Глава 10 «ПАКУЙ ЧЕМОДАНЫ!»
Порой человек разумом доходит до необходимости что-то изменить в себе, потому что все — тупик. Но в тот момент, когда он понимает, что он в тупике, он почему-то круто поворачивает и пятится назад. Так и рыба. Доплывает до стенки аквариума и притворяется, что никакого аквариума нет. Плывет обратно. Ей так выгоднее. И спокойнее.
Из дневника невернувшегося шныра
Когда, оставив Гавра в сарае, Рина вернулась в ШНыр, ее ждали, и притом без оркестра. Еще не дойдя до ШНыра, она уже ловила на себе любопытные взгляды. Две средние шнырки, шушукаясь, скользнули к Зеленому Лабиринту — островку лета, со всех сторон окруженному снегами. Разгребавшие снег дежурные упорно не смотрели на Рину — слишком упорно. Она поздоровалась: ей ответил только один, и то неразборчиво.
«Знают? Но как? От кого? Откуда?.. Про уникум точно не могут знать», — тревожно запрыгали мысли. Чувство вины, ослабевшее на минуту, когда ограда пропустила ее, навалилось вновь.
Рина упрямо задрала голову и шла подчеркнуто независимо. Это было безумно сложно, потому что ноги у нее были чугунные, а усталость навалилась вдруг так, что хотелось лечь на снег и тихо-мирно помереть.
В любом человеческом коллективе найдется человек, который любит сообщать неприятные новости. Такого хлебом не корми, дай только поделиться, что такого-то накрыли ведьмари, кого-то отчислили, а такую-то бросил парень. В ШНыре такими переживальщиками-доброхотами работали кухонные шныры — Надя и Гоша.
Надя встретила Рину на крыльце и сразу ознакомила ее с основными событиями дня. Рассказ Нади сопровождался яркими жестами, закатыванием ланьих глаз и многозначительными недоговорками в стиле: «Точку «Лебедь» (изматывающая пауза) захватили. Сашку убили... (томительное молчание) ну, во всяком случае, могли убить!..»
Выпалив все это, Надя жадно уставилась на Рину: сканировать реакцию. Рина вымокла с головы до ног: Гавра ей пришлось тащить лесом, где снега было по пояс.
— Ты не все знаешь, Надя! У меня забрали нерпь. С уникумом. Она у Белдо. И закладка тоже, — сказала Рина, чтобы поскорее от нее отделаться.
Надя зажмурилась, глубоко вдохнула, что-то пролепетала и исчезла. Рина знала: к тому времени, как она переоденется, о пропаже уникума и нерпи будут знать даже недотравленные тараканы в кухне у Суповны, за которыми та недавно гонялась с топором для разделки мяса.
Рина пошла сразу в комнату. На кровати валялась Алиса и лениво переругивалась по телефону с мамой. Ругались они не в полную мощь, из чего вытекало, что обе вполне довольны друг другом. На Рину Алиса покосилась безо всякого интереса и повернулась к ней спиной.
Слышно было, как в телефонном динамике мама кричит:
— Я тебя, дорогая моя, хочу предупредить: я вас выследила и написала заявление! Скоро всю вашу шайку посадят!
— А я хочу предупредить: у тебя скоро деньги на телефоне закончатся. А еще ты через месяц станешь бабушкой! — буркнула Алиса и, повесив трубку, спешно отключила телефон, пока мама не перезвонила.
— Кошмар! На мою маму никакие штуки Кавалерии не действуют! Непрошибаемая! — пожаловалась она, обращаясь не к Рине, а к стене.
Рина торопливо искала сухую одежду.
— Она и правда выследила, где ШНыр?
— Разумеется, нет. Это наш семейный блеф. Да и вообще, я проверяла: адрес ШНыра невозможно записать. Или бумага сгорает, или чернила сразу выцветают.
— Что, серьезно?
— У меня что, дикция плохая?
— Выплюнешь подушку — будет хорошая, — Рина взяла стопку сухой одежды и поплелась в душ. С выжатого лимона не спрашивают лимонада. Даже почему он такой желтенький, уже не интересуются.
Вернувшись в комнату, Рина залезла под одеяло, укрылась с головой и отключилась. Сквозь сон она угадывала рядом суету, чувствовала, как ее трясут, различала Сашкин голос, и голос Ула, и еще чей-то, но не открывала глаз. Наконец ее оставили в покое.
Проспала она четырнадцать часов и проснулась от ощущения, что щека лежит на чем-то скользком и теплом. В ужасе она завопила и села в кровати. Оказалось, Сашка притащил из столовой тарелку с пюре и поставил у подушки. Во сне Рина повернулась...
— Спасибо тебе, Саша! — очень эмоционально сказала Рина, немного подумала и, успокоившись, добавила: — Ну, в общем, действительно спасибо!
Сашки в комнате давно не было, поэтому благодарность не достигла конечного потребителя.
С улицы донеслись крики. Рина подошла к окну и увидела на крыльце Суповну. Вначале она решила, что Суповна орет на Горшеню, маячившего в кустарнике, но та кричала на котов, которые просачивались в ШНыр, несмотря на хитрый забор.
— Чтоб вы на мыло пошли, сволочи такие! Чтоб на вас омолаживающую косметику испытывали! Все кругом изгадили! Арбалет возьму и всех к ядреной бабушке кончу! — орала Суповна и, вспыхивая соколом, швыряла в котов холодными котлетами.
Усиленные уникумом, котлеты летели, как заряды из баллисты. Если котлета попадала в кота, кот переворачивался в воздухе. Коты не обижались, смыкались вокруг котлеты, и та исчезла.
Когда Рина вышла из комнаты, в коридоре ей встретился недоубитый Гоша. Некогда он написал две эпиграммы на Кузепыча, одна из которых была запечатлена фломастером в мужском туалете, и поэму в две тысячи строк. По этому случаю Гоша считал себя поэтом и ко всем прочим поэтам относился снисходительно. «Сашка Пушкин и Мишка Лермонтов давно не катят! Вот Сережка пока еще катит, хотя и он отстой!» — утверждал он. Под Сережкой имелся в виду, скорее всего, Есенин.
— О, Катерина! Уникум! — приветствовал он ее.
Рина пожелала узнать, какой уникум имеется в виду.
— Ты о чем?
Гоша сочувственно зашмыгал носом:
— Выгоняют тебя! Пакуй чемоданы!
Если он и ожидал какой-то реакции, то не дождался. Реакция у Рины часто бывала отсроченной. Душа часто бывает как колено: ударишь сегодня, а болеть будет завтра.
Чемоданов Рина паковать не стала. Все ее имущество поместилось в рюкзаке. Собираясь, она не плакала, но вещи швыряла так, что даже Фреда с Алисой эвакуировались в коридор.
В Рине сталкивались две волны. Первая заставляла ненавидеть и винить себя, другая, встречная, валить все на ШНыр.
— Так... — повторяла Рина, швыряя в рюкзак ботинок.
— ...мне... — добавляла она, ударом кулака заталкивая пайту.
— ...и надо! — заканчивала она, дергая шнур, чтобы намертво затянуть рюкзак.
И все начиналось снова.
— Мне... — повторяла Рина, обламывая зубную щетку, потому что она не вбивалась в уже завязанный рюкзак.
— ...на все... — продолжала она, вместе со щеткой ломая и ноготь, потому что пластик треснул совсем непонятно — узкой полосой.
— ...плевать!!! — без слез выла она в ставший ненавистным потолок.
Алиса и Фреда подслушивали у дверей.
— Мне казалось, у нас в комнате главный псих я! — изумленно прошептала Алиса.
— Я тоже думала, что ты! — согласилась Фреда.
Рине было плохо. Все потеряно — худшие опасения оправдались. Жить она будет у Мамаси, это ясно. Но как быть с Гавром? Рина медленно шла по ШНыру, мысленно прощаясь с ним. И в этом коридоре она никогда больше не будет, и в тот не ступит, и никогда не увидит закрашенного крана на батарее и глиняной головы Горшени, который, скучая в заснеженном парке, вечно заглядывает в окна.
С рюкзаком она явилась в кабинет Кавалерии. Директриса ШНыра сидела в «ругательной» части кабинета. Над ней висела узкая картонка, на которой тушью было выведено:
...
«Жалость к себе скоро оборачивается безжалостностью к другим».
Рина застыла у дверей. Так они и стояли: две грозовые тучи — одна в дверях, другая за столом.
— Когда? — спросила Рина, глядя не на Кавалерию, а на висевший на стене портрет Митяя Желтоглазого.
Глаза у Митяя на портрете были не желтые, а скорее серые. Лицо молодое, с румянцем, и редкая бородка, как у двадцатилетнего иконописца.
— Чего когда? — подняла брови Кавалерия.
— Уходить. Но имейте в виду: я хочу попрощаться с пегами. Ясно?
Директриса посмотрела на ее рюкзак, лежащий у ноги. Потом на прыгающие губы.
— Мне-то ясно, — невозмутимо признала она.
— Чего вам ясно? — Рина не пыталась быть вежливой. Вежливость хороша для случаев, когда есть время размазывать кашу по тарелке.
— Наломала дров и уходить?
Подаренный Гамовым нож сорвался с пояса и упал. Рина даже не наклонилась его поднять.
— Так значит... вы меня не выгоняете?
Кавалерия покачала головой:
— Когда ребенок, расшалившись, разобьет одну тарелку — его можно прогнать в другую комнату. Но если он перебьет вообще всю посуду — мудрее дать ему веник и заставить убраться.
Рина расплакалась. Плакала она неумело, точно скулил щенок: не так призывно-громко, как Лара («Эй, мужское население Земли, ослепли? Девушка страдает!»), не так надрывно, как Алиса («Всех покрошу — одна останусь!»), и не с такой досадой, как Фреда («Опять не пустили в генералы, ну ничего: на коленях приползут, умолять будут!»).
Кавалерия не стала вскакивать и обнимать ее. Это было не в ее стиле. Все же она подошла и мягко коснулась плеча Рины.
— Иди распаковывайся! Гепард не первый уникум, оказавшийся у ведьмарей. Армию убивает не поражение, а бегство. Человека растаптывает не ошибка, а отчаяние, — негромко сказала она.
Рина больше не плакала. Но на нее напала икота.
— А... ик... закладка?
Кавалерия отошла к окну, озабоченно выглянула в него и, параллельно думая о чем-то другом, сказала:
— Что ты желаешь услышать? Будто ничего страшного? Увы, страшно. Закладка у ведьмарей. «Царевна-лебедь» потеряна. Внешний охранный периметр, образованный четырьмя точками, нарушен... Гиелы не боятся больше летать над нашими зарядными закладками. Раньше это их хоть как-то сдерживало... К сожалению, милая, простить кого-то и исправить последствия его действий — далеко не синонимы.
Рина уставилась в пол. Чувство вины вновь навалилось на нее. Ей казалось, внутри ее точат десять тысяч древесных жучков.
— А как быть с нерпью? — выдавила она.
— Нерпь тебе выдадут другую. Я понимаю, что Кузепыч будет не в восторге, но жизнь — не сладкий пирог, а строгий баланс радостей и гадостей. Но, когда разберешься, что все к лучшему, гадостей становится меньше, — Кавалерия усмехнулась.
Рина хотела поблагодарить, но опять икнула.
— Теперь тебе придется учиться ездить на Гавре без гепарда. Это сложнее, но и полезнее. Не забывай переодеваться, когда идешь после Гавра к пегам. Лучше заведи для каждого свою одежду... Кстати, кто тебе сказал? — внезапно спросила Кавалерия.
— О чем сказал? — не поняла Рина.
— Что тебя выгоняют.
Рина смущенно молчала. Ей не хотелось никого закладывать.
— Значит, Гоша. Он один был рядом, когда мы с Кузепычем спорили, как с тобой поступить, — безошибочно определила директриса.
— Нет, это не Гоша, но...
Кавалерия досадливо поморщилась и махнула рукой.
— Марш отсюда! Надоело слушать вранье! Найди Сашку и успокой его! Его страдающая тень надоела мне еще вчера!..
Вечером, когда шныры-первогодки укладывались спать, их потревожили ужасные скребущие звуки. Казалось, внизу кто-то пилит железную бочку. Все прильнули к стеклу. Под окнами с лопатой бродил непризнанный гений Гоша и с омерзением к физическому труду сгребал с дорожки снег.
* * *
До завтрака Рина заскочила к Сашке. На двери у мальчишек очень мелко, чтобы не бросалось в глаза Кузепычу, фломастером было написано: «Ферма по производству свиней неблагодарных». Почерк, кажется, Данин. Да и высота тоже его, потому что пишут обычно на уровне глаз, а тут надпись располагалась у дверной коробки.
— Привет! — сказала она Сашке.
Он ответил открытой и радостной улыбкой, которая сразу сделала ненужными все тяжелые объяснения.
Весь день они провели в пегасне. Рине казалось: Сашка просто чудо. Она любила и его, и ШНыр, и даже бездонную лужу, в которую, проломив лед, провалилась ботинком. Небольшая, но яркая радость: Ул великодушно позволил им то, чего не позволял никому, — проехаться на Азе.
Новички и средние шныры уже смотрели на Рину без досады и орали на нее, как на свою, когда она забыла запереть денник Митридата и он удрал в проход. Шныры не умеют дуться долго. Слишком хорошо всем известно, что любое затаенное раздражение легко может задержать в болоте.
«Ну что, былиин, отлегло от сердца? У нас всегда так. Если шныры не убили тебя сразу — считай, что ты прощен!» — улыбаясь, подытожил Ул, помогая Рине спрыгнуть с Азы.
Правда, существовало нечто, царапавшее совесть Рины. Сашке очень понравились ее новые ножи. Он в них буквально влюбился. Вышел на улицу и минут двадцать метал в деревянный щит у пегасни. Ножи летали как перышки. Мягкие, насосавшиеся влаги доски они пробивали насквозь. Рина выжимала улыбку и понимала, что не может сказать Сашке, откуда эти ножи у нее взялись. Одна ложь прицепом потянула за собой другую. На вопрос Сашки, где ее прежняя выкидушка, Рина брякнула, что потеряла.
Вечером после разговора с Кузепычем Макс умчался куда-то, прихватив с собой трех средних шныров, Оксу и решительную барышню Штопочку. Произошло это в столовой, и там же всезнающий Гоша сообщил Рине, что Макса послали отдавать лошадей.
— Каких лошадей? — спросила она по инерции и тотчас, еще до ответа Гоши: «Здрасте! Твоих!» — все поняла.
А Гоша уже торопился вывалить подробности. Нашелся человек из Мурома, родной брат одного из друзей Кузепыча, который согласился продержать лошадей до весны. Помещение у него вроде есть, кое-какие возможности тоже, проблемы только с кормом и с тем, как доставить лошадей на новое место. Но вроде как Кузепыч нашел выход.
— А ведьмари? — спросила Рина, вспоминая страшный приказ Тилля сжечь коней.
— Да вроде как не возбухают. Приехали на двух машинах, покрутились. Один сам любителем лошадей оказался. Бегал, ловил, даже руку поранил, — с наслаждением сообщил Гоша.
Рина вздохнула. Последнее время она ничего уже не понимала. Ни в шнырах, ни в ведьмарях, ни в самой себе. А еще меньше, откуда ведьмари могли так хорошо узнать ее, что именно ей забросили удочку с этими лошадьми во Владимирской области? Или все дело в уникуме, который был именно на ее укороченной нерпи? Но все равно это ровным счетом ничего не объясняло.