ШНЫР "Мост в чужую мечту"

У любящих людей обиды друг на друга тоже случаются. Только они мгновенно перегорают в огне любви. Чем она ярче, тем любая обида мизернее. Что значит для огромного пылающего костра стакан воды? А для хилого костра он может быть губителен.

Из дневника невернувшегося шныра

Бутерброд посмотрел на Ула укоризненным колбасным зраком. Ул посмотрел на него и сунул в сумку. Здесь, на двушке, есть обычно не хотелось. Только пить. Все равно болото на обратном пути вытряхнет из тебя все, что возможно. Так что лучше уж с едой вообще не связываться.

Ул просто лежал на траве и отдыхал. Отточенная, как ятаган, саперка, резавшая землю как масло, была воткнута в глинистый склон у ручья.

Это был первый нырок, когда Ул отдыхал. Смотрел в небо. Там, в Подмосковье, была зима, то холод, то сырость и грязь, а тут все зеленое, и теплый ветерок касается лица. Не верится, что такое возможно.

Здесь, на двушке, у Ула всегда возникало ощущение сверхреальности. Он не пытался сформулировать его для себя как понятие — принимал как данность. Мир здесь имел особенную плотность, весомость, бессмертие, и они возрастали тем больше, чем дальше шныр прорывался от границы к центру двушки. Даже здесь, относительно недалеко, всего лишь у первой гряды, предметы, принесенные Улом из человеческого мира, — сумка, саперка, холщовый пакет с бутербродами (полиэтиленовый сразу бы расплавился) — казались менее реальными, чем трава, земля, деревья, небо. Осязаемыми, вполне настоящими, но все равно какими-то не такими, неплотными, фальшивыми. Двушкане выталкивала их, но ясно подчеркивала их чужеродность.

Аза — это был первый ее нырок после болезни — благодарно паслась рядом. Все же Ул стреножил ее и надел на крылья фиксирующий ремень. На двушке Аза может перестать в нем нуждаться. Это ее мир. Здесь нет гиел, болезней, изгородей из ржавой колючки, тесного денника. А ведь Азе скоро придется возвращаться туда, где всего этого предостаточно.

Неподалеку синели Скалы Подковы. Сегодняшнюю закладку он будет искать там. Нырок был рядовым. Ул не ожидал сюрпризов. Мальчик шести лет не различает запахов, не чувствует вкуса и температуры. Недавно залпом выпил кипяток, обжег пищевод. Сейчас в больнице. Нужна алая закладка, любая — подойдет даже слабая: ягода, гриб, плод, цветок, мох. Неважно, что попадется первым. Ул любил алые закладки. Нет такой дотошной возни, как с синими. Взял — и в сумку.

Ул решил, что часик поваляется — пускай Аза попасется на хорошей траве, — а потом полетит к Скалам Подковы. А то в ШНыре что ее ждет? Три строительные каски овса и порция сена, которое из-за сырой погоды невозможно толком просушить.

Ул лежал и думал о Яре. Последние дни она какая-то странная. Вроде и ласковая, и все время с ним, но в ней что-то отрешенное, чужое. Сегодня перед нырком Ул случайно поймал на себе ее взгляд. Испытующий, острый. Страшно, когда на тебя так смотрит человек, который давно тебя знает и который соединен с тобой навеки.

А вчера Яра неожиданно ударила Бинта. Конечно, Бинт не сахар. И хитрит, и работать не желает, и хватить исподтишка может, но все же раньше Яра руку на него никогда не поднимала. Правда, она быстро успокоилась, а Бинт и удивиться толком не успел. Ну оно и понятно. Бинтяра не Аза — его шлепком не обидишь. Его надо лопатой обижать.

Ул задремал. Спал он не особенно долго, едва ли больше получаса. Двушка не позволяет расслабляться. Отдохнуть — да, но никакой лени или провисания. Ул вытер со лба пот. Что такое? А, ясно! Это такой тонкий намек, что пора отправляться к гряде. Ул послушно встал и внезапно ощутил, как защемило сердце. В сознании была ясность, которая наступает только сразу после сна и потом исчезает, вытесненная дневной суетой, одебелевшая от еды и случайных псевдоважных забот.

Он повернул лицо к ветру и почувствовал, как тот шевелит ему волосы. Ул понял, что даже во сне думал о Яре. Только мысли эти ушли в сон, как уходит под землю река, чтобы вынырнуть потом из земли в другом месте. И это будет та же река, но уже процеженная глиной и очищенная песком. Так прояснились и мысли Ула.

— Если Яра не выдержит испытания, пусть я один все понесу! Пожалуйста!.. А потом и она... когда-нибудь. А пока пусть я! — попросил он.

Слова эти вырвались сами. Непонятно кому адресованные, они оторвались от самого сердца, будто вывернувшегося наизнанку. И в бесконечной краткости прозрения Ул понял, что услышан. Несколько секунд спустя он ни о чем уже не помнил.

Фыркая, как лошадь, умылся в ручье, потом подхватил саперку и побежал к Азе. Хватит! И так много времени потеряно: пора искать алую закладку.

* * *

Змейка прорастала в Яре постепенно. Первые дни Яра носила ее как браслет. Если змейка и вползала под кожу, то не чаще, чем Яра сама прибегала к ее услугам. Она была вкрадчива, тиха, незаметна, как приживалка, которая не стала пока своей в доме и потому осторожничает. Вскоре Яра принимала помощь змейки как нечто само собой разумеющееся.

Зачем вопить через всю столовую, узнавая у Насты, расковала ли она Лану? Достаточно на мгновение скользнуть к Насте в сознание, и ответ будет получен мгновенно. Если же не расковала — достаточно немного изменить течение мыслей Насты (подкинуть один-два внешне случайных образа), и она умчится расковывать посреди ужина, в то время как в разговоре ее надо уламывать часа два, и то результат сомнителен.

Никогда в жизни у Яры не было столько друзей. Она всегда немного дичилась людей, а тут вдруг к каждому ей подсказали верный ключик. Оказалось, чтобы люди тебя любили, долгих речей не надо. Достаточно нескольких ключевых слов или прикосновения. Одному взъерошить волосы, другого, затюканного, обнять, третьему крикнуть: «Швеция победила 3:2!» («Ух! Откуда змейка знает счет?»), а у серой, незаметной, чуть злобненькой девочки похвалить прическу.

И шныры потянулись к Яре. Две средние шнырки поссорились за право сидеть с ней рядом. Только Ул поглядывал на нее задумчиво, с невысказанным вопросом в глазах. Да и Кавалерия, пожалуй, стала чуть прохладнее.

«Как змейка может находиться в ШНыре? Как наша защита ее пропускает?» — задумывалась иногда Яра и понимала, что дело не в змейке. Змейка сама по себе ничто, просто смычок, которому, чтобы воспроизвести звук, нужна скрипка. Змейка лишь усиливает и проращивает то, что есть в самой Яре.

«Ничего! — успокаивала себя Яра. — Будем рассуждать логически: разве я приношу ШНыру вред? Открываю ведьмарям секреты? Ничего подобного! Заставляю лентяев старательнее чистить пегов. Ободряю неуверенных в себе людей. Исправляю — ну самую чуточку! — чужие мысли... Ну не все, конечно, а вредные».

Змейка стала ее собственностью. Ее правом самой определять, что добро и что зло, не принимая ничьих советов. Ее обузданной опасностью. Ее контролируемым всесилием. Ее любимой опасной игрушкой.

Но все же совесть у Яры была нечиста. Ее мучило то, что она неоткровенна с Улом и Кавалерией. Привыкнув жить прозрачно, без завонявшихся затончиков в душе, она теперь ощущала в себе такой затончик. Яра несколько раз собиралась идти к Кавалерии и обо всем ей рассказать, но всякий раз ее что-то останавливало.

«Я хочу быть полезной... а Кавалерия... она притормозит!.. Не поверит, что артефакт ведьмарей может служить свету! А ведь может, может!.. И потом, ее наверняка заинтересует, почему я молчала так долго... Знаю я все эти охлаждающие взглядики, этот жест, как она выдергивает очки из кармана жилета... Ну хорошо, даже пусть обойдется! Но браслет у меня точно отберут. А потом? Положит она змейку в стол, и что дальше?»

Шли дни. Однажды посреди ночи Яра проснулась оттого, что задыхалась. Змейка поднялась ей в шею и стояла в артерии, перекрывая доступ крови в мозг. От ужаса Яра дико заорала. Змейка торопливо выскользнула из ее тела и целый день послушно пролежала под подушкой, не претендуя даже на роль браслета. Видно, и сама жалела, что поспешила. Вечером Яра взяла ее и вернула на запястье: без змейки казалось как-то непривычно. Люди опять перестали ее понимать: она твердит им одно, безусловно правильное, а они артачатся, тормозят и делают другое. Бедлам!

Еще через день Яра поняла, что змейка начинает с ней разговаривать. Это была не речь, а нечто иное. Яра ощущала, как сквозь шум и помехи ее сознания, сквозь пульсацию крови и дневные заботы пробивалось порой что-то из прошлого.

Яра увидела школьный класс в весенний день и островки солнца на линолеуме, разделенные рамой на правильные четырехугольники. В островках солнца — осколки. В углу у раковины заплаканная девочка прижимает к разбитому носу запачканную мелом тряпку. Нос ей боднул толстый мальчик, а она, чтобы его не наказали, сказала, что ударилась сама. Автоматически получилось, что и дорогой стеклопакет разбила она, потому что одноклассник, протаранивший ее лбом, потом влетел и в него.

И вот девочка наказана и за свой нос, и за стекло, а этот мальчик, кстати, ей совсем не нравится, так что любая романтическая версия исключена. Да и вообще мальчик давно убежал домой и никогда потом не угрызался по этому поводу. Вырос, стал втрое толще и учится сейчас на юриста, на третьем курсе. Эту историю Яра знала назубок и со всеми продолжениями. Вот только девочку с разбитым носом никогда не видела со стороны, потому что девочка была она сама.

И вот змейка спрашивала у Яры: согласилась бы она и теперь поступить так же? Яра хотела брякнуть, что нет, потому что в ней жила старая досада, но вдруг в картине, которую так ярко, словно мазок на холст, бросила ей змейка, увидела неточность. Мелкую, но заставившую задуматься.

В тот раз, когда маленькая Яра прижимала к разбитому носу тряпку, она ощутила сильную боль у глаза. Что-то оставшееся незамеченным выползло из тряпки, обожгло ее и сразу исчезло. Яра помнила, как схватилась за щеку. Ей было страшно и дико больно. Эта же девочка-двойник не схватилась. Почему?

Расхождение было ерундовое, но Яре оно не давало покоя. До вечера она вымучивала себя, припоминая малейшие детали, а на другой день, когда Ул ушел в нырок, собралась и отправилась в единственное место, где могла получить ответ.

Под Москвой есть город Электросталь. Когда смотришь на него со спины пега, видны одни заводы. Но Яра редко смотрела на Электросталь сверху. Чаще добиралась на электричке. А сегодня телепортировала, потому что забыла расписание.

Яра материализовалась в полутора метрах над землей, и ей сразу пришлось падать, потому что силы притяжения никто не отменял. Впрочем, Яру это не смущало. Она всегда телепортировала с запасом, потому что лучше чуть-чуть свалиться, чем чуть-чуть застрять.

Дом, возле которого она находилась, за десять лет почти не изменился. Разве что для утепления его заковали в псевдомраморный доспех на уголках и каркасах. А в остальном все то же. Те же надписи на железной двери подъезда, тот же медлительный, уставший лифт, который, доставив человека на этаж, долго испытывает его терпение, прежде чем открыть двери. Яра поднялась на шестой этаж и пальцем ткнула в знакомый звонок.

Ей открыла БаКла — бабушка Клава — широкая и очень бодрая, в канареечном халате и зеленых мягких тапках. БаКла стояла на пороге и, не пуская Яру в квартиру, внимательно всматривалась в ее лоб.

— Как ты себя чувствуешь? Голова больше не болит?

— Нет! — торопливо ответила Яра.

Года два назад она случайно пожаловалась БаКле на головную боль и теперь всякий раз об этом жалела. В тот раз она забыла, что, когда она была маленькой, БаКла, как пчелка, облетала врачей и повсюду собирала отрицательные диагнозы. Если кто-то из докторов говорил, что Яра здорова, БаКла начинала его люто ненавидеть и больше к нему не ходила. Разумеется, вскоре это привело к естественному отбору: рядом с ними остались только те доктора, кто соглашался получать от БаКлы шоколадки и считать Яру опасно больной.

БаКла потащила Яру на кухню, налила ей огромную тарелку горячего борща и вручила ложку.

— Привет, дед! — радостно поздоровалась Яра.

Напротив нее за столом сидел дедушка ВикСер — Виктор Сергеевич. ВикСер — полная противоположность БаКле. Он добрый, смешной и сухонький. БаКлу любит, Яру любит, на работе всех любит. И без халтуры любит, на полную катушку. Ни о ком никогда плохо не отозвался. Все у него хорошие люди. Если же о каком-то человеке никак нельзя сказать, что он хороший, тогда ВикСер говорит, что он несчастный. Иногда Яра не понимает, как в нем, таком тощем, помещается столько любви. Вокруг позвоночника она, что ли, обматывается?

Еще ВикСер носит с собой желтенькие таблеточки в длинном стеклянном пузырьке с крышкой, которые называет «пентрицитинчик». Когда кто-то волнуется, или плачет, или давление, ВикСер моментально достает их и услужливо предлагает:

— Пентрицитинчику?

Как-то Яра попыталась найти такое лекарство в медицинском справочнике, но безуспешно. «Пентрицитинчик» есть только у дедушки. В остальных местах явные подделки.

Яра послушно глотала борщ, а БаКла постоянно подливала ей половником и повторяла, что от Яры «остались одни глаза» и неплохо бы ей пройти полное обследование.

— Я здорова!

— Это ты думаешь, что здорова. Все так думают до полного обследования! — с торжеством воскликнула БаКла.

Яра мысленно застонала. У БаКлы слишком живое воображение. Все представленное она воспринимает как свершившуюся реальность. Так, например, вообразив однажды, что Яру выгнали из школы, она связалась с плохой компанией, подсела на иглу и умерла, она принялась в голос рыдать и швырять в мойку посуду. И неважно, что живая и здоровая Яра при этом спокойно читала в соседней комнате.

За едой Яра молчала и старательно загребала гущу. При БаКле вообще ничего сказать нельзя: она сразу начинает развивать бурную деятельность. Убедившись, что Яра ничего не рассказывает и лечиться не собирается, БаКла с досадой обрушилась на ВикСера, раздирать которого в клочья она уже сорок четыре года считает главной супружеской обязанностью.

ВикСер грустно вздыхал, рассеянно улыбался Яре и мечтал поскорее удрать в свой контейнер на строительном рынке, торгующий водопроводными кранами и пластиковыми трубами. Контейнер такой маленький, что в нем работают только двое — сам ВикСер и его школьный друг БорБор (Борис Борисыч), тишайший и добрейший человек, вечно говорящий о своей даче.

За всю жизнь БорБор и ВикСер ни разу не поссорились. Когда сердятся, то говорят друг другу грустными голосами: «Виктор, я тебя не понимаю!» или «Борис, ты сегодня сам себе противоречишь!»

Когда ВикСер окончательно собрался в свой контейнер, Яра улизнула с ним вместе, расцеловав БаКлу в румяные щеки. Внизу под окнами ВикСер достал щетку и стал сметать снег с грузовой «Волги»-«санитарки». Удобная машина, когда все время приходится возить трубы.

— Дед! Помнишь тот год, когда я тут училась?

— Ну, — ВикСер скребком счищал лед с лобового стекла.

— А когда я пришла домой с разбитым носом? Было такое?

ВикСер перестал скрести лед и выпрямился. Воспоминания разложены у него по ящичкам, как шаровые краны, в одном ему известном порядке.

— Пришла она! Как же! Я сам тогда тебя привез! У нас тогда «девятка» была инжекторная. Хорошая машина, только в багажник ничего не лезет. А чего такое?

— Ты не помнишь, меня в тот день кто-то кусал?

ВикСер засмеялся. Лицо у него покрылось непредсказуемыми морщинами.

— А ты забыла? Ну дела! Всю щеку раздуло, а она не помнит! Да БаКла с тобой все больницы города объехала! Требовала, чтобы тебя положили! А тебя не кладут, и все тут! Обычный, говорят, пчелиный укус. Нечего нагнетать! Ну и злилась же она!

— ПЧЕЛИНЫЙ?

— Ну да. Хотя подумаешь, так откуда в марте пчелы? Разве психованная какая проснется раньше времени... — подтвердил ВикСер и снова стал скрести лед. За ночь лобовое стекло покрылось панцирем.

Обратно Яра добиралась на электричке. Зарядить в Электростали нерпь было негде. Размещение по подмосковным городам зарядных закладок еще только входило в планы шныров.

Яра смотрела на ползущие за окном вагона снега. Змейка ее не тревожила, понимая, что сейчас лучше не соваться.

«Неужели моя пчела нашла меня уже тогда... а потом исчезла на долгие годы? Выходит, пчела находит шныра в момент поступка? А потом ждет, пока он готов?» — думала Яра.

* * *

Вечером Яра ждала возвращения Ула у пегасни. Она мерзла и дула на руки. Ей было тревожно. Она знала, что Ул вот-вот должен вернуться из нырка. А он все не возвращался. Меркурий Сергеич возился с новичками. Сегодня начиналась практика боевого пилотажа — правда, пока на земле и на нелетающих пегах.

Шныры-первогодки выводили лошадей из пегасни. Икар, обычно само смирение, сегодня капризничал. Не позволял затягивать подпругу и хватал Алису зубами. Алиса психанула и ответила ему тем же: укусила Икара за шею. Икар жалобно заржал, страдальчески вытянув морду. Алиса отплевывала шерсть.

К Алисе подошел Меркурий и молча остановился рядом. Алиса перетрусила. Она знала, что и Ул, и Родион уже погнались бы за ней с первым, что попало им в руку. Меркурий же отнесся ко всему спокойно. Все же Алиса выбрала атаку как лучший способ защиты.

— Я смертельно устала! А этот урод издевается! — заорала Алиса.

— Когда кто-то злится. Устал не смертельно, — заметил Меркурий и назначил Алисе тридцать приседаний.

Сашка и Макар переглянулись. Тридцать приседаний — это мелочи. Кавалерия за такое назначила бы пять дежурств.

Но Алиса осталась Алисой. Смириться с наказанием, даже с самым пустяковым, для нее нереально. Она стала корчить рожи, плеваться и получила еще двадцать приседаний. Алиса присела и эти двадцать, ужасно ругаясь и шипя.

— Садист старый! Гном! Найди себе Белоснежку! — так, чтобы было слышно, прошипела она. Бросила повод Икара и, смешно подпрыгивая, как трясогузка, умчалась к ШНыру.

Даня и Кирилл стали шепотом спорить, вылетит Алиса из ШНыра или нет. Однако Меркурий предпочел сделать вид, что слова относились не к нему.

— В чем дело. Уведите Икара. Остальные — по коням, — скомандовал он.

Яра вернула Икара в пегасню.

— Выведи мне Митридата, — крикнул ей вдогонку Меркурий.

Икар грустил, что ему не дали пробежаться. Привычная последовательность действий нарушилась. Вернувшись с Митридатом, Яра подвела его к Меркурию. «Гном без Белоснежки» улыбался, поглядывая на дорожку, по которой умчалась Алиса.

— Пока она приседает. Это ничего. Не застыла как глина, — сказал он, не объясняя, о ком идет речь. Яра сообразила и сама.

— А что будет плохо? — спросил Сашка.

— Плохо, если однажды откажется. Приседать. Это будет ее конец. Как шныра. Многие так сломались. Сказали «я больше не могу!» и отвердели. На этом. Хотя на самом деле сил у них полно.

Меркурий вскочил на Митридата, и жеребец, приплясывая, понес его по полю, ломая подмерзшую корку на нетронутом снегу. За ним, гикая, скакали новички. Первыми, конечно, Рина, Сашка и Макар. Замыкал Даня на бородатенькой Лане.

— Эй, шестиногая лошадь! С другой стороны заходи! Не тормози! — крикнул ему Кирилл.

Рина засмеялась. И правда казалось, будто у Дельты шесть ног. Стремян Даня не уважал. Его огромные ступни почти касались снега. Вчера Меркурий обучал падать с коня, обвязывая наездников кордой и сдергивая на скаку. Проще всего оказалось, как ни странно, Дане. Он просто сшагивал с коня, а при случае, как пошутил Меркурий, мог и «Перешагнуть. Через. Лошадь».

Правила были несложными. Девять новичков пытались загнать Меркурия Сергеича и коснуться его. Это означало бы их победу. Меркурий лавировал на Митридате, гикал, откидывался назад, нырял за крыло, заставлял жеребца пятиться — и всякий раз оказывалось, что новички только мешают друг другу.

Минут через двадцать вошедший в азарт Сашка, подбадриваемый воплями Рины, ухитрился коснуться Меркурия, прыгнув на него с седла. Это было не по правилам, но лошади подустали, и тренер заявил, что на сегодня хватит.

Когда Меркурий прохаживал разгоряченного Митридата, Яре захотелось заглянуть к нему в сознание. Хотя бы на мгновение. Желание было сильным, авантюрным. Прежде Яра никогда бы на такое не решилась, но теперь...

Змейка привычно скользнула в ладонь.

Яра приготовилась. По предыдущим опытам она знала, что это похоже на нырок в воду с вышки. Отталкиваешься, короткий полет, а потом тебя, как пузырьки воздуха, окружают чужие мысли. Хаотичные, часто оборванные. Маленькие пузырьки — быстро рассеивающиеся мысли-однодневки (пойти, купить, что-то кому-то сказать). Вытянутые в цепочку прозрачные пузырьки, которые ходят по кругу, как поезда по Кольцевой линии, — долгоиграющие мысли-стремления. Поступить в институт, выучить греческий язык. И, наконец, огромные слипшиеся пузыри с мутью внутри — то, что мучает человека давно. Туда лучше не соваться, иначе чужая страшная мысль может затянуть тебя и уничтожить.

Змейка скользила в крови у Яры, готовая к прыжку. Яра мысленно слилась с ней, позволила змейке нырнуть и.... внезапно обнаружила, что потеряла равновесие. Колючий снег щиплет щеки и забивается за ворот. Яра привстала и увидела змейку. Она невинно притворялась браслетом. Яра поняла, что змейка оказалась бессильной. Меркурий для нее неуязвим. Она не смогла найти малейшую лазейку и проникнуть внутрь, поэтому Яру и отбросило. Прежде такое случалось только с Кавалерией.

Впервые за все время, что у нее была змейка, Яра усомнилась в ее могуществе. Если змейка может все — почему Меркурий для нее закрытая книга? О том, чтобы подзеркаливать Кавалерию, Яра даже не задумывалась. Что-то подсказывало ей: змейка окажется бессильной.