СВЕТ КАНУВШИЙ В БЕЗДНУ. ГЛАВА 1.
В тот вечер Асгард сиял так, как не сиял никогда прежде. Чертоги Одина, воздвигнутые из золота и кованого серебра, казалось, вобрали в себя весь свет, что только существовал. Тысячи искрящихся огней плясали под высокими сводами во дворце, отражаясь в тысячах клинков, развешанных по стенам, и в тысячах глаз воинов, павших в битвах и восставших для вечного пира в эту ночь в мире богов.
Пир был велик. Столы ломились от мяса вепрей, реки меда текли из бездонных сосудов, а валькирии, светлые девы в сверкающих, серебряных одеяниях вели танец под музыку.
Смех грохотал на все пространство, а саги звучали одна другой громче, и сам Всеотец Один, восседая на высоком троне, взирал на это буйство жизни с мрачным удовлетворением. Его единственный глаз видел всё, или почти всё.
Рядом с ним, у подножия трона, сидела Нанна, - тихая, чистая, с длинными волосами цвета спелого льна. Ее красота не кричала, не требовала восхищения, она струилась мягко, заставляя даже самых буйных воинов на пиршестве невольно понижать голос рядом с ней. Она была его дочерью, его отрадой, тем немногим светом, что еще теплился в сердце старого бога, уставшего от войн и пророчеств.
Нанна любила эти пиры, но сегодня ее взгляд был рассеян. Ей казалось, что среди тысяч голосов, сливающихся в единый гул, она слышит какой-то иной, посторонний шепот. Шепот шел не из зала, а сочился из теней, что жались по углам, несмотря на обилие света. Она поежилась, поправив край белоснежного плаща, и на мгновение ей почудилось, что золото на стенах потускнело, покрылось рябью, как вода, в которую бросили камень.
- Ты грустна, дитя? - голос Одина прозвучал низко, как отдаленный раскат грома. Он не смотрел на неё, но чувствовал всё.
- Нет, отец. - стараясь стряхнуть наваждение, она улыбнулась. - Просто ощущения странные.
Рука Одина унизанная тяжелыми кольцами, едва заметно сжала подлокотник трона. Значит не один он ощутил дрожь, едва уловимую вибрацию прошедшую по медовому залу.Он тоже это почувствовал. Дрожь. Некто, хитростью, просочился сквозь защиту.
В толпе пирующих, среди рогатых шлемов, мехов и сияющих платьев, уже началось движение. Двое воинов перестали пить. Не обмениваясь взглядами, они синхронно ухватились за рукояти мечей, но тени под их ногами вдруг стали гуще, чернее, они потянулись к ногам близстоящих, липкие и холодные.
Крик удивления одного из воиноа заставил зал загудеть. Кожа на его руках серела, покрывалась морщинами тлена. Свет в его глазах погас, и он опрокинул стол с явствами оставив после себя лишь горстку пепла.
Одаренные темной силой показались пуская тьму в любого, кто подвернется под ноги. Сила пожирала свет огней ютившихся в потолках, пожирала блеск мечей из тигельной стали. Она изворачивала души пропитывая мраком. Визг стали, вынимаемой из ножен, смешался с воплями ужаса. Золотой зал изливался медом и реками крови.
- Одаренные тьмой проникли! - рев Одина прокатился по залу, полезли твари, что корчились, меняя обличья, истинные порождения кошмаров.
Весь Асгард вздрогнул от этого движения от гнева Всеотца. Ледяной, всепоглащающий ужас пронзил его изнутри. Он смотрел не на битву, а на свою дочь.
Нанна стояла у трона, бледная, как снег. Она не была воином, она была светом, теплом, покоем. Её внутренний свет рвался из неё в стремлении защитить всех вокруг. Вокруг неё образовалась сфера ослепительного сияния, и тварь, попытавшаяся приблизиться к ней, отшатнулась с визгом, ее плоть задымилась.
Они пришли не за Одином, не за дрцгими богами. Они пришли за ней. Одаренные тьмой, слуги темного бога пришли по укзаке. Все-таки бог тьмы, Хёд почуял источник древней, чистейшей силы, что таилась в этой тихой девушке. Силы, которая, попади она к ним, будучи осквернена, вывернута наизнанку, могла бы стать оружием, способным погасить даже солнце и погрузить мир во мрак нарушая баланс.
Битва кипела, боги теснили врага, но цена была высока. Тьма разрасталась, заражая сам воздух. Один видел, как его воины падают, превращаясь в пепел. Видел, как свет Нанны, столь чистый, лишь раззадоривает тварей, заставляя их лезть напролом, игнорируя раны. Если они ее коснутся... если они осквернят этот источник...
Решение пришло мгновенно, как удар молнии. Жестокое, несправедливое, единственно возможное.
- Нанна! - голос Одина перекрыл шум битвы.
Она обернулась, полная надежды к отцу. В его глазах полных нерешимости промелькнул блеск слез, он знал что ему нужно убить дочь, чтобы одаренные тьмой и Хёд не получили вечную власть над всеми и тогда он решился сослать её из божественного чертога, к простому люду. Он решил спрятать её там, куда тьма не сможет добраться, по крайней мере, пока не сможет. Там, где её сила будет спать, оставаясь незамеченной.
- Прости меня, - прошептал он одними губами.
Копье сверкнуло и его сила, грубая, всесокрушающая сила бога-отца, обрушилась на Нанну. Не чтобы убить, а чтобы стереть память. Стереть её саму из памяти всех богов и открыть проход в нижние миры, в Мидгард, мир смертных, и вышвырнуть её туда, как выбрасывают сокровище в море, чтобы спасти от воров.
Нанна вскрикнула от чего ее свет вспыхнул в последний раз, ослепительно, отчаянно, и погас. Удар копья лишил её чувств, тело обмякло, и в тот же миг пространство под ней разверзлось, открывая воронку, уходящую в бесконечную пустоту между мирами.
- Один, не трогай нашу дочь! - вскрикнула Фригг свою последнюю фразу, а после, одаренные налезая на неё начали жадно рвать её плоть. Слышались крики его жены.
Золотая фигура Нанны, закутанная в белый плащ, исчезла в водовороте. Твари взвыли от ярости, понимая, что добыча ускользнула. А Один стоял на краю исчезающего портала, и лицо его было высечено из камня. Только рука, всё еще сжимающая копье, мелко дрожала. Он потерял всех за считанные минуты, но он унесет тайну о Нанне от всех богов.
Она очнулась от запаха гари, это был не запах дыма, а запах сгоревшего дерева, старого пепла и ночной сырости. Голова гудела, словно по ней ударили колоколом. Нанна попыталась открыть глаза - веки казались налитыми свинцом. Первое, что она увидела, было небо. Чужое, низкое, серое, затянутое облаками, сквозь которые пробивался бледный, холодный рассвет.
Она лежала на куче прелой листвы, в самой его глуби. Рядом чернели обгоревшие останки какого-то строения - то ли одинокое пристанище, то ли сарай. Вокруг стояла звенящая, непривычная тишина. Не слышно было ни шума пира, ни звона мечей. Только где-то далеко каркнула ворона.
Нанна села, хватаясь руками за голову. Белые волосы спутались, в них застряли сухие листья. Драгоценное платье, расшитое золотом, было порвано и перепачкано землей. Но хуже всего была пустота внутри, - кто она? Где она?
Она помнила свое имя. Нанна. Это пришло сразу, как дыхание. Она помнила ощущение тепла, света, разлитого в груди и знала, что в ней есть что-то... особенное. Это был дар? Свет? Но откуда он взялся, кто дал его - память об этом была стерта, словно кто-то прошелся мокрой тряпкой по нарисованной картине, оставив лишь смазанные пятна красок.
Ни отца, ни матери, ни дома. Только холодная земля и серое небо. В ушах стоял странный звон, похожий на отголосок крика. Был ли это её собственный крик? Она не знала.
Нанна попыталась встать, но ноги подкосились, и она снова опустилась на листву. По щекам потекли слезы. Она не понимала, почему плачет. Просто было невыносимо больно и пусто, словно из груди вынули сердце и забыли положить обратно.
Она сидела так, сжимаясь в комок, пытаясь согреться в рваном плаще, когда услышала шаги. Шаги были тяжелые, уверенные, хрустели ветками. Человек или зверь?
Из утреннего тумана, клубящегося между деревьями, выступила фигура. Высокая, широкоплечая, закованная в сталь. Это была женщина, её лицо, суровое и обветренное, обрамляли темные волосы, стянутые в тугой узел на затылке. На боку висел меч, за спиной - круглый щит, исцарапанный в боях. Доспехи её были не парадными, а походными, удобными, но добротными. От неё пахло кожей, железом и лошадьми.
Женщина остановилась в нескольких шагах, внимательно разглядывая Нанну. В её серых глазах не было жалости, но было что-то другое - удивление, смешанное с суровой решимостью.
- Ты приходила ко мне во снах. Моя наставница перед смертью просила за тебя... - сказала дева низким, чуть хриплым голосом. - Ты можешь звать меня Варной.
Нанна смотрела на неё снизу вверх, не в силах вымолвить ни слова. Её трясло.
- Ты замерзнешь здесь, - продолжила Варна, окидывая взглядом её наряд. - Идти можешь?
- К-куда? - выдавила Нанна. - Кто вы и где я...?
- Наш храм, девы из щита долго ждали тебя, к нам приходили боги , один из них сказал взять тебя под крыло. говорил голосом светлых богов которым мы служим. Ты свет упавший с неба, так ведь? - глядя на свечение Нанны, дева подошла к ней чуть ближе.
- Я не понимаю, - прошептала она. - Я... я ничего не помню. Только имя. И то, что внутри меня... свет.
Она подняла руку и увидела на ладонях слабый, теплый свет. Он не обжигал, а лишь мягко светился, разгоняя утренний сумрак. Варна, невольно отшатнулась, но тут же взяла себя в руки.
- Значит, не почудилось. Вставай, нас все ждут.
Она протянула Нанне руку, широкую, мозолистую, в перчатке. Нанна, поколебавшись лишь мгновение, вложила в неё свою дрожащую ладонь.
- Теперь под защитой дев щита. Вопросы задавать будешь потом, по дороге, а теперь идем. Здесь небезопасно, чувствуется, что за тобой уже тянется кровавый след, погоня.
Нанна, спотыкаясь и цепляясь за руку Варны, то и дело оглядывалась на дымящиеся развалины на грантце с Альвхеймом. Ей казалось, что вместе с этим местом она оставляет часть себя, которую никогда не сможет вернуть. Но в груди, несмотря на пустоту и холод, теплился тот самый огонек. Единственное, что у неё осталось, - её дар и одновременно проклятие.
В то же самое время, в другом конце Асгарда, в чертогах, где свет был лишь жалким подобием золотого сияния, в высокой башне из серого камня, томился другой изгнанник.
Светлое божество изгнали из-за его брата, темного божества.
Бальдр стоял у узкого окна, выходящего в Ничто. За окном не было ни звёзд, ни солнца - лишь серая, клубящаяся пелена, отделяющая мир богов от остальных миров. Он был прекрасен той особой, хрупкой красотой, что свойственна цветам, выросшим на краю пропасти.
Светлые волосы падали на плечи, золотистые глаза, казалось, вобрали в себя все сияние того кровавого вечера. Но в этих глазах застыла такая тоска, что любой, взглянувший в них, разрыдался бы. Он стал олним из тех, кому не стерли память, но обвинили в грехах своего брата.
Он помнил пророчество, прозвучавшее в день его рождения. Старая провидица, чьи глаза были закрыты вечным сном, сказала тогда: «Он принесет гибель. Вместе с братом своим, темным, он развяжет конец. Свет и тьма сойдутся в нем, и мир сгорит дотла». Он помнил, как родителей изгнали из чертога, посадили в башни, где их удушили. Он помнил как Один, смотрел на него со страхом отсылая его брата на землю, темное божество в надежде на то, что он умрет. Как Фригг бросилась к провидице, умоляя сказать, как спасти детей и их родителей. Но пророчества не отводят. Их можно только попытаться обмануть.
И боги Асгарда попытались. Бальдра не убили. Вместо этого его заточили. Заперли в башне, отгородив от всего мира, от всех соблазнов и возможностей. Он был богом света, запертым в самой темной темнице Асгарда. Его держали здесь годы, десятилетия, века. Он потерял счет времени.
Но тьма, которую боялись разбудить в нем, нашла другой путь. Она не могла войти в него, но могла говорить с ним. Голос, сладкий, как мед, и ядовитый, как змеиный яд, звучал в его голове. Голос его брата Хёда, единственное, что он слышал годами.
Хёд был тенью Бальдра, его темным близнецом, богом тьмы и зимы, рожденным от той же матери, но от другого отца - изначального холода. Они были двумя половинами одного целого, связанными неразрывно. Хёд был изгнан из Асгарда задолго до Бальдра, его сила была слишком опасна, слишком чужда, при богаз он начал показывать свою сущность еще при рождении. И теперь, запертый в своем ледяном царстве, Хёд нашел способ просочиться в мысли брата.
- Они боялись нас, Бальдр, - шептал голос Хёда, когда Бальдр оставался один в своей башне. - Они боялись того, что мы можем сделать вместе. И они были правы, но они выбрали не ту сторону. Не мы - чудовища. Они - чудовища, заточившие своих детей.
- Замолчи, - шептал Бальдр, зажимая уши. - Ты не существуешь, ты лишь плод моей фантазии.
- Я существую, - усмехался Хёд. - Я так же реален, как стены этой тюрьмы. И однажды я выйду, а вместе с тем выйдешь и ты. Мы покажем им, что такое настоящий свет и настоящая тьма. Разве ты не желаешь быть свободным?
Но была в этом кошмаре одна спасительная ниточка. В последнее время голос Хёда изменился. Он стал говорить о ком-то ещё.
- Ты чувствуешь её? - спросил как-то Хёд. - Новый свет зажегся в Мидгарде. Он слаб, но он чист, он чище, чем твой. Она - ключ к твоей свободе.
- Кто она? - невольно спросил Бальдр, и в тот же миг в его сознании возник образ. Девушка с волосами цвета льна, от неё изливалось чистое сияние. Она одна, напугана, но в глазах её - непокорный огонек.
Сердце Бальдра, иссушенное веками заточения, дрогнуло в первый раз за всю его бесконечную жизнь.
- Её зовут Нанна, - прошептал Хёд, и в его голосе послышалась жадность. - В ней сила древнее богов. Сила, которую можно обратить и если мы завладеем ею, если мы коснемся её тьмой...
- Нет! - вскочил Бальдр ударившись головой о низкий потолок башни. - Не смей! Не смей даже думать о ней!
Хёд рассмеялся, и смех этот эхом разнесся в голове Бальдра.
- Поздно, брат. Я уже не думаю, а действую. За ней уже посланы мои слуги. Одаренные тьмой не смогли взять её в Асгарде, но в Мидгарде она беззащитна, они найдут её. Будет легче, ведь отец вышвырнул её, как мусор и она станет оружием в моих руках.
- Я не позволю! - метался он по башне, как зверь в клетке. - Я выберусь отсюда и ты её не получишь! Твои одаренные не преподнесут её как трофей и оружие для своих целей!
- Как? - прошелестел Хёд. - Стены созданы, чтобы сдержать тебя. Ты не можешь даже коснуться двери, тебя сразу же отбрасывает, дорогой братец.
Бальдр остановился, пеоеводя дыхание.Он знал, что Хёд прав, он являлся пленником. Но в его голове, кроме голоса брата, жило и кое-что ещё. Его собственная воля и любовь к свету, который пытались в нем погасить.
- Ты хочешь использовать меня, чтобы добраться до неё, - тихо сказал Бальдр. - Ты хочешь, чтобы я стал твоими глазами и ушами здесь, в Асгарде, пока ты охотишься на неё в Мидгарде.
- Разумеется, - легко согласился Хёд. - Мы же братья. Мы одно целое.
- Тогда слушай меня, брат. - голос Бальдра вдруг стал твердым, как лезвие меча. - Ты будешь говорить со мной о ней. Будешь показывать мне её. Но знай: каждое твое слово о ней, каждый образ, который ты мне пошлешь, будет питать не твою тьму во мне. Он будет питать мою любовь к ней и эта любовь станет моим щитом против тебя. Ты хочешь осквернить её свет? Я буду его оберегать, даже, если для этого мне придется слушать твой ядовитый шепот вечность.
В голове Бальдра повисла тишина. Хёд молчал, переваривая услышанное. Такого поворота он не ожидал. Он думал, что интерес Бальдра к девушке будет лишь еще одной ниточкой, за которую можно потянуть. Но он не учел, что в груди у запертого бога света, лишенного всего, теплится самое сильное чувство - надежда. Имя ей было «Нанна», он видел её лишь однажды у башни летающей на драконе, её голос- как шелест ветра приятно ластился к сознанию, волосы как плавленное золото, а глаза, - как капли росы в туманное утро и энергия, теплая, мягкая и светлая манили к себе.
Пристанище дев щитов было вырубленно в склоне скалы, нависала над фьордом, где вечно гуляли холодные ветра и вода была светлой, прозрачной.
Дорога была испытанием. Нанна, привыкшая к мягким покрывалам и тишине чертогов которых не помнила она, но тело помнило, училась спать на голой земле, закутавшись в грубый шерстяной плащ, есть пресную похлебку из котла и терпеть боль в натертых ногах.
В пристанище священных писаний Нанну встретили тепло, как дочь ушедшцю в неизвкстность на долгие года. Однако, некоторые женщины с жесткими взглядами воспринимали её настороженно, даже враждебно, она выглядела как райская птица, залетевшая в стаю воронов. Её тонкие черты, золотистые волосы, мягкие движения - всё это было чуждо, неправильно, чем-то необычным для служительниц богам.
- Будешь жить здесь, - сказала Варна, вводя Нанну в маленькую каморку, выдолбленную в скале. В ней были лишь узкое каменное ложе, застеленное шкурами, да грубо сколоченный стол. В стене чернело отверстие - окно, выходящее на море. - Теперь ты дева щита. Вернее, будешь ею, если не сдохнешь в первую же седмицу.
- Я не умею сражаться, - тихо сказала Нанна, оглядывая убогое жилье. Воспоминания о золоте и роскоши кололи изнутри, хотя она и не понимала, откуда они берутся.
- Тебе не нужно бороться, лишь учиться лекарству. Мы хоть и девы щитов, но наша задача оказывать помощь правящим, держать баланс и оказывать помощь нуждающимся путникам.
Нанна подняла ладони, слабый огонек, ставший за дни пути чуть ярче, зажегся над пальцами. Он согревал, но не обжигал пока Варна смотрела на него с мрачным восхищением.
- Вчера к нам пришел отряд хранителей Мидгарда, один воин поранил руку мечом, - сказала она. - Рана загноилась, он мечется в жару. Лекари говорят, что придется отрубать кисть, иначе умрет. Сходи к нему, попробуй вылечить.
Нанна испуганно посмотрела на неё.
- Я не лекарь. Я не знаю, как...
- Ты знаешь свет. Остальное придет, иди. По дороге тебе укажут путь к лазарету. И да..я должна предупредить, мы все сестры, мы служим свету, богам и священным писаниям. Священные писания гласят, что девы щита не могут заводить семьи и иметь связи с мужчинами, надеюсь на твое благоразумие, иначе тебе придется искать другой дом.
Нанна вошла в смрадную комнату, где на лежаке метался воин с багровым лицом. Его рука, распухшая и почерневшая, источала гнилостный запах. Воины, стоявшие вокруг, смотрели на неё с надеждой и недоверием. Нанна подошла, чувствуя, как дрожат колени. Она не знала, что делать. Она просто положила руку на больное место и закрыла глаза.
Свет хлынул из неё сам. Он не обжигал, не причинял боли, он мягко втекал в рану, проникал в кровь, вымывая гной и жар. Нанна чувствовала, как силы покидают её, как свет внутри тускнеет, отдавая себя. Когда она открыла глаза, рука воина была чистой и розовой, а сам он спал спокойным, целебным сном.
С этого дня её приняли. Чудо, свершившееся на глазах у всех, перевесило любое недоверие. Нанна стала не просто найденышем под крылом Варны, она стала частью дев. К ней приходили с ранами, с хворями, с душевной болью и она лечила, отдавая себя без остатка, а по ночам падала на свое каменное ложе без сил.
Но были и другие ночи. Ночи, когда она просыпалась от странного чувства. Ей казалось, что кто-то смотрит на неё. Не враждебно, но пристально, изучающе. Иногда, в полудреме, она слышала голос. Мужской голос, тихий и печальный, который шептал её имя. «Нанна...» - звал он, и в этом зове было столько тоски, что сердце её сжималось от непонятной боли.
Однажды ночью, когда луна заливала её каморку серебряным светом, она впервые увидела его. Не явственно, а словно в отражении на глади воды. Лицо прекрасного юноши со светлыми волосами и золотистыми глазами, полными такой муки, что Нанна невольно протянула руку, чтобы коснуться его, утешить. Видение исчезло, оставив после себя лишь дрожь и странное тепло в груди.
- Кто ты? - прошептала она в пустоту.
В её голове раздался смех. Но не тот, печальный и нежный. Другой - холодный, колючий, дурной.
- Это мой брат, - прошелестел голос, похожий на сквозняк. - Он влюблен в тебя, глупец. Он думает, что сможет тебя спасти, но спасти тебя могу только я. Приди ко мне, Нанна, я покажу тебе мир без боли и ты узнаешь, кто ты на самом деле.
- Кто ты?! - вскочила Нанна с лежанки, сердце колотилось где-то в горле.
- Я тот, кто скоро придет за тобой, - ответил голос и стих.
Нанна дрожала, глядя в черный провал окна. Внизу, в темноте фьорда, ей почудилось движение. Словно огромная тень скользнула по воде. Она позвала Варну, но та спала в соседней каморке беспробудным сном.
Нанна осталась одна со своим страхом и со своим светом, который вдруг показался ей таким хрупким, таким уязвимым перед той бездной, что надвигалась с севера.
В башне из серого камня Бальдр боролся. Каждый день, каждый час, каждое мгновение он вел битву, о которой никто не знал. Хёд не оставлял его в покое. Он показывал ему Нанну - то, как она лечит птиц, как улыбается ребенку, подавшему ей цветок, как плачет по ночам, свернувшись калачиком на шкурах. Каждое видение было острым ножом, вонзающимся в сердце Бальдра.
- Посмотри на неё, - шептал Хёд. - Она прекрасна, не так ли? Этот свет, что исходит от неё... он мог бы согреть даже мои ледяные чертоги. Но он скоро погаснет, ведь одаренные тьмой уже близко. Они чувствуют её и придут, для того, чтобы забрать её.
- Нет, - сквозь зубы цедил Бальдр, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.
- Ты ничего не можешь сделать, - продолжал Хёд. - Ты здесь. Я здесь. Но я хотя бы могу двигаться и могу послать своих слуг. А ты? Ты можешь только смотреть и страдать.
Но Хёд лгал, потому что не понимал истинной природы своего брата. Бальдр не просто страдал, он наблюдал за Нанной через глаза Хёда, и каждое её движение, каждое слово, каждый жест отпечатывались в его душе. Он впитывал её свет, и этот свет, отраженный, умноженный его собственной тоской, начинал творить чудеса.
Однажды ночью, когда Хёд, устав от своего же собственного злорадства, затих, Бальдр сосредоточился. Он представил её лицо так ясно, как только мог. Он представил, что стоит рядом с ней, что касается её руки. И он заговорил. Не вслух - мысленно, посылая ей не слова, а чувство. Чувство защиты, тепла, нежности.
- Нанна, - позвал он. - Ты не одна.
Он почувствовал ответ. Слабый, испуганный, но настоящий. Она вздрогнула в своей каморке, оглянулась. Она почувствовала его.
С этого момента их связь стала крепнуть. Бальдр научился посылать ей сны. Не явные образы, а ощущения. В своих снах Нанна бродила по залитым солнцем лугам, где не было ни боли, ни страха. Иногда она видела вдалеке фигуру юноши, который манил её за собой, но стоило ей приблизиться, как фигура таяла.
Хёд в ярости метался в сознании брата.
- Ты предаешь меня! - шипел он. - Ты используешь мою связь с ней, чтобы защитить её от меня!
- Я использую твою связь, чтобы любить её, - спокойно отвечал Бальдр. - Ты сам дал мне это оружие, брат. Теперь пожинай плоды.
И в этой битве двух богов в сознании одного человека, Нанна была и полем боя, и единственной наградой.
Тем временем в Мидгарде надвигалась беда. Варна, чье чутье никогда не подводило, чувствовала это кожей. Лес вокруг пристанища стал каким-то чужим. Звери уходили вглубь, птицы замолкали. Рыбаки, заходившие далеко в фьорд, рассказывали о странном тумане, который появлялся ниоткуда и так же внезапно исчезал. В тумане этом, по их словам, двигались тени.
- Скоро у нас будут гости, стоит приготовиться.
Она стояла на стене пристанища вглядываясь в горизонт. Рядом с ней, кутаясь в теплый плащ, стояла Нанна в глазах всё ещё жила та самая первозданная чистота, которую так жаждала осквернить тьма.
- Они идут за мной, да? - тихо спросила Нанна.
- Да. За тобой. - кинула короткий взгляд на неё Варна.
- Тогда мне стоит уйти. Если я уйду, они уйдут за мной, а девы щита...
- Глупости, ты теперь одна из нас. Мы не бросаем своих. Помалкивай и готовься драться, если придется.
Нанна хотела что-то возразить, но в этот момент ветер донес до них странный звук. Словно далекий плач или вой. Он шел с севера, из-за фьорда, где небо уже начинало затягивать чем-то черным, не похожим на обычные тучи.
Сердце Нанны сжалось. Но в тот же миг она ощутила знакомое тепло. Голос в её голове, ставший уже почти родным, прошептал:
- Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Не бойся света внутри себя. Он сильнее, чем ты думаешь.
И Нанна, стоя на стене под холодным ветром, глядя на приближающуюся тьму, впервые за всё время своего изгнания улыбнулась. Она не знала, кто он, этот голос. Она не знала, почему он выбрал именно её. Но она знала одно: она больше не одна. И этот свет, что жил в ней, и тот свет, что звучал в её душе, готовились.
А в Асгарде, в серой башне, Бальдр сжал руки на груди, закрыл глаза и сосредоточился, вливая в Нанну всю свою силу, всю свою любовь, всё, что у него было. Хёд выл в его сознании, требуя, умоляя, угрожая, но Бальдр не слышал его. Он слышал только одно - тихое биение сердца девушки на краю мира, которую он поклялся защищать ценой собственной жизни. И даже стены его тюрьмы, казалось, дрогнули, впервые за сотни лет ощутив силу, которую не могли сдержать - силу жертвенной любви. А был он в заточении дольше, чем кто-либо мог представить, просто время в его башни текло медленнее позволяя остаться ему молодым. Снаружи, прошло около двухста лет, а в башне, всего около тридцати.