Колье потерянной любви

Спустя три недели

— Я видела в подъезде шприц! — кричу я, кидая на пол одежду, которую Патрик привез в мою квартиру.

— Я же говорил, что это, мать твою, Фил! Он сам тебе сказал! Думаешь, я буду колоться шприцем для собак?! — кричит в ответ Патрик, сжимая кулаки от ярости.

Меня даже не колышет, что мы как две собаки — кричим друг на друга, метая разъяренные взгляды. Это длится уже неделю и почему-то меня совсем не напрягает, словно мне нравится кричать на Патрика и во всем его подозревать.

— И я должна поверить тебе? — не успокаиваюсь я.

Даже сама не понимаю, почему не могу успокоиться... Прошло несколько недель, а я не могу смириться с тем, что произошло. Не могу снова доверять Патрику, хоть и очень стараюсь, ведь теперь понимаю, насколько он мне дорог. Я смотрю в его голубые глаза и понимаю, что не могу лишиться их. В последнее время он слишком дорог мне, но я все равно не могу убедить себя, что тот ужас больше не повторится. Но, кажется, у меня не получается...

Патрик лишь сжимает губы на мои слова и вымученно закрывает глаза. Я же сажусь на кровать, закрыв лицо руками. Снова чувствую это неприятное ощущение в воздухе — оно просто пожирает меня изнутри, но я не могу остановить пыл внутри. Я словно становлюсь чудовищем, цепляясь за самые незначительные детали, словно они имеют смысл. Сейчас же я прекрасно понимаю, что шприц — это вовсе не доказательство, учитывая даже то, что он лежал у двери Фила. Я схожу с ума!

— Патрик, просто... Я... Даже не знаю, — шепчу я, осознав, что мои упреки ничем не обоснованы.

Неужели это происходит с нами? С Патриком и Джулией, которые просто обожают друг друга? Это трудно осознавать, но я гублю наши отношения. Патрик погубил, когда сделал то, что сделал. Мы оба губим нас, но как нам спастись? И есть ли то спасение, о котором я мечтаю последние недели?

— Джулс, — шепчет Патрик и его голос режет мое сердце — я понимаю этот тон и хочу заплакать, но держусь, потому что должна выслушать его. — Это ведь не мы, — говорит он с такой жалостью в глазах, что сердце раскалывается на тысячу осколков. — Это ведь не то...

Я легонько киваю, но не осмеливаюсь посмотреть на Патрика. Я не могу признать, что мы идем ко дну. Что я не могу доверять ему и спокойно спать, когда знаю, что это может повториться. Я схожу с ума, но не хочу лишаться разума. Не хочу лишаться Патрика, которого я так люблю. Это будет слишком больно — будто частичка меня уйдет куда-то далеко. Это невыносимо, поэтому я отрицаю это. Отрицаю абсолютно все.

— Но мы справимся. Всегда справлялись, — с улыбкой говорю я, наконец посмотрев на Патрика. И самое ужасное, что в его глазах нет никакой надежды.

— Кто-то из нас должен это сказать... — Пауза, которая заставляет меня упасть с той пропасти у домика сотни раз. Именно туда я сейчас мысленно перемещаюсь, чтобы окунуться в холодное море и залечь на дно. — Мы не справляемся, Джулс, — почти по слогам произносит Патрик.

Эти слова слишком громкие. Слишком ранят. Они имеют слишком большое значение, чтобы быть правдой — правдой для нас. Я отрицательно мотаю головой, словно не слышу и не вижу ничего вокруг.

— Нужно время. Просто время, — парирую я.

Я и сама понимаю, что это звучит неправдоподобно. Я все понимаю, но отрицаю, это тяжело. Но Патрику, кажется, тяжелее, судя по его мокрым глазам и дрожащим рукам. Мы оба не верим в это.

— Ты же прекрасно все понимаешь, Джулс, — грустно говорит он. Каждое его слово заставляет меня постепенно разрушаться. — Я люблю тебя! Ты даже не представляешь, как сильно я люблю тебя! Но я все погубил! Я все испортил, Джулия! — отчаянно кричит тот, ударив кулаком стену.

— Нет! — отрицаю я. — Все хорошо...

— Я чертов идиот! Я не виню тебя, ты такая сильная... Боже, а я слабак, понимаешь? Я повелся на поводу у эмоций, которые одержали верх... Теперь все не будет как раньше. Я испортил нас. Испортил...

Патрик снова бьет стену кулаком и прислоняется к ней лбом в то время, как по моим щекам текут слезы. Не могу поверить, что этот разговор происходит между нами. Что мы разрушаемся. Я не готова. Мы не готовы.

— Это просто вопрос времени, — хнычу я. — Я привыкну.

— Джулия, — шепчет Патрик, подойдя ко мне и сев на корточки. Он кладет ладони на мои колени, так проникновенно смотря мне в глаза, что я не могу сдержать уже нахлынувшие на меня эмоции. Я плачу, смотря ему прямо в глаза... — Я не хочу, чтобы ты «привыкала». Чтобы мы «привыкали»... Это неправильно. Если все идет так, то лучше...

— Нет, — перебиваю его я, резко встав с кровати, тем самым скинув его руки. — Ты просто ищешь отговорки! Зачем?! Зачем ты это делаешь? — начинаю кричать я. — Ты больше не хочешь, чтобы мы были вместе? Хочешь все прекратить после всего, что между нами было? Ты сошел с ума! — уже ору я так, что болит голова. — Ты шутишь! Это все твой чертов юмор!!!

— Джулия... — шепчет тот, сидя на полу.

— Скажи правду! Скажи, что ты шутишь!!!

— Прости, — говорит он, мотая головой. — Прости меня...

Его глаза мокрые, уголки глаз опущены, а выражение лица такое, будто он никогда не улыбался. Он смирился?..

У меня начинается истерика. Такая истерика, которую я никогда ранее не испытывала. В горле засыхает, а перед глазами лишь черные пятна. Я просто падаю на пол и забиваюсь в угол, закрыв лицо и прижав голову к коленям, не переставая рыдать. Внутри меня словно сидит бес, который растряхивает меня, не позволяя скрывать эмоции. Я вся дрожу так, словно у меня приступ.

Я уже не вижу Патрика рядом с собой. Даже не помню, что он здесь есть, потому что все мое внимание фокусируется на боли внутри, которая вырывается наружу. Которая убивает меня, и, кажется, именно из-за нее я теряю сознание. Голова в тумане, но я не засыпаю, потому что плачу, выпуская всю боль, надеясь, что мне станет легче.

Бью стену кулаками так сильно, что на костяшках остаются раны. Но лучше физическая боль, чем моральная, ведь вторая ранит меня сильней.

Все не может закончиться так, думаю я.

Но реальность такова: я переживаю настоящую истерику, забившись в углу, а Патрик сидит на полу, пытаясь не сорваться ко мне. Он знает, что я должна остаться одна. Что я должна смириться с тем, что происходит между нами. Наверняка это очень сложно, но я благодарна ему, что он просто ушел, прикрыв дверь и оставив меня наедине. Я благодарна Патрику, что он оставил меня, дав возможность упокоиться, ведь если бы он меня обнял, все началось бы по новой. Снова упреки, недоверие, ссоры...

Хотя я еще долго не поверю в то, что наша любовь не выдержала. Она надломилась, и мы оба добавляем по удару каждый день. Мы сами сделали это. Теперь самим придется это исправить. Любовь не вечна — и это сложно признать... Я не могу. Не смогу и не хочу, но если я собираюсь жить, то придется. Нужно уметь отпускать даже Патрика.

С этими мыслями я живу весь вечер и ночь, в течение которой совсем не сплю, ожидая Патрика — но он так и не появляется. Я не хочу звонить, потому что пока слишком больно слышать его голос, зная, что недавно он сказал ту ужасную вещь — правду.

Больно терять людей, но я даже не хочу представлять это ужасное чувство — когда ты надеешься, что он придет, скажет что-то, что спасет вас, но в итоге это просто надежды. И самое паршивое осознавать это.

Я не хочу ни с кем разговаривать, потому что знаю, что буду думать об одном. Не хочу никуда идти, зная, что везде буду видеть одного человека и одну ситуацию... Наверное, я никогда не испытывала таких чувств, которые одновременно отрезвляют, но и разрушают как самый сильный наркотик. Я не могу отвязаться от этих чувств, как только ни пытаюсь.

Я стараюсь все последующие дни просто поправиться, встать на ноги без ощущения потери. Просто пить чай, не думая ни о чем. Теперь я скучаю по тем беззаботным временам, когда я любовалась видом из окна, не впуская в свои мысли никого, кроме себя. Чувствую, как голова заполняется совсем не тем, что обычно радует меня и приносит мне удовлетворение. Словно за каких-то пару дней я отдалилась от самой себя. И это начало меня пугать.

Я не хочу отпускать Патрика — слишком больно осознавать это. Но я больше не могу так. Что-то должно помочь мне — отпустить ситуацию и жить по течению, ничего не ожидая и ни в чем не разочаровываясь. Я осматриваю квартиру в поисках «того самого». Но на ум приходит неожиданная и крайне странная мысль.

Я беру в руки ручку и открываю блокнот. Почему-то не верится, что я делаю это, ведь это совсем на меня не похоже. Но я тяжело вздыхаю и начинаю писать:

«Дорогой Патрик, надеюсь, ты никогда не прочтешь это письмо, ведь я знаю, что будешь винить себя. Но я не могу просто сидеть и ждать, пока мой мир разрушится окончательно. Не могу сидеть сложа руки, наблюдая за тем, как мы рушимся. Если этому суждено случится, то мы должны упорхнуть, а не рухнуть на дно. Ты даже не представляешь, как мне страшно от этого. Не знаю почему, но мне страшно от мысли, что ты уйдешь, словно это не впервые.

Сейчас ты ушел, даже не забрав вещи. Это, наверное, к лучшему, потому что видеть тебя сейчас мне слишком тяжело. Надеюсь, ты в порядке и не совершаешь «тех» ошибок. Я жутко волнуюсь, но это не тот случай, когда я могу доставать тебя звонками. Просто знай, что я простила тебя за тот ужасный день. Я простила тебя за все. И надеюсь, ты тоже.

Не знаю, что будет через неделю, месяц, год... Возможно, с нами будет все хорошо, ну или же мы станем друг другу чужими. А может, мы умрем... Кто знает, что с нами случится дальше? Просто хочу сказать, что никто не виноват. Ни ты, ни я. Мы просто не выдержали. Я не смогла выдержать твоего характера. Не выдержала своих переживаний. Оба из нас чего-то лишились. Это нормально. Я просто пытаюсь сказать, что «все это» нормально... Да, я понимаю, что, как бы мы не хотели, все не будет как прежде, даже если мы все исправим. Даже если снова попытаемся... Знай, что даже если через год ты не вспомнишь обо мне, я буду помнить тебя.

Мне страшно. И я хочу укрыться в твоих объятьях, но не могу. Мне нужно научиться жить без них! Я не хочу отпускать тебя, но по-другому не могу. Мне не становится легче, и я слишком подавлена, чтобы держать тебя в сердце. Ты стал частью моей души, но твой голос в сердце ранит меня. Поэтому я должна хоть как-то помочь себе — отпустить. Просто отпустить.

Я отпускаю тебя. Отпускаю ту ситуацию, которая потрясла нас, заставив землю под ногами расколоться на две части, разделив нас. Отпускаю надежды, которые я до сих пор тешу в сердце. Отпускаю все, что связано с тобой, наделяя это чем- то легким.

Я отпускаю тебя, но все еще жду. Но только не со слезами на глазах, а с блестящими карими глазами, в которых вновь сияет любовь к жизни и к себе. Надеюсь, что совсем скоро я до конца отпущу тебя — в хорошем смысле или в плохом, уже неважно. Я просто постараюсь жить.

С любовью, Джулия».

На удивление, мне становится легче. Я больше не чувствую того опустошения внутри, ощущаю намек на те чувства, которые я описала. В глазах даже не стоят слезы, будто мне все равно. Я хочу пойти в магазин и купить новый чай. Хочу прогуляться вдоль улицы, словно совсем недавно я не билась в истериках. Не знаю, хорошо это или плохо, но я хочу снова жить — именно жить, а не существовать.

Я отпускаю все волнения, когда сворачиваю лист. Казалось бы, какое-то письмо, но оно оказывается таким значимым для меня, словно ручка на столе волшебная.

Спрятав письмо в комод, я сразу иду переодеваться — надо пользоваться моментом, пока у меня есть силы. После я медленно собираюсь, даже крашусь и нахожу телефон, которым не пользуюсь последние два дня, где-то в кровати — как ни странно, даже не разрядился.

Но когда я надеваю уличную обувь, раздается стук в дверь. Такой громкий, что мне кажется, я оглохла. Дрожащими руками я открываю дверь с надеждами, чтобы это был не Патрик. Только не сейчас. Только не в тот момент, когда я начала отпускать его.

Но в дверях оказывается Фил со своей солнечной улыбкой. Он стоит в футболке, осматривая меня с ног до головы. От него веет счастьем, чему я могу только позавидовать.

— Фил! — искренне радуюсь я, расцветая. Даже я замечаю, как этот мужчина действует на меня.

— Неужели это наша Джулия? — восклицает он и обнимает меня.

Я обнимаю в ответ, чувствуя от холодного тела такое тепло, будто обнимаю само солнце. Когда тот отстраняется, я замечаю его милые ямочки на щеках, будто у ребенка, который впервые видит милую коалу.

— Иду в магазин, — говорю я, взяв ключи. — А ты куда собрался?

Тот немного отходит, чтобы я закрыла дверь..

— Представляешь, мне туда же. Хочешь, составлю компанию, — предлагает тот, и я, даже не задумываясь, соглашаюсь. Компания Фила кажется мне самой лучшей на данный момент. — Может, расскажешь, что произошло? — спрашивает тот, понизив тон. Я чувствую, как ему неловко. Его голос дрожит.

Тяжело сглатываю и говорю, скорчившись:

— Не сейчас. Пока мне тяжело и...

— Так я тебе не рассказывал про Диану? Сумасшедшая коллега! — моментально переводит тему Фил, хлопнув в ладоши.

Уже поникшая, я сразу улыбаюсь и начинаю слушать Фила, который завораживает меня своим голосом, заставив разум полностью переключиться на его разговоры. Потому что пока мы идем, я могу полностью абстрагироваться от всех проблем. Я отключаюсь даже от пения птиц и теплого солнышка, что позволяет мне просто наслаждаться моментом — прогулкой с самым светлым человеком в моей жизни (хотя Камелла может посоревноваться с Филом.)

В магазине мы выглядим, наверное, как дети, смеясь над всем подряд, включая мужчину, который поскальзывается в другом конце магазина и материт девушку, ошибочно приняв ее за уборщицу, хотя она просто зашла за зубной пастой. После блондинка фыркает на ненормального и, виляя бедрами, идет к кассе, несколько раз презрительно взглянув на мужчину, который пытается скрыть мокрые пятна на брюках.

Мы проходим мимо, прикрывая рот, а потом не удерживаемся от смеха. Кажется, мужчина нас не замечает, но даже если бы обратил внимания, нам было бы все равно. Это можно назвать — «поймать кураж». Мы ходим по огромному центру, который вообще не собирались посещать, и восхищенно открываем рты, как малые дети, словно нам не за двадцать.

В один момент мне кажется, что Фил на самом деле и не собирался в магазин, так как купил там лишь мороженое, а я вышла с тяжелым пакетом, который с удовольствием взял Фил.

Мы только собираемся выходить под парящие лучи солнца, как Фил останавливается и как-то странно смотрит в сторону, медленно доедая мороженое. Он смотрит на меня, переводит взгляд на витрину, где представлены аксессуары самых разных размеров и видов: от закрученных блестящих красных очков до цепей в виде знака доллара.

— Пошли! — восклицаю я, и мы, смеясь во все горло, почти вбегаем в магазин.

Молодая на кассе девушка странно смотрит на нас, когда мы буквально вваливаемся к ней, но еще странней ее взгляд становится, когда мы, положив мои продукты в специальный ящик (плевать, что там лежат пирожные, которые наверняка уже растаяли), принимаемся примерять самые огромные очки в моей жизни — будто они сделаны для великана! Со стороны это, наверное, выглядит нелепо, но почему нам должно быть не плевать на чужое мнение? Именно поэтому мы меняем наряды, смеясь, как ненормальные, и игнорируя взгляды прохожих. Я пытаюсь тихо шутить не очень приличные шутки, но, кажется, сама не могу контролировать свой голос.

Фил такой смешной, когда улыбается. Ему так идет эта нелепая шляпа в красных перьях и золотые очки, обрамленные «бриллиантами», что я какое-то время засматриваюсь на него. Да это идеальный образ! Когда я делюсь этими мыслями, Фил лишь хмыкает и снимает этот «цирк» (как он выражается.) Кажется, я забываю обо всем на свете — вижу только цель, которая заключается в том, чтобы я нашла самый смешной аксессуар, словно от этого зависит моя жизнь — хотя это в какой-то степени так и есть.

Вдруг в конце магазинчика в глаза бросаются круглые градиентные очки, которые идеально подходят под мой цвет глаз и форму лица. Если минуту назад мы смеялись, то сейчас у нас сосредоточенные и серьезные лица. Мы рассматриваем мое отражение в зеркале, думая, идут ли мне эти «кокетливые» очки.

— Прямо как под тебя делали, — подтверждает мои предположения Фил, снимая с себя детские клипсы, которые непонятно, как вообще оказались в этом магазине, где полно «изысканных» вещей, по меркам современной моды. Хотя для меня все это немного неуместно.

Когда проходит уже достаточно времени, — и взгляд девушки на кассе совсем напрягает, — мы решаем все-таки вернуться домой, что планировали сделать часа два назад. Поэтому я поспешно покупаю очки, Фил забирает пакет продуктов, и мы под ручку бредем обратно домой, иногда останавливаясь, чтобы полюбоваться деревьями — или парком «Бекеров», мимо которого мы проходим. Я сразу надеваю новые очки. Линзы розовые и это кажется мне символичным — «надеть розовые очки». Как часто я слышу эту фразу в свою сторону. Ну, лучше такие очки, чем те, которые действительно мешают жить.

— Просто потрясающий день! Кажется, я высмеяла все внутренности, — ухмыляюсь я, изобразив боль. Фил так же усмехается и помогает мне зайти в квартиру, оставив в кухне пакет с продуктами.

— Все-таки то мороженое по пути было лишним, — сообщает тот, и я вспоминаю, как Фил наслаждался шоколадным мороженым, которое купил в небольшом магазинчике по пути.

— Не забивай живот всякой дрянью, иначе кошки останутся без лапок! — шучу я и хлопаю Фила по животу.

Тот усмехается и плюхается на диван.

— Эй! — возмущаюсь я.

— Что? — смотрит на меня Фил так, будто мы в его квартире. — Так лень идти домой...

— Ну, Фил! У меня же дела! И так с тобой весь день прогуляли.

— Ладно! — тянет тот, лениво вставая с дивана. — Кстати, когда на работу? — почти с упреком говорит он, но я не спешу пререкаться с ним, замечая улыбка на его слегка веснушчатом лице — почему-то раньше никогда не замечала их.

На вопрос Фила я задумываюсь... Я не хожу на работу уже несколько дней, не имея никакого представления, ходит ли туда Патрик. Камелла звонила мне, но про него ничего не говорила, а я и не спрашивала. Но если я собираюсь отпустить все это, то должна вернуться в прежнее русло.

— Знаешь, завтра. Прямо завтра, — уверенно отвечаю я, после чего Фил одобрительно кивает.

— Покедова, крутышка, — прощается он, и я усмехаюсь.

— Кто тут у нас еще и крутышка! — кричу я напоследок, заперев дверь.

И только когда разбираю пакет с продуктами, я понимаю что если бы не Фил, если бы не его вопрос и не его сегодняшнее присутствие в том месте и в то врем, то вряд ли бы я завтра собралась на работу и вообще куда-нибудь. Раньше считала своим спасителем Патрика, теперь же я смело могу сказать, что это Фил. И похоже, всегда — он был им абсолютно всегда.

Но так больно осознавать, что этот спаситель до сих пор не я. Это неправильно... Почему меня до сих пор спасают другие? Кажется, это пора менять.

На следующее утро я и вправду встаю, чтобы пойти на работу, заранее предупредив Камеллу. Ее удивлению и радости, конечно, нет предела — она даже не упоминает про Патрика, ничего не спрашивает о нем. У меня есть лишь два предположения: либо он и вправду не появляется на работе, а Камелла не хочет, чтобы я чувствовала себя паршиво, либо же ведет обычный образ жизни и его упоминание не стоит нескольких слов. Но при любом раскладе мне уже не так больно морально, чем в первый день нашей разлуки, в тот день, когда я потеряла самообладание, уткнувшись в угол комнаты.

Я не хожу на работу всего несколько дней, но кажется, будто прошла целая вечность. Собираюсь, умываюсь, и внутри возрождаются те воспоминания, когда, осенью, я трепетно красила губы алой помадой, которая всегда делает меня сексуальней, как бы банально это ни звучало, и напевала песню «Grenade». Тогда я даже не представляла, что найду в этом музее и что потеряю... И в какой ситуации окажусь больше полугода спустя.

Точно не помню, но, кажется, я была той девушкой, которая мечтает покорить этот мир, заполучив все на свете (кроме славы — в ней я нуждалась в последнюю очередь). Я очень сомневалась насчет работы в Британском музее, ведь там работают лучшие, а я не совсем похожа на тех «бизнес-вумен», эти мысли убивали меня каждый день. Но несмотря на свои сомнения, в глубине я знала, что душой уже в этом музее. Это глупо, но я уже чувствовала, что там мое место. Хотя почему это глупо? Ведь так и оказалось.

За эти дни я прошла мощнейшую перезагрузку, и теперь жизнь кажется мне совершенно другой — какой-то новой. Порой нам нужны такие «перезагрузки», чтобы освежить жизнь. Снова почувствовать, что она только в твоих руках и что она может уйти в любой момент. Главное просто помнить.

Надо быть слишком сильной, чтобы принять это. А я сильная — и стараюсь помнить это.

Я надеваю юбку, слушая «This summer», которая способна вытащить почти из любой депрессии (моя традиция — слушать эту песню перед летом и все лето.) После я вызываю такси и собираюсь выходить, тяжело вздохнув.

Мощная перезагрузка. Никогда бы не подумала, что я почувствую подобное. С этими мыслями я сажусь в душный салон такси, не изменяя своей привычке рассматривать уже знакомый город из окна.

Когда я стою напротив огромного здания, провожу рукой по величественным колонам, цвет которых поражает до глубины души. Я улыбаюсь, ведь это место мое. Только теперь я понимаю, что мои мечты не напрасны. Что я достигла практически невозможного для себя.

По пустому залу разносится звук от стука моих высоких каблуков, которые идеально подходят под сегодняшний образ: черное платье ниже колен с небольшим вырезом на бедре, которое идеально сидит на талии. Я во всем черном, но красная помада имеет такую невероятную способность — с ней я чувствую, будто я та самая девушка, которая заполучила все на свете и по вечерам сидит на балконе, попивая дорогое красное вино. Мне нравится это чувство. Наверное, это моя скрытая мечта.

Когда я приближаюсь к кабинету, на удивление, не чувствую волнения, даже предполагая, кто там может оказаться. Я просто захожу с улыбкой на лице в ожидании увидеть такую же сияющую улыбку Камеллы.

Так и есть. При виде меня она расцветает и бежит ко мне с объятиями. Я обнимаю ее в ответ, вдыхая аромат вишневых сладких духов — я уже и отвыкла от этого приторного запаха, который уже напрямую ассоциируется с Камеллой.

— Да ты похудела! — восклицает та, и я очень хочу верить ей, вспоминая свои бока, которые раньше не были такими большими. — Похорошела как! — продолжает та хвалить меня, пока я снимаю жакет.

— Хватит тебе, Камелл. Лучше покажи объем моей работы, — улыбаюсь я, не замечая (не знаю, к счастью или к сожалению) Патрика. Его место пустое. И мне кажется, оно никогда не было таким пустым, словно здесь никого и не было.

Я пытаюсь скрыть свое... Разочарование? Облегчение? Что-то еще? Не знаю, что я чувствую и что должна чувствовать. По крайней мере, у меня не ухудшилось настроение. Это хорошо. Я готова окунуться в работу с головой.

Что я, собственно и делаю. Камелла полчаса объясняет мне, что она сделала и что предстоит сделать мне. Работа вроде трудная, но я делаю ее с такой легкостью, будто сейчас я совсем другой человек. Возможно, это так и есть... Спустя чуть больше часа Камелла отвлекает меня от работы своими разговорами, которыми я совсем не утруждаюсь. Мне нравится наблюдать за ее эмоциональностью, жестикуляцией во время разговоров — она слишком искренняя, чтобы не любить это в ней. Она такая веселая и жизнерадостная — и не скажешь, что совсем недавно оправилась после длительной реабилитации. Я рассказываю ей совсем немного, ведь последние дни в моей жизни были только личные моменты, которыми я не привыкла делиться. Но, кажется, Камелле этого достаточно.

— Кстати, пару дней назад Патрик утвердил дело по колье, — разрезает Камелла тишину, которая висит уже часа два. — Так что совсем чуть-чуть, и оно окажется на витрине музея.

Не знаю, рада ли я этому теперь. Зная, что на это колье и эту историю будут глазеть миллионы людей, мне становится неприятно. Будто оно всегда принадлежало мне.

— А сейчас где Патрик? — не выдерживаю я.

Камелла на секунду замирает, потом невозмутимо говорит:

— Не знаю. С того дня я не видела его и не звонила ему...

Я киваю и тяжело сглатываю, ощущая внутри противное волнение. Мне все равно. Я просто работаю и живу своей жизнью.

***

Когда я прихожу домой, хочу плюхнуться на диван и заснуть, потому что вконец вымотала себя тем, что решила дойди до дома пешком. Но сразу же как я захожу за порог дома, чую что-то неладное. Будто все в этом доме перевернулось, вещи ожили и поменяли свое местоположение. Эта мысль кажется мне до безумия глупой, но я все равно медленно, оглядываясь вокруг, иду проверять квартиру. Первым делом осматриваю открытый шкаф... И каково мое удивление, когда я вижу, что вещей в нем стало куда меньше. Переведя взгляд на столик, я замечаю записку. Почерк Патрика...

«Я знаю, что сегодня ты работаешь. Не спрашивай откуда. Но я решил забрать свои вещи, пока тебя нет дома, потому что так лучше для тебя — проще. Я знаю, какая ты эмоциональная и сколько боли я тебе принес. Прости...

Не знаю, сколько раз я должен извиниться, чтобы мы оба простили меня (наверное, такой цифры не существует)... Я прочитал твое письмо, которое лежало в тумбочке. Я даже не ожидал такого. Оказывается, я не так сильно понимаю тебя, как мне думалось. Но теперь я осознаю, что просто не достоин твоей любви. Не надо говорить мне, что это не так — я знаю все свои ошибки, которые слишком велики, чтобы надеяться на третий (четвертый?) шанс. У тебя свои проблемы, которые несопоставимы с моими. Ты уверенная в себе личность (и не говори, что это не так, для меня ты всегда была идеальной), я же не смог справиться с самим собой.

Мне нужно разобраться со своей жизнью. Я очень люблю тебя, Джулс. Кажется, меня ни к кому так не тянуло, как к тебе. Я уверен, что ты чувствуешь то же самое, и мне паршиво от того, что причина твоих слез пишет сейчас это письмо, сдерживая крики. Знай, что я очень хочу быть с тобой, но ради тебя не позволю дать себе слабину.

Я люблю тебя всем сердцем. Надеюсь, у тебя все будет хорошо. Хотя по-другому быть и не может. И еще — я тоже всегда буду помнить тебя. Наверное, даже после смерти.

P.S. Ключи я оставил у Фила».

Я прижимаю письмо к сердцу и падаю на пол, снова захлебываясь слезами. Неужели это и вправду все? Я не хотела в это верить, но, кажется, время пришло...

Это были незабываемые отношения, которые завязались слишком неожиданно. Наверное, колье одна из причин нашего союза. Я так привыкла этой мысли, что теперь кажется — отпущу Патрика, отпущу и колье. То прекрасное колье с большим и красивым сердцем на груди... Это прекрасно.

Я даже подумать не могла, что тот смешной и порой упертый Патрик станет смыслом моей жизни — тем самым, к которому я обращусь, когда мне станет плохо. Нас объединило общее дело — возможно, это не кажется романтичным, но это самые лучшие отношения в моей жизни. Я любила все, что связано с ним, до безумия, прямо-таки как зависимая от него. Казалось, это будет длиться вечно. Но всему есть конец — даже большой любви. И вот пришло время и нашей любви, которая достигла своего конца, растеряв по дороге все силы.

***

Они были оба вымотаны за эти месяцы. Джулия устала от слез — она плакала каждый день после расставания с Патриком. Покоилась на груди Фила, который всеми силами пытался успокоить подругу. Ему было так же больно, словно его грудь поражает опасный яд. Но он ничего не мог сделать — лишь обнять бедную Джулс.

Она вновь превратилась в маленькую девочку, которую бросили, отвергли, заставили чувствовать ненужной. Но все понимали, что так лучше — в последнее время отношения рушили ее, она слишком отдавалась им, не замечая, что теряет куски тела и души. Но ей слишком больно принимать правду, хотя в глубине души она с каждым днем прорывалась на свет. Она больше улыбалась, больше гуляла — Фил ухаживал за ней, словно за старушкой. Но Джулия не утратила своей силы и независимости — все еще ходила на работу, надеясь не увидеть Патрика.

А его, конечно же, никто не видел — даже Камелла крайне редко слышала его голос. Что он делал? Патрик соврал бы, если бы сказал, что он бросил — скажем так, частично. После он всего пару раз дал слабину, но спустя время у него пропало даже желание. Сейчас можно смело сказать, что он здоров и совершенно чист. Он наконец-то понял, что только губит свою жизнь и родных вокруг. Это дала понять Джулия. Лишь спустя время он осмелился почувствовать ту потерю внутри, ту боль от самого себя. Целую неделю он лежал как овощ, ища новую работу.

Конечно, он уволится. Этот музей принадлежит Джулии — он не имеет право забрать и это. Ни за что. Он заставил пережить ее слишком много — и он понимает это. Патрик не строит из себя жертву — хотя и понимает, что виноват он. Но его совесть и искренняя любовь к Джулии не позволяет ему дать себе шанс. Попросить этого шанса у нее. Он слишком любит ее, чтобы вернуться к ней. Возможно, кто-то того не понимает, но у Патрика все просто — если Джулия хоть раз испытала с ним боль, значит, он не удержал ее, не оберег от своих тараканов.

Поэтому он просто продолжает существовать без нее, надеясь, что он все делает правильно. Патрик надеется, что Фил сейчас с Джулией — никогда не ревновал его к ней, но сейчас он был бы счастлив, если бы Джулия нашла себе мужчину, который хоть чуточку похож на Фила.

Именно сейчас Патрик осознает ценность настоящей любви. Ему больно без Джулии, он несчастлив, когда она несчастна. Но несмотря на это, Патрику будет легче — да и самой Джулии, — если она все забудет и продолжит жить своей жизнью, наслаждаясь ее. С этого времени это стало его мечтой.

Они оба продолжают жить даже спустя дни, недели, надеясь, что больше никогда не встретятся, чтобы не расковырять свои раны. Чтобы не повторить ошибку. Они отпускают эти отношения, эту любовь и друг друга.

Раз это произошло, значит, так правильно, думают оба. И возможно, они правы, ведь каждый из них получил какой-то опыт. Стал сильнее и мудрее. Познал истину настоящей любви. Этот опыт закалил их — теперь они знают все. Абсолютно все... Хотя один момент все-таки упущен.