48.
Сначала я обняла Джереми.
Рассказала ему, как сложно было проходить через всё, что связано с награждением, мы поведали друг другу маленькие секреты, которые касались Люка, но не могли бы навредить: он упомянул, что Люк боялся возвращаться домой, чтобы не слышать от родителей очередные упрёки в жажде служить, а я вспомнила, как сильно он ругался с мамой по этому же самому поводу.
Мы просидели до поздней ночи, пока Люк, уставший от моральных потрясений, уснул вместе со Сьюзи. Энн тоже ушла рано, а у меня после фотографии и рассказов Джереми о Джошуа не было сил даже думать о сне.
— Он часто о тебе говорил, но только хорошее. Люк просил его понемногу узнавать, а он делал это с недовольным видом, цокал, глаза закатывал! Ты бы видела, актёрище...
— Даже когда он приехал, то мы вели себя как чужие. Я вообще старалась делать вид, что забыла его, а на самом деле это было невыносимо.
Джереми и вправду был таким, каким я его и представляла, когда впервые увидела на фото в альбоме у Спейрса. Он даже улыбался как-то иначе, по-доброму, в его лице я не сразу смогла усмотреть закоренелого военного, и только крепкая спина и сильный подбородок, а также набитая на предплечье татуировка выдавали в нём именно ветерана.
Но смогла бы я распознать это, ничего не зная?
— Мне приятно это слышать... — я не знала, куда смотреть, поэтому разглядывала свои пальцы, смущённая донельзя, — И Джош... казался сначала просто стеной.
— Такова жизнь. Я тоже несколько раз менял выбор — признаться Люку или нет. Не знал, что лучше: он постоянно говорил, что хочет выезжать со мной на охоту, мечтал о дружбе компанией после службы. Наивно, но кто мешает мужикам помечтать о простой жизни у чёрта на куличиках?
— Ты прав.
— Знаю. Поэтому... не заставляй Спейрса ждать. Беги, Алекс.
Я не могла точно распознать, что именно чувствовала: такая смесь появлялась в моей жизни редко. Она заставляла реагировать на все события по-разному, она имела самый необыкновенный оттенок в каждой ситуации, меняла их со скоростью света.
На улице я оказалась в лёгком платье, покрасневшая от возбуждения и ожидания, зажимая в руках собственную фотографию.
Джошуа стоял на пороге, выглядя настолько серьёзным, что у меня перехватило дыхание от того, как много в его глазах было слишком откровенным и настоящим. Он был в той же чёрной рубашке, с неаккуратной укладкой, но кулак левой руки был зажат:
— Алекс, я старомоден и не знаю другой лучшей жизни, — он говорил ровно, но я слышала, как труднее ему становится с каждым словом, поэтому и сама застыла, сведя брови, — И я сделаю так, как умею, прости меня за эти формальности.
От волнения я хотела попятиться, но остановилась прямо на пороге. Тёплый оттенок летнего дворового фонаря освещал лицо Джошуа чётко, оттенял лёгкую щетину, делал его лицо сосредоточенным и взволнованным одновременно.
Он сомневался во мне? В себе?
А я всё молчала, ожидая, пока он продолжил, и он заговорил дальше:
— Ты — прекрасная девушка, Алекс. Сильная женщина, я горжусь тобой точно так же, как и Люк. И если была бы возможность что-то исправить, я бы ничего не исправлял. Я бы ждал, пока ты снова меня выберешь, так или иначе.
Мне становилось всё жарче, я не знала, куда себя девать, поэтому смотрела в его глаза, хотя мои уже наполнялись слезами, а руки дрожали, схватившись за края платья. Мне не двадцать шесть, мне шестнадцать.
Или мне десять, а Джошуа снова приехал и позвал, чтобы проверить Люка, потому что без нас ему будет плохо.
Но мне всё же двадцать шесть. Я смотрю на мужчину, который помог мне справиться с разбившимся сердцем и попытался собрать его ещё тогда, чтобы сейчас постепенно склеивать. Он всё это время носил осколки меня с собой, бережно охраняя от опасностей мира.
Моя дрожащая рука протянула ему фотографию, пальцы разжались, но он успел перехватить её, рассматривая с такой тёплой улыбкой, что у меня в груди потеплело ещё сильнее.
Он перевёл взгляд с фото на меня, а потом, протянув ко мне ладонь, взял мою левую, мягко, как мог, разжал пальцы. Надел на безымянный палец чёрное матовое кольцо, удивительно точно подошедшее.
— Джош?
— Я люблю тебя, — резко сказал он, — Будь моей девушкой. Будь моим другом. Будь семьёй. Будь рядом.
Не выдержав, я бросилась на него, обхватывая обеими руками, хоть и слезы уже тянулись по лицу, а в носу жгло. Хотелось плакать, кричать и смеяться, хотелось остановиться и бежать одновременно — меня переполняло столько всего, что я не заметила, как Джош опустил голову и нежно обнял за талию, укладывая голову мне на плечо.
— Я люблю тебя, — сказала я почти неразборчиво и слишком сбито, — И я согласна, конечно же согласна...
В песне Тома Пэтти, одного из популярных в прошлом столетии исполнителей и любимчиков моего отца, я однажды услышала фразу «Любовь — это долгая-долгая дорога».
И слова эти засели во мне так глубоко, что десятилетняя я, сраженная наповал музыкой и текстом, который в то время ещё не могла понять, была в лёгком ступоре: неужели то, что я чувствую ко всей своей семье — это сложно и долго?
Но сейчас я знаю точно: любовь — долгая, долгая дорога. Она может ждать тебя вечность, но знаешь ли ты, куда идти?
Я не знала, но шла на звук песни. Мне нравилось чувствовать, что музыка пронзает насквозь, и в тот момент, когда Джошуа Спейрс притянул меня ближе и коснулся губ своими, когда улыбнулся сквозь поцелуй, я поняла всё, что так хотела понять!
В сердце не так много места для автострад. В нём мало местечка даже для себя — так тоже бывает. В нём иногда умещаются несколько людей, сражаясь за право быть хозяином. Некоторые уходят добровольно, другие остаются настолько настойчивыми, что изгнать их — целая проблема.
А кто-то до последнего ждёт, что в твоём сердце будет звучать его голос. Ждёт, пока ты захочешь его услышать.
Он будет смотреть на тебя так, словно терпеть не может, но делать это ради вежливой услуги, а на самом деле будет мечтать, что ты выберешь именно его.
Что он будет будить тебя ночью, горячим шёпотом возле уха. Что его отросшие волосы будут щекотать шею, а ты никогда больше не будешь волноваться о том, что когда-то осталось недосказанным.
Больше не будет детских страхов, не останется подростковых травм, которые не с кем было бы залатать в тех местах, куда дотянуться в одиночку не получится.
«Тайна — вещь не всегда личная. Но любовь, которую она порой может пронести через всю жизнь, того стоит...»