31
Дженни просыпалась очень медленно: сначала она с трудом открыла воспалённые, затуманенные глаза, глядя в привычно белый потолок, затем, застонав, увлажнила языком пересохшие губы, пошевелила рукой и вдруг почувствовала неожиданную боль в районе запястья. Скосив глаза немного вниз и вправо, она обнаружила, что из ее руки торчит игла катетера.
Но откуда катетер, если ей никогда не ставили никаких капельниц? Они все время давали ей таблетки, и она сутками спала, но это были просто таблетки, а вот капельницы не входили в их арсенал, с помощью которого они держали ее в подчинении, накачав наркотиками по самую макушку. Почему же из ее руки торчит игла, и откуда эта боль и ломота во всем теле?
Она повернула тяжёлую, словно чугунную голову в другую сторону, пытаясь сфокусировать взгляд хоть на чем-то, и, когда ей это наконец удалось, обомлела: на кресле, стоящем у кровати, скрючившись в неудобной позе, спала Розанна Пак. Она положила руку на подлокотник, а голову на руку, светлые волосы свесились на ее лицо, почти закрыв его, но это была, несомненно, Розэ.
Дженни поняла, что она все ещё спит. Розэ снилась ей каждую ночь, но в ее снах все было не так — в них девушка приходила к ней, как тогда, на лужайке Ким-Хауса, одетая в свое красивое откровенное платье, ее светлые волосы переливались в свете луны, а каблуки туфель были жутко неудобными, от нее пахло шампанским и ещё тем присущим только ей, Розэ, неповторимым запахом, напоминавшим Дженни аромат молодых клейких почек тополя, и она стояла перед ней, красивая, соблазнительная, свободная, и говорила что-то, но Дженни не разбирала слов, потому что глаза Розэ сияли так ярко... таким невозможным светом любви полыхали эти глаза, что Дженни пыталась подойти ближе, коснуться Розэ, но ноги ее вдруг увязали в глине, и вскоре она начинала погружаться в нее, неумолимо и медленно, пока не оказывалась по пояс в этой липкой грязи, а Розэ стояла рядом и смотрела на нее так, словно хотела помочь, но не могла.
Этот сон снился Дженни столь часто, что она привыкла к нему, но сейчас все было совсем по-другому. Эта страшная головная боль, этот катетер, ломота в костях, невыносимая жажда — во сне мне бы не могло быть так плохо, подумала Дженни и неловко приподнялась, осматриваясь по сторонам.
Теперь она ясно видела, что находится не в своей палате. Нет, палата определенно была больничная, но совсем другая, нежели в клинике Эмметшира — во-первых, гораздо больше, а во-вторых, это была палата интенсивной терапии или чего-то подобного, и пикающий рядом монитор, который фиксировал ее сердцебиение, подтверждал это.
Сил находиться в вертикальном положении больше не было, и Дженни снова опустилась на подушку. Где она? Неужели это все не сон и почему здесь спит Розэ?
Она попыталась пошевелить рукой, но от этого движения катетер сместился, причинив ей боль, и Дженни невольно застонала. Розэ тут же встрепенулась, открыла туманные глаза и, поначалу ничего не понимая, посмотрела на Дженни, все ещё лежа щекой на своей руке, и снова закрыла глаза, собираясь уснуть, но почти сразу вскочила, с испугом и тревогой глядя на Дженни.
— Дженни! Ты проснулась?
Несмотря на свое состояние, Дженни не могла не увидеть, что Розэ выглядит как человек, которого только что выпустили из тюрьмы строгого режима или... из психушки. Она похудела, подурнела, под глазами залегли голубоватые тени, а одежда висела мешком. От соблазнительной красавицы не осталось и следа — перед Дженни стояла мрачная изможденная девушка, постаревшая на несколько лет. И лишь глаза, полные слез, сияли тем же невозможным светом, и Розэ смотрела на Дженни так, будто она долго-долго шла во тьме и вдруг увидела солнце, и этим солнцем была Дженни.
— Как я здесь... оказалась? — прохрипела Дженни и сама не узнала свой голос. Он стал похож на скрип железа о стекло, и говорить было больно — в горло будто засыпали гравий.
— Погоди, — Розэ провела рукой по встрепанным светлым волосам. — Ты, наверное, хочешь пить. Тебе сейчас нужно побольше жидкости.
Она нервно обернулась, ища что-то, и Дженни, хотя и плохо соображала, увидела, что Розэ едва сдерживает слезы.
— Вот тут была вода, — Пак, наконец, успокоилась, взяла с тумбочки рядом с кроватью стакан, из которого торчала трубочка, и поднесла ко рту Дженни. Осушив стакан до дна, Дженни благодарно кивнула и снова бессильно откинулась на подушку, глядя, как Розэ садится на стул и смотрит на нее. Взгляд ее был таким печальным, что у Дженни защемило в груди.
— Что произошло? Где я? — спросила Дженни уже отчётливее. Розэ тяжело вздохнула. Ей явно было не по себе, и она избегала смотреть на Дженни, и, казалось, хотела находиться где угодно, лишь бы не здесь.
— Ты была в клинике в Эмметшире, помнишь? Мы привезли тебя сюда.
— Мы?
— Я и... Эдвард...
Дженни молча смотрела на нее. Мысли ее метались от слов Розэ к тому, что она чувствовала физически, и от желания понять, что происходит, к желанию заснуть снова. Но она боялась, что, если заснет, то Розэ исчезнет, и в следующий раз вместо нее, такой живой и прекрасной, над кроватью будет стоять кто-нибудь из врачей клиники Эмметшира и говорить своим монотонным голосом «очень хорошо, что вы очнулись, мисс Ким, пора поесть». И потому Дженни боролась со сном изо всех сил, хотя веки ее слипались и глаза то и дело заволакивало туманом.
— Мне сказали, что, как только ты очнешься, надо позвать врача, — хрипло сказала Розэ, отводя взгляд в сторону, но у Дженни уже не было сил думать ни о чем, она кивнула и провалилась в сон, успев лишь пожалеть, что она так и не попросила Розэ коснуться ее руки.
Когда Дженни очнулась во второй раз, Розэ рядом уже не было, зато возле окна, в которое било солнце, вполголоса разговаривали Эдвард и какой-то высокий молодой человек с бритой головой, одетый в полицейскую куртку.
— Эд, — едва слышно позвала Дженни, и брат, обернувшись, бросился к ней.
— Привет, — ласково сказал он, садясь на край кровати и убирая с ее лба прядь волос. — Наконец-то ты очнулась!
На этот раз Дженни чувствовала себя гораздо лучше: тошнота ушла, руки и ноги больше не ощущались ватными, в ушах не стоял гул, а перед глазами не плавала мутная белая пелена. Она откашлялась и жестом попросила Эдварда дать ей стакан с водой.
— Что случилось? — спросила она, осушив стакан в три глотка. — Почему я здесь?
Эдвард оглянулся. Бритый молодой человек в джинсах и полицейской куртке, из-под которой виднелась футболка, обтягивающая мощные грудные мышцы, подошёл ближе, глядя на нее с участливым вниманием.
— Дженни, это Джейсон Доусон, он работает в полиции.
Дженни взглянула на молодого человека, он кивнул и слегка наклонил голову.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте, — ответила Дженни и снова посмотрела на брата. — Где я, Эд?
— Ты в окружной больнице в Лондоне. — ответил Эдвард.
Дженни безумно хотелось спросить, где Розэ, но она не стала этого делать — вероятно, если Розэ ушла, то она больше не хотела здесь находиться, да и кто знает, что произошло на самом деле, пока она была в отключке.
— Почему я здесь?
— Это будет долгая история, Дженни, — Эдвард глянул на Джейсона. — Если вкратце, то мы тебя вытащили из клиники. Благодаря Розэ. Если бы не она...
Он закашлялся.
— Она выяснила, кто на самом деле убил Кристен.
Дженни изменилась в лице.
— И кто? — спросила она, увлажнив пересохшие губы языком.
— Наш отец, — глухо сказал Эдвард, и глаза его потемнели. — Он нанял так называемого Мерфи, чтобы тот шантажировал тебя. На самом деле, этого Мерфи звали Найджел Смит, это брат Дастина.
На протяжении всего рассказа Эдварда Дженни молчала, и ее красивое, изможденное лицо становилось все более отрешенным. Она словно находилась где-то по другую сторону сознания, витала в облаках, хотя ее глаза не отрывались от лица брата, и он не сомневался, что она слушает его, и понимал, каково ей сейчас слышать все это.
— Мы знали, что отец попробует что-то предпринять, чтобы остановить меня, и пустили слежку за Чарли. Он все продумал, но не учел того, что мы знаем о его плане.
Он немного помолчал.
— Мы дали пистолет Найджелу и стали ждать.
Дженни устало прикрыла глаза, а, когда открыла их, по ее щеке скатилась одинокая прозрачная капля.
— Значит, теперь отец...
Джейсон, который все это время стоял рядом, скрестил руки на груди и кивнул.
— Против вашего отца выдвинуты обвинения в организации убийства и покушения на убийство. Вас и Найджела Смита вызовут в суд, а пока что я здесь, чтобы взять у вас первичные показания о том, что случилось тогда, восемь лет назад.
Дженни взглянула на него.
— Отца посадят?
Эдвард взял ее за руку.
— Тебе вернут все твои права и собственность, когда мы докажем, что отец принудил тебя лечь в клинику и подписать документы об отказе на собственность. Все будет хорошо. Теперь все наладится.
Дженни облизнула губы.
— А... Рози? — спросила она, и почувствовала, как заполыхали кончики ее ушей.
Эдвард посмотрел на нее со странно смущенным выражением.
— Что Рози? Она была здесь все время, пока ты находилась без сознания. Но ты ее видела — она довела себя до крайнего истощения, и Лиса отправила ее домой отсыпаться.
Дженни приподняла подбородок.
— Вот как, — только и сказала она, и голос ее дрогнул. — А когда я смогу...выйти отсюда?
— Когда врачи разрешат, — Эдвард потёр переносицу. — Понимаешь, тебя очень долго держали на транквилизаторах, и нужно, чтобы организм полностью очистился. Пока ты побудешь здесь.
Дженни прикрыла глаза в знак согласия и снова откинулась на подушку. Эдвард откашлялся.
— Джен... — начал он. - Есть ещё кое-что, о чем ты должна знать. Я не знаю, как ты отнесешься, но мы решили, что без этого никак нельзя обойтись.
Дженни взглянула на него. Эдвард извлёк из кармана телефон и разблокировал его.
— Понимаешь, эта история все равно бы выплыла наружу, и мы решили, что будет лучше предупредить сплетни и дать журналистам достоверную информацию. Иначе было бы хуже. Знаю, ты не очень бы хотела афишировать свою жизнь, но ты всё-таки Lesyeuxdenini, и сейчас нам как никогда нужна поддержка общественности.
Он нажал что-то на экране и подал Дженни.
Ким-Хаус, особняк известного миллионера Уильяма Ким, владельца компании «Розы Ким», снова стал центром грандиозного скандала. Теперь главу империи Ким обвиняют в организации заказного убийства и покушении на убийство.
Молодой человек в костюме стоял на тротуаре у офиса их компании в Лондоне, на фоне таблички с логотипом «KIM Roses» и вещал в камеру, то и дело оглядываясь на высотное здание и отчаянно жестикулируя левой, свободной рукой.
Около месяца назад общественность потрясло известие о том, что дочь мистера Ким Дженни Руби Джейн на самом деле является знаменитой на весь мир художницей Lesyeuxdenini. Но оказалось, что семья розоводческого магната имеет и другие скелеты в шкафу. На данный момент мы не имеем достаточных сведений о том, в убийстве кого именно обвиняют мистера Ким, известно только, что это убийство произошло восемь лет назад. Сам миллионер на данный момент находится в своей квартире в Лондоне под подпиской о невыезде, и доступ к нему имеют лишь адвокаты. Но больше всего общественность потрясло то, что мистер Ким силой заставил свою дочь Дженни лечь в клинику для душевнобольных, мотивируя это тем, что она больна психически, а вдобавок заставил дочь подписать документы о передаче ему всех прав на собственность Lesyeuxdenini. Реакция общества последовала незамедлительно. Уже составлена петиция в помощь Дженни Руби Джейн Ким, которую подписал широкий круг знаменитостей в Великобритании и Европе. На форумах и в твиттере развернута агрессивная пиар-компания против мистера Ким. На данный момент место нахождения Дженни Ким неизвестно, но мы будем держать вас в курсе. С вами был Джон Салливан. Специально для...
Эдвард выключил видео.
Дженни молчала.
— Ты в порядке? — спросил он, наклоняясь к ее лицу.
Дженни пожала плечами. Была ли она в порядке? Ее личную жизнь выпотрошили, как курицу, предъявив общественности, собственный отец пытался убить сначала ее возлюбленную, потом брата и друга, а ее саму запихал в клинику для душевнобольных, забрав деньги, принадлежащие ей, и лишив всех прав, и могла ли она после этого быть в порядке? Ей хотелось увидеть Розэ, поговорить с ней, обнять, почувствовать, что она не одна, но Розэ не было, Розэ ушла, и было неизвестно, вернётся ли она когда-нибудь, и потому Дженни только кивнула и сказала то, что Эдвард хотел от нее услышать:
— Да, я в порядке.
— Ладно, — он, похоже, не очень поверил, но видел, каким уставшим выглядит лицо сестры, как тяжелеют синеватые веки, и, наклонившись, легонько поцеловал ее в щеку, вставая.
— Тогда отдыхай. Джейсон зайдет позже и снимет показания, а потом ты будешь просто выздоравливать и ни о чем не беспокоиться. У твоей двери дежурит охранник, папарацци сюда не проникнут, так что не волнуйся.
Дженни и не волновалась. Она только отвернулась от них, уткнулась лицом в подушку и, слыша тяжёлый вздох Эдварда, а потом шум двух пар ног, двигающихся к выходу, позволила своим слезам пролиться.
В течение последующих трёх дней она почти ничего не слышала ни о Розэ, ни о деле Кимов. После того, как Джейсон в присутствии какого-то важного чиновника и адвоката Дженни записал ее показания о том, что случилось восемь лет назад, Эдвард заходил каждый вечер, но новостей особых не было, он лишь сообщал, что дело продвигается и будет суд, но явно старался дозировать информацию, потому что, сколько Дженни ни просила у него телефон, он мягко отказывал ей, мотивируя это запретом врачей. Также два или три раза в день в палату приходил психолог, рыжеватый человек средних лет с мягкими повадками и тихим голосом, и Дженни исправно отвечала на его вопросы, которые уже были ей знакомы, и по его виду понимала, что он доволен теми ответами, которые она даёт.
Но каждый раз, когда Эдвард появлялся на пороге ее палаты, Дженни хотела спросить его о Розэ и не решалась — и каждый раз, глядя, как он уходит, она проклинала себя, что не спросила. На исходе недели врачи сообщили ей, что она может выйти из больницы, но только с условием, что кто-то будет за ней приглядывать, и Дженни на миг позволила себе представить, что сейчас откроется дверь и войдёт Розэ, и она счастливо засмеётся, видя ее, а потом Пак увезет ее к себе в квартиру и обнимет, как тогда, в Ким-Хаусе, и Дженни наконец сможет поспать без кошмаров. Но это были фантазии, а не реальность, и потому она лишь кивнула на вопрос, есть ли у нее кто-то, с кем она сможет остаться, и, позвонив Эдварду по стационарному телефону на посту медсестер, стала собирать вещи.
Когда она уже накинула куртку и стала застёгивать пуговицы, сзади открылась дверь.
— Ты вовремя, Эд, — сказала Дженни, не оборачиваясь, но ответа не последовало, и она глянула через плечо. В дверях стояла Розэ. Она была в джинсах и простой черной футболке и выглядела все такой же потерянной, какой ее помнила Дженни по своему пробуждению — бледная, исхудавшая, с тенями под глазами, похожая скорее на тень самой себя, чем на ту улыбчивую девушку, которая когда-то, год назад, приехала в Ким-Хаус, чтобы выйти за ее брата.
Дженни порывисто обернулась, и ее пальцы, продевавшие пуговицу в петлю, едва заметно задрожали. Розэ тихонько прикрыла за собой дверь и опёрлась на нее спиной.
— Привет, — сдавленным голосом поздоровалась она. Дженни кивнула.
— Привет.
Розэ обхватила себя руками.
— Уезжаешь? Врачи разрешили?
— Да, — Дженни отвернулась, чтобы застегнуть небольшую сумку, стоявшую на кровати. — Эдвард снял мне квартиру, и я... больше не могу здесь оставаться.
— Понятно, — тихо сказала Розэ. Несколько секунд они обе молчали, Дженни все никак не могла застегнуть молнию на сумке, пальцы ее не слушались, а сердце билось где-то в горле.
— Я пришла... — начала Розэ, и Дженни взглянула на нее.
— Я хотела извиниться, — Пак нервно переплела пальцы рук. — За то, что все это... За Оливию и... себя... за все, что я сделала. Я никогда не хотела, чтобы ты пострадала, Дженни.
Ее имя она произнесла с заметным усилием, и Дженни почувствовала, как ей становится трудно дышать.
— Я пыталась связаться с тобой, я написала тебе сообщение, но номер был заблокирован, и я звонила, но... Мне сказали, что ты уезжаешь в Америку, и Чарли заставил меня подписать документы о том, что я никогда не должна приближаться ни к кому из Кимов, и потому я...
— Рози, — мягко оборвала ее Дженни. — Не нужно... Я все понимаю.
Розэ вскинула на нее полные слез глаза, и Дженни заставила себя отвернуться.
— В конце концов, я обязана тебе жизнью, — сказала Дженни и, наконец, справилась с молнией. — Если бы не ты, отец бы и дальше жил на свободе, а меня бы накачивали наркотой в клинике, пока я не превратилась бы в овощ.
Розэ молча смотрела на нее.
— И я не виню тебя за то, что ты тогда послала Оливии эту фотографию. Правда, не виню.
— Но ты... — начала Розэ снова, и голос ее дрогнул. — Ты будешь в порядке?
Дженни взяла сумку и остановилась напротив Розэ. Господи, она была так прекрасна — даже сейчас, похудевшая, с волосами, собранными в простой хвост, одетая в джинсы и майку, без макияжа, исколотая иголками для капельниц, она все равно была прекрасна, и Розэ знала, что не решится сказать ей то, что должна была сказать, потому что теперь все было кончено.
— Я не знаю, — честно призналась Дженни. — Я пока не могу думать ни о чем. Мне нужно время все осмыслить и понять, как жить дальше. Но я в любом случае всегда буду благодарна тебе за все, что ты сделала.
Вот так и рушится твой мир. Не тогда, когда ты узнаешь, что твоя любимая девушка находится в клинике для душевнобольных, не тогда, когда заставляешь себя есть, пить и дышать, потому что у тебя отняли смысл жизни, а тогда, когда тебе говорят с простой грустной улыбкой, что будут благодарны за все, и это лучшие слова, чтобы попрощаться навсегда.
— Проводишь меня? — Дженни откинула со лба каштановую прядь. — Эдвард должен подъехать с минуты на минуту.
Розэ кивнула. Вместе они прошли к посту медсестер, Дженни подписала какие-то документы, взяла бланк и направление к психологу, затем они вместе прошли по коридору, сели в лифт, проехали на первый этаж, и так же молча, вместе вышли на улицу. Было утро, машины оглушительно гудели, проезжая по мостовой, вокруг них сновали люди, и Розэ судорожно пыталась найти хоть какие-то слова, чтобы сказать Дженни, что она не может потерять ее, что умрет, если потеряет ее навсегда, но в голову ничего не приходило, словно там воцарилась гулкая и пустая тишина.
— Что ты будешь делать, когда все это закончится? — наконец, решилась она. Дженни взглянула на нее.
— Я не представляю, — ответила она после паузы.
— А что бы ты хотела? — срывающимся голосом спросила Розэ и почувствовала, как тяжело бьётся ее сердце. Она не отрывала взгляда от спокойного отрешённого лица Дженни, слегка покачивающейся на носках и держащей сумку обеими руками.
Та пожала плечами, сосредоточенно глядя на спешащих по противоположной стороне дороги людей.
— Не знаю. Я хочу, чтобы все это кончилось. Хочу стать нормальной, жить нормальной жизнью. Хочу вернуть свою мастерскую и картины. Я пока не могу думать о будущем.
Розэ уже открыла рот, чтобы спросить, не найдется ли ей места в этом будущем, когда Дженни начнет о нем думать, но вдруг резкий гудок машины заставил обеих вздрогнуть. Черный Мерседес остановился у тротуара, и из него вышел Эдвард в джинсах и кожаной куртке. Он захлопнул дверцу и быстрым шагом направился к ним, откидывая густые темные волосы со лба.
Подойдя, он слегка смущённо посмотрел на Розэ и забрал сумку из рук Дженни.
— Доброе утро! Давно ждёшь... ждёте? — поправился он, глянув на Розэ. Он явно не понимал, что происходит, но по каменному лицу Дженни и бегающим глазам Розэ нельзя было ничего понять.
— Нет, не очень, — Дженни улыбнулась лишь слегка натянуто и повернулась к Розэ. Та поняла, что, если сейчас она ничего не скажет первой, то Дженни будет подбирать слова для неловкого прощания, а этого вынести она уже не сможет, и потому Розэ бодро улыбнулась, чувствуя, как жжет ее переносицу от подступивших слез, и протянула руку Дженни.
— Ну, ладно, я рада, что все в порядке. Тогда... удачи...
Эдвард, явно потрясенный происходящим, смотрел то на одну, то на другую девушку, а Дженни, все также мягко улыбаясь, пожала протянутую руку Розэ и сказала, чуть склонив голову:
— И тебе удачи, Розанна Пак.
Розэ отпустила ее руку и, резко развернувшись, пошла вдоль улицы, уже не скрывая слез, которые душили ее до того, что горло не пропускало воздух. Она не видела, уехали ли Эдвард и Дженни, не замечала толкающих ее прохожих, она шла, слезы застилали ей глаза, и лишь когда улица закончилась перекрестком, и можно было завернуть за угол, Розэ остановилась, прижалась затылком к кирпичной стене и дала волю эмоциям.
Она вернулась домой после многочасовых блужданий по улице, абсолютно разбитая, словно ее заставили весь день тяжело физически работать, рухнула на кровать, не раздеваясь, и уткнулась лицом в подушку. В комнате было темно, в открытое окно то и дело врывался свежий ночной ветер, рама глухо стукала, и это был единственный звук в наступившей, невыносимо гулкой тишине. Розэ лежала, вжавшись лицом в подушку и думая о том, что, если бы она могла, она бы умерла прямо сейчас, лишь бы не думать о том, как Дженни стояла перед больницей на краю тротуара, прекрасная, чужая, и как она протянула руку, улыбаясь той своей сводящей с ума улыбкой, которая когда-то заставила Розэ безумно влюбиться, и как сказала легко, словно для нее это ничего не значило — «удачи, Розанна Пак», и как, наверное, села в машину Эдварда и поехала в свою новую квартиру, где будет отныне жить и писать новые картины, а потом однажды появится кто-то особенный, кого Дженни захочет привести в эту квартиру, и этот кто-то будет обнимать Дженни и целовать ее, и они будут появляться вместе на обложках журналов или в роликах на Ютубе, а она, Розэ, будет смотреть на эти фотографии или видео с чувством неперегоревшей тоски и сознания, что все правильно, что все так и должно быть: красивые богатые девушки, прошедшие ад, живут долго и счастливо, а бедные малопривлекательные врачи общей практики ищут шумы в лёгких у больных старушек, смотрят сериалы, полнеют и варят суп из пакетика на своей крохотной одинокой кухне.
Она не знала, сколько лежала так, игнорируя постоянно вибрирующий рядом телефон (наверное, Лиса или Джису, которые в курсе, что Дженни выписали), вокруг становилось все темнее, ветер уже нещадно колошматил раму о стенку, и Розэ казалось, что, если она встанет и закроет окно, то нарушит этот хрупкий баланс, который воцарился между нею и окружающим миром — пока она лежит, не шевелясь, можно притвориться, что завтра не наступит никогда и не нужно будет идти на работу, и думать о том, что произошло, и разговаривать с людьми, отвечая на их глупые вопросы, и вообще жить, хотя больше всего на свете тебе хочется обратного...
В дверь позвонили.
Розэ крепче обхватила руками подушку и вжалась в нее лицом, словно страус, который прячет голову в песок.
Нет, я не хочу никого видеть, не хочу, только не сейчас, когда я так раздавлена и разбита, и я не смогу быть одна после того, как этот кто-то уйдет, сказав свои банальные и якобы утешающие слова, а мне придется снова учиться жить в этой пустоте, в этой одинокой квартире, помнящей присутствие самого нужного на свете человека, который никогда больше не переступит ее порог.
Звонок повторился, настойчивый и громкий, и Розэ поняла, что тот, кто стоит за дверью, ни за что не уйдет. Она поднялась и, не зажигая свет, не глянув на себя в зеркало, не причесавшись, пошла к двери. Кто бы это ни был, он едва взглянет на меня и тут же убежит в ужасе, подумала она и нажала на ручку.
За дверью стояла Дженни.
Она была в той же самой одежде, в которой Розэ видела ее, когда пришла в больницу утром, только волосы распустила и в полумраке лестничной клетки ее лицо казалось спокойным и отрешенным, одной рукой она обхватывала себя, а вторую сунула в карман своей кожаной куртки.
От изумления Розэ так и застыла в дверях, не в силах сказать ни слова. Дженни едва заметно кивнула.
— Можно войти?
Розэ несколько раз растерянно моргнула, пытаясь понять, не привиделось ли ей это. Действительно ли Дженни пришла к ней глубокой ночью и стоит сейчас напротив с таким видом, словно отчаянно хочет ее поцеловать?
— Конечно...
Она отступила назад, пропуская Дженни внутрь квартиры.
Ким вошла, закрыла за собой дверь, остановилась, прижавшись к ней спиной, и Розэ почувствовала, как невыносимо сдавило ее грудь, когда Дженни медленно обхватила себя руками и подняла глаза, глядя прямо на нее.
— Я прочитала твое сообщение, — сказала Дженни.
— Какое?
— То самое, которое ты написала мне, когда телефон был заблокирован. Где ты говоришь, что хочешь, чтобы я была в порядке.
Розэ во все глаза смотрела на нее и молчала.
— Знаешь, — сказала Дженни. — В больнице я каждую ночь видела тебя во сне. Каждую ночь мы приходили на ту лужайку, где я тогда чистила коня, помнишь?
Да, Розэ помнила. Шуршание щетки о шкуру коня — успокаивающее, монотонное, медленное — блестящие в свете луны глаза Дженни, когда она смотрела на Розэ, ее нежная полуулыбка, заставляющая пухлые губы становится похожими на изящно изогнутый лук...
— Ты приходила туда и смотрела, как я чищу Голубого Ангела, и я так хотела подойти к тебе, прикоснуться, обнять, но когда я начинала идти, мои ноги увязали в грязи, и я никогда не добиралась до тебя, а ты стояла и смотрела на меня, не в силах пошевелиться.
Она сглотнула. Розэ видела, как бешено бьётся тонкая жилка у ее горла, видела судорожно стиснутые кулаки, которые Дженни прижимала к дверям, словно пыталась удержать свое натянутое, как тетива, тело на месте.
— Они давали мне так много таблеток, что я почти не бодрствовала, а когда просыпалась, то мне хотелось заснуть вновь... Чтобы увидеть тебя. Только во сне я могла жить. Я приходила туда, на эту лужайку, и ты всегда была там, ты ждала меня, и мы разговаривали до тех пор, пока я не пыталась подойти к тебе.
— Дженни... — прошептала Розэ, делая шаг, но Ким резко вскинула руку вверх, словно останавливая ее.
— Ты сказала, что я хочу тебя сломленной, влюбленной, умирающей без меня. Но ты не видела, что и я была такой же! Ты сказала, что я спряталась от жизни в Ким-Хаусе, и так оно и было. Когда я не смогла учиться в Оксфорде, я вернулась домой и увидела крышу особняка, знакомые пейзажи, людей, которые окружали меня с детства, и я подумала — вот оно, тихое прибежище, где я всегда буду в безопасности. Когда Кристен умерла, я потеряла смысл жизни и мне было неинтересно, что происходит в мире вокруг. Мне казалось, что я дерево, которое стоит посреди леса, неподвижное, твердое как камень, уцепившееся корнями за землю так крепко, будто это единственное, что не даёт ему улететь. Все, чего я хотела — это писать. И я работала как сумасшедшая, я писала картины одну за другой, и мне казалось, что я счастлива... Мне казалось это до тех пор, пока однажды утром я не вошла в ту столовую и не увидела тебя.
Розэ на секунду зажмурилась, ощущая, как слезы подступают к глазам. Свободной рукой она вцепилась в ворот халата, стискивая его на груди, а второй рукой так и держалась за стену, словно боялась упасть.
— Ты стояла там, такая свободная, красивая, молодая, и казалось, что тебе все по плечу, что ты из тех людей, которые могут преодолеть все, что угодно, и я вдруг осознала, в какой ледяной пустыне жила до этого. Ты словно пришла из другого мира, из мира, где люди могут смеяться за обедом, смотреть глупые шоу, кидаться едой, бегать друг за другом по кухне, когда они готовят вместе ужин, где нет глупых правил и придуманных запретов, где тебя бы не посмели назвать больной или ущербной, где ты была вольна идти куда хочешь и делать что хочешь, и поначалу я ненавидела тебя за это! Ты была настоящей, понимаешь? Все, что ты чувствовала, отражалось на твоём лице, и если ты злилась, то не скрывала этого, и если была счастлива, то не скрывала тоже. Та ссора в оранжерее и потом, в бассейне, когда мы поругались и ты сделала то злополучное фото — это было лучшее, что произошло со мной за все пять лет, что я не выезжала из Ким-Хауса. Я тогда вернулась домой и не могла понять, что со мной происходит... Я ходила по гостиной взад и вперёд, я ощущала желание схватить вазу и швырнуть ее в стенку или вернуться и сказать тебе ещё что-нибудь обидное, только бы снова ощутить это... И я поняла, что, наконец, снова живу. Что я не робот в красивой одежде, запрограммированный на вежливые слова и элегантные манеры, а живой человек! И то, что я предложила быть организатором твоей свадьбы... Я сделала это только для того, чтобы почувствовать близость к твоей жизни, к тебе, к тому огню, который от тебя исходил. Я просто хотела быть рядом с тобой.
— Дженни, — Розэ сделала ещё один шаг, но девушка отрицательно покачала головой.
— Дай мне сказать все. Я знала, что ты выходишь замуж за Эдварда, что ты любишь его и никогда не подумаешь обо мне так, как мне бы хотелось. Не взглянешь на меня иначе, чем на сестру жениха, к тому же странную и замороченную, такую искусственную, живущую в своем тщательно охраняемом доме, лишённую прав, скрывающую от всех грязные секреты прошлого. Кто бы захотел меня такой? Я не была уже человеком, я была неудавшимся экспериментом, на который мой отец смотрел с отвращением и злобой, понимая, что лучше мне было не рождаться на свет. И я не могла представить, что ты захочешь смотреть на меня как-то иначе...
— Дженни, — не выдержала Розэ. — Но ведь я только на тебя и смотрела!
Она сделала ещё один маленький шаг к Дженни, остановившись в полуметре. Дженни видела, как часто ходит ее грудь под тонкой тканью халата. Глаза Розэ, блестящие и темные в полумраке, словно светились, обволакивая Дженни этим незримым сиянием.
— Я смотрела только на тебя, — повторила Розэ, не сводя с нее горящего взгляда. — Все время. Я и сейчас вижу только тебя одну! Только тебя...
Дженни судорожно вздохнула. Ей казалось, что в груди ее что-то лопается, будто огненный шар, который до того медленно тлел, теперь разросся до размеров грудной клетки и охватывает все внутренности своим жарким, обжигающим огнем.
— И после той ночи в Лондоне... — Дженни отвела взгляд, потому что слишком больно было видеть неприкрытую, откровенную любовь в глазах Розэ. — Когда я проснулась рядом с тобой, я лежала с закрытыми глазами, я не спала, я чувствовала твой взгляд и тепло твоего тела рядом и понимала, что впервые за долгие годы я ощущаю себя в безопасности. Но был Эдвард, и был мой отец... И я знала, что, останови я тебя, дай тебе надежду на то, что между нами может быть нечто большее, чем одна ночь, ты тоже увязнешь, как я, в этой беспросветной мгле. Могла ли я просить тебя бросить твою счастливую, спокойную жизнь и разделить со мной этот мрак? Видеть, как с каждым днём ты будешь терять тот огонь, который так привлек меня к тебе? Испортить все грязью, в которой я была вываляна с ног до головы? Я не могла этого сделать.
Розэ сделала ещё один шаг, последний, но не коснулась Дженни. Глядя в ее измученное, искаженное страданием лицо, она глубоко вздохнула и сказала:
— Дженни, посмотри на меня.
И, когда Дженни, решившись, подняла глаза, произнесла:
— Ты самое прекрасное, что я видела в своей жизни. Ты не грязная, не испорченная, не ненормальная. Тебя убеждали в этом и пытались сломать, но ты выстояла, ты осталась собой, ты сохранила свою душу, и знаешь, как я поняла это? Я увидела ту картину. Ты прислала ее мне, и я смотрела не на холст с красками, я смотрела на тебя. Ты вложила в нее все прекрасное, что есть в тебе, и я почувствовала себя прекрасной, потому что ты увидела гораздо больше, чем мое тело. Ты увидела меня, понимаешь? Все, что я ощущала, глядя на тебя, все мои эмоции, мою боль и мою любовь к тебе — все это ты увидела так, будто была мной!
Дженни судорожно вздохнула, и слеза покатилась по ее щеке, и, не успела она поднять руку и вытереть эту слезу, как ее опередили губы Розэ. Теплое тело прижалось к телу Дженни, руки обхватили ее щеки. Розанна нежно, едва касаясь, провела губами по щеке, убирая слезы, которые уже струились нескончаемым потоком, капая вниз, на ладони Пак.
— Если бы ты дала мне шанс, — шептала Розэ, прижимаясь губами к щеке Дженни. — Если бы ты только захотела остаться со мной... Даже если потом ты уйдешь, даже если оставишь меня спустя неделю, день, час, я буду вечно благодарить бога за то, что ты была со мной хотя бы немного.
Дженни запрокинула голову, содрогаясь от рыданий, а потом ее руки, непослушные и дрожащие, поднялись, обхватывая плечи Розэ.
— Я хочу остаться с тобой, — прошептала она, притягивая Розэ ближе. — Я хочу снова быть живой. Я хочу...
— О Господи, — Пак обхватила ее, прижала к себе так крепко, как могла, и перестала сдерживать слезы. Они стояли так — две девушки в темной прихожей маленькой квартиры в Ист-Энде, плакали, обнимаясь, и лишь когда поток влаги иссяк, смогли разжать руки, оторваться друг от друга и взглянуть в полные слез глаза.
— Пойдем, — сипло сказала Розэ, беря Дженни за руку. Они прошли в гостиную, освещённую неярким светом луны, и Дженни остановилась на пороге, взгляд ее упал куда-то за спину стоящей напротив Розэ, и поначалу та не поняла, куда смотрит Дженни. Потом обернулась и поняла: на противоположной стене висела картина, которую Розэ прикрепила так, чтобы видеть ее, лёжа в кровати.
— Отец... — вдруг сказала Дженни, переводя взгляд на Розэ. — Пока я была в клинике, он уничтожил мою мастерскую.
Она говорила спокойно, даже легко, будто бы это было что-то совершенно обыденное, будто бы весь ее мир не рухнул недавно вместе с известием о том, что ее отец убийца, который хотел сделать из нее послушную куклу, и Розэ ахнула.
— Что?
Дженни кивнула. Глаза ее блестели в темноте.
— Вместе со всеми картинами.
— О боже! Дженни...
И тут Ким сделала совсем уж немыслимую вещь.
Она улыбнулась.
— Это не страшно, Рози. Остались ещё картины в музеях и частных коллекциях. И она.
Дженни указала на стену.
— Ты была права, это моя лучшая работа.
— Но он... — Розэ покачала головой. — Он не имел права! Он лишил тебя слишком многого, чтобы забирать ещё и это.
Дженни кивнула. Потом спокойно села на кровать, сняла свою кожанку, аккуратно сложила рядом. Ее запрокинутое лицо дышало силой и каким-то новым, неизвестным до сих пор Розэ спокойствием.
— Те картины были картинами Дженни Ким, которая врала себе и пыталась спрятаться от мира в каменных стенах Ким-Хауса. Я напишу новые, Рози, и они будут гораздо лучше.
Розанна села рядом с ней, и они долго молчали, глядя на картину, очертания которой были мало различимы в темноте. Потом, спустя неопределенное время, Дженни пошевелилась, и Розэ почему-то подумала, что она хочет встать и уйти.
— Уже поздно, — сказала она быстро, взглянув на Дженни. — Ты, наверное, устала...
Блестящие в темноте глаза Дженни остановились на ней, пухлые губы чуть приоткрылись, и она подняла бровь, как бы недоумевая.
— А ты устала? — шепотом спросила Дженни, чуть наклоняясь к Розэ. Та покачала головой. Дженни склонилась ещё больше и положила руку на шею Розэ, притягивая ее к себе. Губы Дженни были горькими от слез, и первый поцелуй вышел невесомым, будто крылья бабочки касались рта, будто Дженни сомневалась, и Розэ не выдержала, она обхватила плечи Ким рукой, вжимая ее в себя, углубляя поцелуй, чувствуя, как запрокидывается голова Дженни назад и каким податливым становится ее тело.
— О боже, — прошептала Розэ, целуя шею Дженни. — Ты здесь, ты здесь...
«Ты здесь», повторяла она, изучая губами и языком изгибы шеи и ключиц Ким. «Ты здесь», бормотала она, не в силах поверить, что та, о ком она так долго мечтала и кого не думала уже никогда увидеть, дрожит в ее объятиях, прижимаясь все крепче и цепляясь за нее, как за спасательный круг.
«Ты здесь».
Дженни с трудом выдохнула, выгибаясь всем телом, взяла лицо Розэ в ладони, заставила ее посмотреть себе в глаза.
— Я здесь, Рози. Это я. Это мы, — прошептала она, и глаза ее сияли. Такого света Розэ ещё не видела никогда. Это не было темное желание их первой ночи или та подавленная тоска, с которой Дженни смотрела на нее в Ким-Хаусе. Это была чистая незамутненная радость, и Розэ не удержалась от хриплого стона, зарываясь в шею Дженни, она чувствовала теплые дорожки слез на щеках, и одновременно с этим ею владело бешеное желание покрыть всю Дженни поцелуями, потому что теперь она могла это сделать. Она могла, и ласковые сильные руки Дженни скользили по ее плечам, словно говоря — я твоя, я хочу тебя, я никуда тебя не отпущу.
— Поцелуй меня, — прошептала Дженни, поднимая залитое слезами лицо Розэ, обхватив его ладонями. — Поцелуй меня, пожалуйста, крепко-крепко.
И Розэ повиновалась. Поцелуй был соленым от слез, но одновременно с этим он исцелял, потому что, чем глубже становился, тем быстрее высыхали слезы, оставляя лишь вкус Дженни — сладкий, тонкий, лишающий Розэ разума, и, когда ее язык сплелся с языком Дженни, обе не удержались на ногах и упали на кровать.
Теплое гибкое тело Дженни прижало Розэ к поверхности кровати, ее волосы закрыли лицо Пак, окутав ее ароматом ванили и лимона, ноги обхватили бедра блондинки, и Розэ выгнулась, стараясь прижаться ещё крепче. Это не был их первый раз, но тогда, перед свадьбой, все было пропитано горечью, потому что, как бы они ни старались забыть, что Розэ скоро выходит замуж, сделать это до конца не удалось, но вот сейчас, здесь, когда между ними больше не было преград, Розэ ощущала только чистое незамутненное счастье, и Дженни — она чувствовала это — была сейчас открыта как никогда.
— Рози, — прошептала Дженни, нетерпеливо дёргая ворот своей рубашки. — Пожалуйста, я хочу почувствовать тебя.
Ее задыхающийся шепот лишил Розэ самообладания, и она рванула рубашку Дженни, разрывая пуговицы, прижалась губами к гладкой коже, прохладной и нежной, стянула обрывки рубашки с плеч, запустила пальцы в копну волос, ощущая, как бешено бьётся сердце Дженни рядом с ее собственным. Потом подняла голову, встречаясь с затуманенным зелёным взглядом.
— Я люблю тебя, — прошептала Розэ, обводя припухшие розовые губы кончиком языка. — Я люблю тебя больше всего на свете, Дженни.
Ответом ей был приглушённый стон, тонкие руки, стиснувшие ее шею, движение бедер, жаждущее, приглашающее, и Розэ упала спиной на подушку, кладя Дженни на себя. Ее собственная футболка полетела на пол, затем рот Ким прижался к груди, покусывая и лаская, и Розэ застонала от ощущения влажности, пославшего волну желания по всему телу, от шеи до кончиков пальцев ног.
Дженни покрывала поцелуями ее живот, спускаясь все ниже, пока не достигла пояса шорт, и Розэ уже почти потеряла голову, когда тонкие пальцы рванули ее шорты вниз, оставляя нижнюю половину тела Пак обнаженной.
— Дженни, — задохнулась Розэ, глядя, как девушка, покрывая ее поцелуями, поднимается выше и выше, пока мягкие губы не касаются губ, а пальцы уверенным движением проскальзывают внутрь, во влажное тепло, и это ощущается так знакомо, так привычно, словно они делали это не один раз, а много, и Розэ застонала, разводя ноги шире, и потребовалось совсем немного времени, чтобы Дженни привела ее к вершине, сделав задыхающейся, потерявшейся в ощущениях, мокрой от пота и страсти, и потом, засыпая, Розэ ещё долго ощущала, как Дженни обнимает ее, едва касаясь губами влажного виска.
****
Неделю спустя
Розэ проснулась среди ночи. Мокрая простыня обмоталась вокруг ее тела, волосы неприятно липли к лицу. Она задыхалась, воздух в комнате был душен и сперт, и вокруг стояла кромешная непроглядная мгла.
Проведя рукой по простыне рядом с собой, она обнаружила пустоту. Дженни не было. Розэ приподнялась, гадая, куда могла исчезнуть Дженни и почему вокруг стоит такая темень и полнейшее безмолвие.
Она приподнялась, скинула простыню, ощутив, как воздух холодит влажную кожу, потом спустила ноги с кровати и встала.
Тишина. Ни звука с улицы, ни шороха где-то в квартире. Розэ почувствовала, как озноб прошел по ее спине.
В темноте начали обозначаться контуры окон, едва заметно сереющие, очертания телевизора и мебели. Пак накинула халат и включила настольную лампу.
Комната была пуста.
Более того — Розэ с ужасом поняла это — квартира тоже была пуста. Такая полная, давящая тишина бывает только в тех местах, где никого нет, кроме тебя.
— Дженни? — неуверенно позвала Розэ, и ее слабый дрожащий голос отозвался в тишине квартиры.
Ответа не было.
Одежда Дженни, которую она сложила на стул возле кровати, отсутствовала. Не было серёжек на туалетном столике, не было ее ботинок у входной двери, ее белья в шкафу, ее щетки в подставке возле раковины. Не было ни одного следа того, что Дженни вообще когда-либо находилась в этой квартире. Задыхаясь от ужаса, Розэ прошла на кухню.
В раковине, вместо двух тарелок и двух стаканов из-под пива, которое они пили вчера, сиротливо стояла одна тарелка и один стакан. Пак почувствовала, как у нее сдавливает грудь.
Неужели ей все приснилось? Дженни, ее объятия, ее нежность, те слова, которые она нашептывала Розэ перед сном? Может быть, Пак, ты сошла с ума и все то, что происходило последние несколько дней подряд — это плод твоего больного воображения?
Она глянула в окно. На улице было темно, даже фонари не горели: сплошной мрак, ни одного светящегося окна, ни одной вывески. Розэ побежала обратно в комнату, схватила телефон, дрожащими руками включила его, нашла номер Дженни.
Длинные гудки. Ничего. Потом что-то щелкает, и связь обрывается.
Вся покрытая холодным потом, озираясь по сторонам, Розэ села на кровать. Ей казалось, что тишина стала не просто оглушающей — она давила на уши, словно кто-то пихал туда вату, и этой ваты становилось все больше и больше, и уже хотелось услышать какой-нибудь звук, а его все не было, и тогда Пак закричала громко, так, что барабанные перепонки взорвались болью:
— Дженни!
И кричала, и кричала, пока не почувствовала, как ее трясут за плечо.
— Рози! Рози! Проснись!
Она открыла глаза. Дженни, едва различимая в ночной темноте, сидела рядом с искаженным от беспокойства лицом и пыталась ее разбудить. Розэ непонимающе огляделась по сторонам. Все было как обычно: телевизор, мебель, одежда Дженни на стуле, и главное — она сама, которая с тревогой смотрела на Розэ и касалась ее плеча. В темноте были видны нежные очертания ее шеи и подбородка.
— Дженни, — Розэ потянулась к ней, вцепилась в нее, как утопающий, обвила руками за талию, положила голову на ее колени, вдыхая знакомый запах и все ещё дрожа.
— Тебя не было... Я проснулась одна в пустой квартире, а тебя не было...
Прохладная ладонь легла на ее лоб. Лицо Дженни оказалось совсем рядом, и Розэ увидела беспокойство в ее ещё слегка сонных глазах.
— Я здесь, Рози, здесь... я никуда не уходила... Ты так стонала во сне, что я проснулась.
Розэ обхватила ее плечи рукой, приподнялась, прижалась щекой к мягкой груди, ощущая ни с чем не сравнимое чувство, подобное тому, что испытывает путник, который долго пробирался по мрачному страшному лесу, а потом вышел к родной деревне и увидел солнце, и родных, и свой собственный дом.
— Тебе третий раз за неделю снится этот сон, — Дженни поцеловала Розэ в макушку. — Почему? Что тебя беспокоит?
— Не знаю, — Пак прижала ее к себе ещё крепче. — Наверное, я боюсь тебя потерять. Больше всего на свете.
Дженни улыбнулась, это чувствовалось по ее голосу.
— Ты меня никогда не потеряешь. Теперь нет. Все самое страшное мы уже прошли, Рози.
Розэ подняла голову, встречаясь с Дженни взглядом, и была поражена, увидев на ее лице лукавую и слегка покровительственную улыбку — так мать смотрит на любимого, но крайне неразумного и шаловливого ребенка.
— Тебе смешно? — с лёгкой обидой спросила она. — Ты смеешься надо мной?
Длинные пальцы скользнули по ее щеке, коснулись губ. Дженни была здесь — вот такая, какой она всегда была в мечтах Розэ — нежная, тонкая, умопомрачительно красивая, способная исцелить все раны прошлого одним лишь поцелуем, и она спала рядом с Розэ и просыпалась рядом с ней, и Розэ уже привыкла ночью, во время редких пробуждений скользить рукой по соседней половине кровати и находить там теплое тело, которое сразу же принимало ее в объятия, словно и во сне Дженни помнила, что Розэ нуждается в ней.
Но было кое-что, чего Пак не понимала: почему именно ее мучили кошмары, ведь через ад прошла Дженни, точнее, они обе, но, когда Розэ нерешительно спросила Дженни, как она спит, та пожала плечами и сказала — лучше, чем когда-либо в жизни, а потом притянула Розэ к себе и целовала, пока та не забыла, как дышать.
— Рядом с тобой мне очень спокойно, — тихо сказала Дженни, отрываясь от губ Розэ. — Я никогда не спала хорошо, а вот с тех пор, как ты здесь, со мной, я перестала вскакивать среди ночи.
Пак вспомнила, что, когда они с Дженни были вместе, те два раза — один после признаний о Кристен, а второй — в их первую ночь любви — Дженни тоже спала как убитая, в то время как Розэ вообще не могла заснуть.
— Я оказываю на тебя усыпляющий эффект? — Пак нахмурилась, и Дженни нежно поцеловала ее сдвинутые брови.
— Ну, после пяти оргазмов — да, — легко улыбнулась Дженни, и Розэ не удержалась от ещё одного поцелуя.
— Это не очень-то усыпляет? — пробормотала она, отрываясь от мягких губ Дженни и жадно ловя ртом ее прерывистое дыхание. Дженни застонала, притягивая ее ближе, вжимаясь мягким телом, на ее губах уже не было улыбки, и они, эти губы, полные, влажные, припухшие от поцелуя, сводили Розэ с ума каждый раз, когда касались ее, и каждый раз поцелуй ощущался как первый — по всему телу бежали огненные волны возбуждения, и сладкая боль внизу живота становилась невыносимой. Пак все не могла привыкнуть к тому, как остро ее тело реагирует на Дженни, какое безумное желание охватывает ее, когда Дженни закидывает руки ей на шею, отдаваясь, и она со вздохом запустила ладони под шёлковую сорочку Дженни, дёргая ее, стискивая в кулаке, потому что её замутненный разум все никак не мог понять, как избавить Ким от этой ненужной тряпки.
— Не рви, — прошептала Дженни, слегка отстраняясь и помогая Розэ стянуть с себя сорочку, и оказалось, что под ней нет ровным счётом ничего, и обезумевшая от желания Розэ тут же прильнула губами к ее груди, как голодный младенец.
Стон, сорвавшийся с уст Дженни, сказал о ее желании лучше, чем что бы то ни было, и Розэ опрокинула послушное тело на подушки, нависая сверху, проводя рукой по вставшим соскам и ловя напряжённый взгляд, в котором было только счастье и ничего больше.
— Дженни, — выдохнула Розэ потрясенно, не в силах поверить, что все это реально, и накрыла ладонью мягкую грудь, наклоняясь для поцелуя, который был принят с восторгом и радостью.
— Возьми меня, — прошептала Дженни, когда сил дышать уже не было, и огонь между бедер стал невыносимым.
Это было ещё одним открытием — то, какой свободной стала Дженни в выражении своих чувств. В их первую ночь обе знали, что это их единственный шанс быть вместе, и занимались любовью с чувством горечи и предчувствием прощания. Теперь же, когда они знали, что у них есть все время в мире, Дженни стала столь открытой и податливой, что в первое время Розэ никак не могла привыкнуть к тому, что не встретит отказа, если подойдёт и обнимет Дженни. Наоборот, чаще всего инициатором их секса была Дженни, которой стоило лишь притянуть Розэ к себе, и дальше обе уже переставали соображать на несколько долгих часов. Они словно компенсировали все месяцы подавленного, сдерживаемого желания, и Пак все ждала, когда же Дженни перестанет так сильно возбуждать ее — ждала со страхом и отчаянием — а этот момент все не наступал.
Розэ покрыла поцелуями длинную напряжённую шею, закинутый вверх подбородок, изящные ключицы, грудь, и пальцы Дженни по ее бокам впились в простыню, когда губы Розэ достигли живота, и язык принялся выписывать на нем диковинные узоры.
— Пожалуйста, Рози, — услышала она мучительный стон сверху и, подняв голову увидела прекраснейшее в мире зрелище — Дженни Ким с напряжённым, порозовевшим от желания лицом, с полуоткрытыми пухлыми губами и огромными, полными просьбы глазами смотрела на нее, умоляя о любви. Это было так красиво, что Розэ задохнулась от желания и не выдержала: подняла руку, касаясь горячих губ, проводя по ним кончиками пальцев, и сказала:
— Я люблю тебя, Дженни.
И услышала в ответ задыхающееся «я тоже тебя люблю», запечатлевшееся на кончиках пальцев, и опустила голову ниже, касаясь языком лобка, чувствуя толчки бедер, говорящие о желании Дженни, и когда, наконец, она накрыла ее губами, то это было как причастие.
Дженни стонала все громче, ее ноги дергались, то стискивая голову Розэ, то расслабляясь, она металась по кровати и приходилось придерживать ее, и Розэ сбивалась с ритма, но все это было неважно, потому что главным был вкус Дженни на ее губах, горячий, влажный, мягкий, и главным было то, что Дженни, наконец, испустив последний дрожащий вздох, упала на подушку, закусывая свою руку, чтобы не стонать в голос, и все это ощущалось таким правильным, таким вечным, будто нет ни вчера, ни сегодня, ни завтра, а есть только они вдвоем и то, что они делают реальностью — их стоны, их наслаждение, их настоящее, ставшее возможным лишь по какому-то случайному, немыслимому стечению обстоятельств, и это было все.
Когда последние содрогания утихли, Розэ оторвалась от нежной плоти и подняла голову, слизывая с губ сладкий вкус Дженни. Щекой она прижималась к гладкому бедру, пальцы Дженни зарылись глубоко в ее волосы, и взгляд, которым Ким встретила ее, был таким любящим, что у Розэ защемило сердце.
— Не усыпляет? — лукаво спросила Розэ, проводя рукой по боку Дженни и спускаясь на бедра. Дженни, чьи омытые недавно пережитым наслаждением глаза, казалось, светились в темноте, молча покачала головой.
Розэ поднялась выше, целуя живот, грудь и шею, легла полубоком, обвив Дженни рукой и с блаженством чувствуя бешеное биение сердца девушки, уткнулась лицом в изгиб ее шеи, и, спустя какое-то время, уже в полудрёме почувствовала, как Дженни, не отпуская ее, накидывает на их обнаженные тела простыню.
Утром Розэ варила кофе на кухне, когда телефон Дженни пиликнул. Сама Дженни, только что вышедшая из душа, поцеловала ее в шею и лишь глянула на лежащую рядом трубку, исходящую противными трелями, но не стала брать её.
— Не хочешь посмотреть?
Розэ глянула на Дженни — в шелковом, затянутом поясом на талии халате, с мокрыми распущенными волосами, она была такой домашней и вместе с тем соблазнительной, что к ней было страшно прикоснуться.
— Да ну его к черту.
Улыбаясь, Розэ сделала несколько шагов по направлению к Дженни, но та увернулась.
— Держите себя в руках, мисс Пак, — сказала она и уселась за стол. — Я ещё не выпила кофе, ты же помнишь, что без него я не могу быть доброй. И на телефонные звонки не могу отвечать.
— Угу, — кивнула Розэ, вспомнив, сколько раз за эту неделю она будила Дженни, спускаясь поцелуями по ее телу и доводя до оргазма, пока та ещё лежала в полудрёме, теплая, расслабленная и прекрасная. — Так я и поверила. Иди ко мне.
Она поймала Дженни на полпути к столу, руки распахнули халат и обхватили обнаженное, несопротивляющееся тело. Жадный рот Розэ впился в податливые губы, влажная грудь прижалась к ее груди, и вздох облегчения, который издала Дженни, пустил сладкую волну боли прямо в низ живота Пак.
Телефон зазвонил вновь.
— Черт, — тяжело дыша, Розэ заставила себя оторваться от Дженни и оглянулась. — Пожалуй, тебе лучше взять... Вдруг это...
Обе синхронно застыли, понимая, что хочет сказать Розэ. Телефонный звонок мог означать что угодно — ничего ещё было решено, и их хрупкое счастье все равно находилось под угрозой.
Дженни подняла трубку.
— Да?
Ее лицо снова стало маской, такой привычной теперь для Розэ, которая научилась понимать, что эта маска — неотъемлемая часть Дженни, что холод, исходящий порой от ее черт, не направлен на Розэ, а является защитным механизмом, и за прошедшую неделю Пак научилась срывать эту маску также легко, как она срывала одежду с Дженни — поцелуями, шуткой, скользящими по телу руками, нежным признанием в любви, лаской.
— Да. Я поняла.
Дженни нажала «отбой». Розэ сделала шаг к ней.
— Что?
— Суд через три дня. Тебя тоже вызовут. Как свидетеля. Ты расскажешь про то, как Чарли заставил тебя подписать документы о запрете.
Следствие по делу Кимов было недолгим. Эдвард, который заезжал три дня назад, рассказал, что Чарли жив, и полиция убедила его дать показания против бывшего хозяина. Он рассказал все о махинациях Ким, о том, как «решал» его дела с некоторыми людьми, о том, как убил Кристен Армак и пытался убить Эдварда, Дастинк и Найджела. За это, сказал Эдвард, ему обещали скостить срок. Мистер Ким, по словам Эдварда, был не столь сговорчив. Он окружил себя адвокатами, которые изо всех сил пытались повернуть дело так, будто Чарли сам убил Кристен и сам покушался на Смитов и Эдварда, но улики были слишком неопровержимы. Скорее всего, сказал Эд, глядя на невозмутимое лицо сестры, сидящей напротив на маленькой кухне Розэ, ему дадут пожизненное. Розэ взглянула на Дженни. Она никак не отреагировала, лишь кивнула, и Эдвард продолжил рассказ, упомянув о Найджеле Смите. По его словам, Найджел дал показания, признав свою вину в изнасиловании, похищении и шантаже, однако его текущее состояние не позволяло ему сесть в тюрьму. Он умирал, и врачи давали ему около полугода, так что, скорее всего, суд признает его виновным со смягчающими обстоятельствами, и он доживёт свою жизнь в доме Смитов.
— А Дастин? — отстраненно спросила Дженни, приподнимая подбородок и глядя в окно. Розэ бросила на нее мимолётный взгляд, и Эдвард уловил его. Несколько секунд он изучал лицо Пак со странным выражением, потом пожал плечами и посмотрел на Дженни.
— Он будет на суде, как свидетель обвинения. Его можно было бы обвинить, как соучастника, но по сути он ничего не сделал, только не донес на брата.
Дженни кивнула, все также глядя в окно. Розэ захотелось взять ее за руку, но она не стала.
— Знаешь, — начал Эдвард. — Я простил его. Он делал это ради семьи. Конечно, это не отменяет того, что он обманывал нас, но...
Дженни отвела прозрачные глаза от серого неба и посмотрела на брата. Губы ее дрогнули. Розэ хорошо понимала свою возлюбленную. Даже несмотря на то, что Оливия не хотела подставлять ее, она до сих пор не могла с ней общаться, хотя Джису несколько раз намекала, что Лив хочет встретиться с Розэ и даже порывалась устроить очередную пятничную вечеринку. Но Розэ пока не готова была общаться с бывшей подругой, и потому, видя напряжённую челюсть Дженни, она знала, что именно та чувствует, слыша имя Дастина.
— А отца ты видел? — спросила, наконец, Дженни с трудом — Розэ видела, как дрожат ее тонкие пальцы, держащие чашку с чаем.
— Нет, — ответил Эдвард.
В новостях постоянно сообщали о том, что следствие идёт, что мистер Ким скрывается от папарацци, и Розэ всерьез опасалась, как бы журналисты не прознали, где живёт сейчас Дженни, и не оккупировали ее квартиру в Ист-Энде, но Дженни почти не выходила из дома, лишь пару раз вечером они сходили в кино, где больше целовались, нежели смотрели фильм, да ещё несколько вечеров подряд Розэ вытаскивала Дженни в близлежащий парк, однако темные очки, маска и шляпа помогали девушке оставаться неузнанной. Ещё Дженни ездила в полицию и общалась с адвокатами, но все это происходило в обстановке абсолютной секретности — за ней просто приезжала машина и увозила, чтобы вернуть через несколько часов.
Твиттер, Инстаграм и Фейсбук Дженни разрывало от сообщений, Интернет гудел, высказывая различные версии, но целую неделю им удавалось отлично прятаться от журналистов и оставаться незамеченными, однако все понимали — перед судом и после него Дженни внимания журналистов не избежать. Придется делать заявление и стоять под прицелом камер, и — что ещё хуже — придется встретиться с отцом в зале суда.
Ночью накануне заседания Дженни так и не смогла заснуть, и Розэ, которую, в конце концов, уже под утро, сморил недолгий сон, проснулась и увидела, что ее возлюбленная все также сидит возле окна и смотрит на окна дома напротив. В ее тонких пальцах дымилась чашка кофе.
— Эй, — позвала Розэ, и Дженни обернулась. Лицо ее мгновенно озарилось лёгкой, ободряющей улыбкой, и у Пак защемило сердце, потому что она видела, чего стоило Дженни сейчас улыбаться.
— Ты так и не легла? — спросила она, подходя и обнимая Дженни сзади. Теплое тело чуть шевельнулось, удобнее устраиваясь в ее объятиях — Розэ до сих пор поражалась, как идеально они сочетались вместе, словно, прижимаясь друг к другу, они становились одним целым, которое уже нельзя было разделить.
— Нет, — дёрнув плечом, сказала Дженни. Розэ поцеловала ее в висок и прижала к себе ещё крепче.
— Мне жаль, что тебе придется пройти через это. Может, они разрешат мне сесть рядом с тобой?
— Мне тоже жаль, — спустя несколько секунд сказала Дженни. — Но я должна сделать это сама, а ты должна дать мне это сделать. Я больше не хочу бояться.
— Когда все это закончится, — сказала Розэ, обнимая ее плечи и разворачивая к себе, чтобы поцеловать. — Я буду ждать тебя.
«Сегодня днём в Лондоне состоялось заключительное заседание по делу Уильяма Ким, магната, владельца компании Kim Roses. Ким обвинялся в убийстве Кристен Армак в августе 2013 года, а также в покушении на убийство своего сына, Эдварда Кима и его друзей Дастина и Найджела Смитов. Помимо этого, мистеру Ким вменялось в вину признание недееспособности его дочери Дженни Ким, лишение ее прав собственности и умышленном совершении мистером Ким незаконных действий, направленных против личности, а также свободы человека. Напомним, что с августа 2013 по апрель 2015 года, а также в июле 2021 года мисс Ким находилась на принудительном лечении в клинике Эмметшира. Следствие выяснило, что мистер Ким угрозами принудил свою дочь лечь в клинику. Дженни Ким, которая известна, как художница Lesyeuxdenini, также лишилась всех прав на свою собственность и потеряла все картины, кроме тех, что уже были проданы. Установлено, что по требованию мистера Ким-старшего его рабочие сожгли все материалы и картины из мастерской Lesyeuxdenini. Суд над Кимом длился ровно две недели и закончился сегодня, 15 августа 2021 года. Магната признали виновным в организации предумышленного убийства, а также организации покушения на убийство трёх человек, вовлечение в преступную деятельность других людей (напомним, что исполнителем убийства Кристен Армак был личный телохранитель и начальник охраны мистера Ким Чарли Уейн, суд над которым состоится позднее) и умышленном совершении незаконных действий, направленных против личности, а также свободы человека. Приговор суда — пожизненное лишение свободы с конфискацией имущества. Подсудимый был взят под стражу сразу же в зале суда. После суда огромная толпа журналистов собралась у здания, и мисс Дженни Руби Джейн Ким вместе со своим адвокатом сделала публичное заявление...»
Розэ стояла у машины, с лёгким раздражением глядя на огромную толпу журналистов, толпящихся у здания суда. Эдвард уехал раньше, а ее отпустили почти сразу после того, как она дала показания, и, вспоминая этот момент, она не могла сдержать нервной дрожи. Несмотря на то, что адвокат Дженни подробно разъяснил ей, что именно стоит, а чего никак нельзя говорить, во время перекрестного допроса возникло несколько неловких моментов.
Ее спросили о том, какое отношение она имеет к мистеру Ким, и она ответила:
— Я была невестой его сына. Мы собирались пожениться, но расторгли помолвку.
— Почему это произошло, мисс Пак?
— Мы с мистером Ким-младшим расстались по обоюдному согласию.
— Какие отношения вас связывали с дочерью мистера Ким, Дженни?
Розэ взглянула на мистера Ким, сидевшего на скамье подсудимых: во все время ее выступления он даже не посмотрел в ту сторону, где она находилась, лишь презрительно кривил губы и постукивал пальцами по столу, изучая что-то за окном; на Дженни, такую строгую в своем черном костюме-двойке и белой блузке, подчёркивающей бледность красивого тонкого лица, затем на адвоката защиты — холеного малого с постоянной, словно приклеенной улыбкой, и ответила:
— Мы с мисс Ким близкие друзья.
— Почему мистер Ким хотел, чтобы вы подписали запрет на приближение к кому-либо из членов ее семьи? — спросил адвокат.
Розэ пожала плечами.
— Вероятно, потому что он считал, что я плохо влияю на мисс Ким. Он видел во мне угрозу своей власти над ней.
Это не были слова самой Розэ, адвокат Дженни мистер Тайлер велел ей говорить так, чтобы избежать скандала еще и в области личной жизни Дженни. Хватало и того, что следствие раскопало всю правду об отношениях Кристен и Дженни, и сомневаться не приходилось — вскоре это просочится в газеты. Потому, стоя у машины в ожидании Дженни Розэ с тревогой думала о том, что пришлось пережить возлюбленной, пока суд тряс перед всеми ее грязным бельем, задавал неудобные вопросы и выяснял страшную правду.
Толпа журналистов, притихшая в ожидании, зашевелилась, загудела, а потом произошло какое-то движение, и Розэ, задирая голову, увидела, что из дверей здания выходит охрана, сдерживающая напирающих со всех сторон журналистов, а затем Дженни и ее адвокат. Гул и шум голосов заглушили городские звуки, защелкали фотоаппараты, Дженни спустилась в центр большой лестницы, ведущей от здания суда, остановилась и сложила руки за спиной, приподнимая подбородок. Десятки микрофонов тут же потянулись к ней, и Розэ, глядя на спокойное лицо Дженни, не могла не восхититься ее самообладанием. Она не видела Пак, а смотрела куда-то вдаль, поверх голов, и была как никогда прекрасна. Высоко зачесанные волосы делали ее лицо ещё изящнее, розовые губы были слегка приоткрыты, большие зеленые глаза сверкали спокойным сдержанным огнем.
— Мисс Ким, вы рады, что ваш отец понесет заслуженное наказание?
— Я рада, что все кончилось и справедливость восторжествовала, — бесстрастно ответила Дженни.
— Мисс Ким, вы вернётесь к занятиям живописью? Правда ли, что отец сжёг все ваши картины?
— Да, — кивнула Дженни. — Я, несомненно, вернусь к живописи. И да — отец действительно уничтожил большую часть моих картин. Приказал уничтожить.
Со всех сторон посыпались вопросы о суде, о приговоре, о Ким, и порой Тайлер, который, наверное, видел, как устала Дженни, перехватывал инициативу и отвечал за нее. Розэ уже вся извелась, она пыталась поймать взгляд Дженни, но та упорно смотрела поверх голов, и журналисты все напирали, задавая все новые и новые вопросы.
— Мисс Ким, ходят слухи, что убитая девушка была вашей любовницей, это правда? Ее убили поэтому?
Розэ сжала руки в кулаки, едва удерживаясь от того, чтобы кинуться в толпу и силой увести Дженни от наглых журналистов. Тайлер что-то зашептал на ухо Дженни, но она остановила его и галдящих вокруг папарацци, подняв высоко в воздух правую ладонь. В тот же миг вокруг воцарилась полная тишина.
— Да, это так, — сказала Дженни спокойно, глядя в объектив камеры. — Мой отец убил Кристен Армак, потому что она была моей любовницей.
И спустя секунду вся эта огромная толпа загудела, зашумела, но Дженни уже увидела Розэ, и на ее лице отразилось такое облегчение, что Розэ не сдержалась — она быстрым шагом пошла к толпе журналистов, чтобы встретить Дженни у подножия лестницы и увезти ее подальше от этой кучи стервятников.
Какой-то папарацци, семенящий рядом с Дженни, начал задавать ей новый вопрос, но она смотрела только на Розэ, и, хотя не улыбалась, шла быстро и целенаправленно, сопровождаемая двумя охранниками и Тайлером, и, когда журналист закончил, ответила ему, хотя абсолютно не слушала, о чем он ее спрашивал:
— Да.
Он удивлённо застыл, опустив руку с микрофоном, а Дженни уже подошла к Розэ, обожгла пристальным взглядом, но не сказала ни слова, и под прицелами камер и фотоаппаратов они сели в машину, захлопывая за собой двери.
— Все нормально? — спросила Розэ, когда автомобиль тронулся, и в окне замелькали улицы, прохожие и редкие деревья на обочинах. Дженни посмотрела на нее и едва заметно улыбнулась.
— Да.
— И что будет теперь?
Дженни пожала узкими плечами под своим щегольским черным пиджаком от Chanel.
— Спорю, что завтра Твиттер будет пестреть вопросами и догадками, кто эта блондинка, с которой ты уехала в неизвестном направлении... — с горечью сказала Розэ, глядя в окно.
Дженни усмехнулась.
— Я только что совершила каминг-аут перед всем миром, а ты волнуешься, что тебя назовут «неизвестной блондинкой», с которой уехала Дженни Ким?
— Да нет, — Розэ потянулась на сиденье и крепко сжала ее руку. — Мне все равно, что они скажут.
Дженни помолчала, а потом ответила на пожатие, и их пальцы медленно переплелись.
— А что будет теперь с Ким-Хаусом? — чуть погодя спросила Розэ, словно вспомнив о чем-то. В этот момент машина круто завернула, и ее бросило влево, на дверцу, но Дженни не выпустила ее руку.
— Это будет решать Эдвард, — отозвалась она, приподнимая подбородок. — Я больше никогда в жизни не хочу видеть этот дом.
Розэ резко повернулась к ней.
— Значит, ты хочешь остаться со мной? В Лондоне? — нерешительно спросила она.
Дженни улыбнулась и, потянувшись, нежно убрала с ее лба выбившуюся из прически прядь волос.
— Я просто хочу остаться с тобой. Неважно где, в Лондоне или в другом месте.
Розэ полной грудью вдохнула свежий воздух, струящийся в полуоткрытое окно, а потом посмотрела на затылок шофера, на дома и прохожих и ещё крепче сжала теплую ладонь Дженни:
— Хорошо. Тогда поехали домой.
***
Вот и подошла к концу эта история🤍 Всем спасибо, что были вместе и в этом путешествии Chaennie❤️
Не забывайте мыть руки и давайте встретимся здоровыми и счастливыми в новых историях✨ Начну на днях новую. По какому пейрингу из BLACKPINK?