем виновата? Нормальная она, все работает. Не дури!