19
И вот она опять в этом доме, в этой гостиной, освещенной последними лучами заходящего солнца, опять вместе с Дженни, которая стоит напротив, у журнального столика, и смотрит, словно ожидая чего-то.
После ужина, который на этот раз принесли из особняка в специальных судках (принес его Джон, и Розэ уловила быстрый взгляд, брошенный им на нее, сидящую в уголке дивана), после негромкой беседы за едой, во время которой они в основном говорили о свадьбе (Пак рассказала о том, как Оливия смешно ругалась с ней из-за платья, а Дженни, в свою очередь, ворчала на рабочих, постоянно привозящих не то, что заказано), после того, как Дженни загрузила посуду в посудомоечную машину, достала из холодильника бутылку пива для Розэ (сама она отказалась, мотивировав это тем, что у художника должна быть свежая голова), после всего этого долгого дня, во время которого Пак успела умереть и возродиться, они обе стояли в этой гостиной и смотрели друг на друга, и все то, недосказанное, витало между ними как призрак, которого никто не видит, но все чувствуют его присутствие.
- Так что мы решим? - спросила Дженни задумчиво, скрещивая руки на груди и окидывая Розэ с головы до ног быстрым и цепким профессиональным взглядом. Пак тут же вспомнила, что вышла из особняка в джинсах и простой футболке, и ее внешний вид как-то не соответствовал той картине, которую, по ее мнению, собиралась писать Дженни.
- Ты, надеюсь, не собираешься рисовать меня в бальном платье или как всех этих графинь, что у вас висят в холле? Потому что платья и бриллиантов у меня точно нет.
- Платье и бриллианты мы бы тебе нашли, если бы было нужно, - усмехнулась Дженни, взглянув на босые ноги Розэ. - Но они не понадобятся, потому что я собираюсь написать тебя сидящей на подоконнике босиком, в джинсах и футболке. Такой, какой ты бываешь, когда тебя никто не видит.
У Розэ перехватило дыхание.
- Может, лучше я все же надену платье?
Дженни покачала головой. Ее глаза были грустными, но на губах играла лёгкая улыбка.
- Послушай, я уже вижу в голове этот портрет и говорю тебе - он должен быть максимально естественным. Прости, но когда ты надеваешь платье и каблуки, ты, конечно, очень хорошо выглядишь, но видно, что это не твоя одежда.
- Это сейчас было обидно, - сказала Розэ, усмехаясь. Дженни качнула головой.
- Я всего лишь констатирую факт. Как художник. Тебе идет тот образ, в котором я тебя вижу. А если я напишу тебя в шикарном дорогом платье и на высоких каблуках, то ничто не будет отличать тебя от этих тупых напыщенных кукол, которых я так часто встречаю здесь, в Ким-Хаусе.
- Ладно, - со вздохом сказала Розэ, смирившись, что Дженни видит в ней ту девчонку из пригорода, которой она была в детстве. - Так что мне делать? Сесть на подоконник?
Дженни кивнула на небольшое окно, выходящее не на лужайку, а в садик, целиком засаженный кустами пионов. На подоконнике, достаточно широком, чтобы на нем можно было удобно сидеть, лежало несколько мягких диванных подушек.
- Вот туда, пожалуйста, сядь. А я сбегаю за альбомом.
Розэ села на окно и посмотрела на высящуюся за деревьями, уже темнеющую громаду Ким-Хауса. Сейчас, в стремительно надвигающихся сумерках, дом выглядел зловещим и пустым, и Розэ содрогнулась от мысли о том, как она пойдет через темный сад в одиночестве, чтобы потом прокрасться в свою комнату и остаться там наедине со своими мыслями. Странное дело, но вчера, когда она ужинала с Дженни, ее это совсем не заботило, и она вернулась домой совершенно счастливая. Что же изменилось?
Спустя несколько минут Дженни вернулась с большим альбомом в черной обложке и специальным футляром для карандашей, положила все это на диван и повернулась к Розэ.
Пак заметила, что она переоделась в джинсы и свою любимую серую майку- вероятно, боялась испачкать рубашку грифелем или ещё что-нибудь. Или она просто хотела помучить Розэ своими открытыми плечами, и видом ямки у горла, и гордым разлетом ключиц, которые так и манили взгляд. Кто знает...
- Нет, так не пойдет, - критически сказала Дженни, посмотрев на Розэ, съежившуюся и обхватившую колени руками. - Поза должна быть более свободной. Ты можешь расслабиться?
Могла ли Розанна расслабиться, глядя, как Дженни Ким двигается по направлению к ней, приближается с легкой улыбкой, откидывает непослушные волосы со лба и останавливается рядом, обдавая Розэ своим неповторимым запахом, от которого кружится голова и начинает сладко ныть живот? Могла ли она вообще расслабиться рядом с ней?
- Давай, прислонись плечом к окну, - скомандовала ничего не подозревающая об этих мыслях Дженни, и Пак повиновалась.
- Теперь ноги, - Дженни слегка протянула руку, словно намереваясь коснуться колена Розэ, и от нее не укрылось инстинктивное движение в сторону, которым девушка пыталась отшатнуться. Протянутая рука тут же вернулась на прежнее место - Дженни заложила ее за спину.
- Скрести ноги и откинь голову. Да. Вот так.
Она резко повернулась, возвращаясь на прежнее место, села на диван и взяла свой альбом.
- Мне молчать? - осипшим от волнения голосом спросила Розэ. Дженни, проверяя кончиком пальца остроту карандаша, покачала головой.
- Нет, мне нужно живое лицо.
И прибавила, глянув на Розэ и тут же принимаясь что-то чертить:
- Так что расскажи, как ты провела сегодняшний день...
Рассказать, как я мучилась, думая о тебе каждую секунду, тянувшуюся невыносимо долго? Как я лежала в кровати, кусая свой кулак и пытаясь сдержать слезы, потому что думала, что тебе плевать на меня? Как я представляла тебя с любовником, пока ты ходила там, по берегу, подтянутая и строгая, со своей неизменной папкой и очками, делающими твое лицо невыносимо сексуальным?
Розэ откашлялась.
- Да особенно ничем, - сказала она равнодушно. - Я читала «Террор», потом поспала немного. А, ещё пыталась удержать Оливию от вмешательства в чужую личную жизнь.
Дженни заинтересованно вскинула бровь, продолжая что-то рисовать. От пытливых взглядов, которые она периодически бросала на Розэ, было не по себе, хотя Пак и понимала, что Дженни смотрит на нее, как на объект для рисования. Но все же когда тот, кого ты так хочешь, изучает твое лицо и тело, это причиняет некоторое неудобство.
- В чью жизнь?
- У нас с Оливией есть общая подруга, Джису. Так вот Лив считает, что у нее кто-то появился, и пытается узнать, кто.
Дженни кивнула, штрихуя что-то в альбоме. Уютный звук шуршания карандаша о бумагу успокаивал натянутые нервы.
- И вот она целый день пыталась докопаться, кто это и почему Джису его скрывает.
- Его? - слегка рассеянно переспросила Дженни, взглянув на Розэ.
- Ну... - Розэ запнулась. - Я не знаю, может, ее...
Дженни подняла на нее глаза. Пак отчего-то смутилась и невольно поменяла положение, ерзая на своем подоконнике.
- Не шевелись, - Дженни облизнула губы. - Ты можешь говорить, но не двигайся.
- Хорошо.
Розэ прочистила горло и продолжала:
- Я ничего не знаю об ориентации Джису, к слову. Она никогда ни с кем не встречалась долго.
Дженни подчистила что-то резинкой на листе и опять принялась рисовать.
- Но Оливия считает, что это «он»? - спросила она немного погодя.
Розэ покачала головой.
- Лив все равно, он это или она, просто она должна знать все обо всех. Это ее жизненная установка.
- И о тебе она все знает? - с усмешкой спросила Дженни.
- Конечно, - Розэ хмыкнула. - От нее ничего не утаишь. Разводит меня как десятилетнюю девочку.
Дженни бросила на нее нечитаемый взгляд. Лицо ее было спокойно и сосредоточенно, однако в глазах порой мелькали какие-то тени.
- Потом ещё звонил... Эдвард... - Розэ пыталась произнести это непринужденно. Попытка провалилась.
- А... - только и сказала Дженни и продолжала рисовать.
- Что он хотел? - прибавила она чуть позже с некоторым напряжением в голосе.
- Узнать, как тут дела. Я ему рассказала, что ты собираешься писать мой портрет. И что я знаю, что ты - Lesyeuxdenini.
Дженни подняла голову от рисунка, и на ее лице отразилось что-то странно-знакомое - то чувство уязвимости, которое Розэ видела вчера в мастерской. Однако она тут же овладела собой и вернулась к рисованию.
Разговор потух. Пак, судорожно соображая, не сболтнула ли она лишнего, кусала губу и пыталась смотреть куда-нибудь в другое место, но взгляд ее неумолимо возвращался к Дженни, к ее опущенному сосредоточенному лицу, темным ресницам, уверенным движениям рук, к изогнутой красиво шее. Когда Дженни в очередной раз подняла глаза, чтобы взглянуть на Розэ, их взгляды встретились, и то самое странное чувство единения вновь пронзило девушку.
- Тебя легко рисовать, - спустя несколько минут сказала Дженни. Розэ хмыкнула.
- Да, это правда. У меня были модели, с которыми я долго мучилась, не могла схватить суть. Приходилось делать много набросков и сводить их в один.
- Так это комплимент? - спросила Розанна со смешком.
Дженни пожала плечами.
- Наверное... Просто есть лица, которые схватываешь сразу, а есть те, кого уловить невозможно. Дело, наверное, в мимике.
- Это что, значит, что у меня каменное лицо? - догадалась Розэ слегка обиженно, и Дженни едва заметно улыбнулась. Девушка заметила, что ее улыбка почти никогда не бывала полной, широкой - скорее, это был намек на улыбку, небольшое растягивание губ, и, когда Дженни делала так, то ее лицо светилось, но при этом оставалось все таким же грустным и серьезным, как обычно.
- А ты давно рисуешь? - спросила Розэ и незаметно потерла шею, затекшую от неудобного положения.
- Сколько себя помню. Я начала рисовать ещё ребенком, а потом это переросло в настоящее наваждение. Я изводила тонны бумаги и стирала сотни карандашей.
Дженни усмехнулась, словно вспомнив что-то.
- К шестнадцати годам я поняла, что все, что делала до того, я делала неправильно, и уничтожила все свои старые рисунки. Осталось лишь несколько, на память. А потом, после школы, меня приняли в Лондонскую академию. Без экзаменов.
Розэ задумалась.
- Неужели те, кто обучал тебя в Академии, потом не догадался, что это ты - Lesyeuxdenini? Ну, по стилю или... Не знаю, по краскам. Ведь твои картины очень узнаваемы, знаешь ли.
Дженни глянула на нее.
- Хороший вопрос. Они могли бы догадаться, но я же говорю - я уничтожила большинство своих рисунков первого периода и стала писать совершенно по-другому.
- Я вчера гуглила тебя, - смущённо сказала Розэ, рассеянно трогая пальцами сложенных на груди рук гладкую ткань футболки. - То есть Lesyeuxdenini.
- М? - Дженни перелистнула страницу альбома и принялась снова размашисто что-то чертить.
- Там было бы указано, что первая твоя известная картина написана в 2009 году. То есть тебе было сколько, когда появилась Lesyeuxdenini?
- Первая картина не была никому известна, Lesyeuxdenini появилась гораздо позже, - как-то натянуто отозвалась Дженни и вновь углубилась в рисование.
Похоже было, что она не очень хочет говорить об этом, но любопытство Розэ пересилило страх обидеть Дженни.
- А откуда взялось это имя - Lesyeuxdenini?
- Ладно, давай закончим на сегодня, - Дженни вдруг захлопнула альбом и резко поднялась. На лице ее не было злости, но глаза смотрели холодно и отчужденно. Розэ поняла - она снова ступила на запретную территорию, туда, где смеющаяся возле кустов роз девочка превратилась в очень красивую, но искалеченную чем-то девушку с бесстрастным и гордым лицом.
- Хм, хорошо, - от неожиданности Розэ растерялась. Дженни сложила карандаши в футляр, альбом пристроила поверх журналов, лежащих на столике и, явно чувствуя неловкость, пригладила непослушные волосы, оглядываясь по сторонам и избегая смотреть на Пак.
Розэ слезла со своего подоконника и в нерешительности остановилась посреди комнаты.
- Так... Э... Когда мы продолжим? - спросила она, проклиная свой длинный язык. Дженни немного подумала.
- Давай договоримся, как тебе будет удобно. Мне нужно, скажем... По три часа утром и вечером в течение этих четырех дней.
- Четырех? - рассеянно переспросила Розэ. Дженни кивнула:
- Да, на пятый день у нас девичник. Так ты согласна?
Розэ услышала в ее голосе нетерпение. Похоже было, что Дженни не терпится выставить ее из дома.
- Ну да, согласна. Наверное...
Дженни нахмурилась.
- Розэ, если тебе тяжело будет сидеть по три часа в одной позе каждый день, скажи, не надо мучиться. Я не собираюсь заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь.
Голос ее был металлически-тяжелым. Пак вскинула на нее глаза.
- Я бы могла так сидеть хоть весь день, - тихо сказала она, мысленно прибавив - «с тобой», и, кажется, Дженни ее услышала.
Она долго смотрела в лицо Розэ, а потом взгляд ее изменился, линия челюсти смягчилась, уголок рта приподнялся в этой невесомой улыбке, той самой, которая заставляла колени Пак слабеть.
- Хорошо, - мягко ответила Дженни, кивая. - Раз это так, утром приходи пораньше, завтрак с меня. Не хочу, чтобы Мэри опять проверяла на тебе степень своей проницательности.
В свою комнату Розэ возвратилась почти счастливым человеком. Уже совсем стемнело, волшебный лабиринт сада осветился огнями, в особняке было тихо и пусто. Девушка не встретила никого по дороге и благополучно добралась до второго этажа, проверяя по дороге входящие сообщения.
Эдвард:
Дорогая, ты как? Я дико устал за день, лежу в джакузи и мечтаю о тебе.
Розэ закрыла дверь в комнату, села на кровать, вздохнула и повертела телефон в руках. Нужно было ответить, причём так, как могла бы ответить невеста, находящаяся на пороге свадьбы, изнывающая от тоски по своему жениху, но сил на это попросту не было.
Второе сообщение было от Оливии.
Лив:
Закидала Чу сообщениями, сказала, что не отстану, пока не скажет, кто этот счастливчик. Она упорно молчит.
Розэ решила сначала ответить Оливии: так можно было хоть ненадолго оттянуть момент, когда придется врать жениху.
Рози:
Отстань от неё, говорю. Это ее жизнь. Возможно, она не хочет говорить, потому что не уверена в этих отношениях.
Лив:
Кто ты, женщина, и куда дела мою любимую подругу?
Рози:
Ха-ха, очень смешно.
Лиа:
Нет, ты меня правда беспокоишь. Кто там тебе так промыл мозги? Подозреваю, что горячая сестричка Эдварда. Она уже научила тебя есть рыбу специальным ножом?
Рози:
Замолчи. Никто мне не промывал мозги.
Лив:
Ладно, я с тобой на девичнике разберусь. Напою до усрачки, и ты опять превратишься в мою Рози!!!
Пак усмехнулась и со вздохом открыла сообщение от Эдварда. Все, что было благополучно забыто во время сеанса с Дженни, нахлынуло на нее с новой силой. Свадьба, Эдвард, брак, Ким-Хаус, Дженни, Мэри - все это сплелось в такой клубок загадок и нерешаемых проблем, что Розанна понимала - ей вовек его не распутать.
Итак. Разберемся по порядку.
Ее влечет к Дженни. Сильнее, чем к кому бы то ни было в жизни. Так сильно, как она и представить себе не могла.
А как же Эдвард, тот самый Эдвард, который так уютно спал в ее кровати тем лондонским утром? Эдвард, который готов на все, чтобы сделать Розэ счастливой?
Ведь нельзя любить двух людей сразу?
Любит ли она Эдварда?
Любила ли когда-нибудь?
Рози:
Я тоже думаю о тебе.
И даже совсем не соврала!
Эдвард:
Скучаешь?))
Рози:
Конечно)
Ну, вот теперь соврала, совсем немного...
Эдвард:
Прости, что я о делах, но есть один вопрос, который необходимо обсудить до свадьбы. Утром я совсем забыл сказать. И извини, что я говорю об этом, но в нашей семье так принято. Я про брачный контракт.
Ого.
Контракт? Ну да, она же собирается стать женой ОЧЕНЬ богатого человека, а у них так положено. Розэ вдруг ощутила себя бесконечно потерянной в этом чужом мире, который в очередной раз ткнул ей в лицо, что ей в нем не место.
Рози:
Брачный контракт?
Эдвард:
Я попросил Дженни, чтобы она тебе показала стандартный контракт нашей семьи, его заключают все Кимы, которые вступают в брак. Мне неприятно об этом говорить, но отец не позволит мне жениться без контракта. И ты можешь внести в него изменения, Рози.
О Господи, что ещё свалится на мою голову в этом доме, подумала Пак с отчаянием. Самое неприятное в этой ситуации было то, что придется говорить о контракте с Дженни! Чертов Эдвард! Как будто им и так мало неловкости, ей и Дженни, как будто мало того, что они обе вздрагивают каждый раз, как речь заходит о свадьбе или чем-то, связанном с ней!
Рози:
Хорошо, я поняла. Не волнуйся.
Эдвард:
Я люблю тебя.
Рози:
Я тебя тоже.
Утром вместо приветствия Дженни прислала Розэ фотографию, в которой угадывалась рука настоящего художника: на барной стойке в ее доме рядом с букетом нарциссов в красивой вазе стояли две чашки, кофейник и множество тарелок с разной едой - булочки, канапе, маленькие, словно отштампованные бутерброды, салфетки, сок... Все это было так красиво разложено и расставлено, что Розэ, увидев фото, невольно заулыбалась.
Рози:
Ты что, пытаешься приманить меня едой? Доброе утро)
Дженни:
Доброе), а что, если пытаюсь?
Рози:
Тебе не нужно меня приманивать))
Она хотела бы ещё добавить, что готова грызть и горбушку чёрствого хлеба, лишь бы Дженни сидела напротив, но, конечно, не стала.
Дженни:
В конце концов, это тебе сидеть три часа в неподвижности, значит, ты должна быть сытой и довольной.
Рози:
И толстой. Тут еды на полк) я начинаю думать, что ты считаешь меня обжорой!
Дженни:
Боишься не влезть в свадебное платье?
Рози:
Именно)
Дженни:
Если нужно, его перешьют))
Рози:
Я поняла - ты пытаешься сорвать мою свадьбу?)) Толстая невеста никому не нужна!
Дженни:
Ты не толстая)), но я уберу пару булочек)) чтобы не сорвать свадьбу.
Рози:
Не трогай булочки, женщина! Я уже иду.
Этот беззаботный и лёгкий флирт, на который Дженни шла с такой охотой, раннее, свежее утро с щебетанием птиц, с медленной дымкой на полях и свежей зеленью сада немного затмили неприятные впечатления от вчерашнего разговора с Эдвардом. Но, подходя к домику Дженни, Розэ вспомнила, что ей предстоит разговор о контракте, и ее снова накрыло волной разочарования.
По дороге к Дженни, едва спустившись с лестницы, Пак встретила Мэри Ким, которая явно шла на корт - ее грузное тело было облачено в белоснежный спортивный костюм, а в руках она держала сумку с ракеткой. Как ни в чем не бывало, словно вчера ничего не случилось, Мэри улыбнулась своей глуповато-добродушной улыбкой:
- Доброе утро, Розанна. Вы сегодня ранняя пташка?
Пак вежливо улыбнулась.
- Доброе утро. Да, встала пораньше.
Она попыталась проскользнуть мимо Мэри, но не тут-то было. Женщина стояла на ее пути и цепко смотрела на Розэ, загораживая ей проход.
- Идете в столовую?
Пак смело взглянула на нее и сказала невероятно сладким голосом:
- Нет, я иду завтракать к Дженни.
Мэри слегка изменилась в лице, но тут же ее улыбка была восстановлена.
- Очень хорошо, тогда передайте ей, что звонил мистер Ким, сегодня привезут продукты для свадебного стола и алкоголь. Нужно будет все проверить.
- Конечно, - Розэ растянула губы в деланной улыбке. - Непременно передам.
Неприятная встреча с Мэри и предстоящий разговор о контракте немного подпортили ей настроение, однако, когда Дженни открыла дверь, Розэ сразу забыла обо всем, потому что утренняя Ким, одетая в шорты и майку, со свежеумытым лицом и сияющими глазами была так прекрасна, что Розэ едва удержалась от того, чтобы притянуть ее к себе.
- Привет!
- Привет!
Наклонившись, чтобы снять кеды, Розэ мельком бросила взгляд на ноги стоящей рядом Дженни. У нее складывалось ощущение, что та специально дразнит ее, оголяясь с каждым разом всё больше и больше, потому что смотреть на нее... такую было мучительно сложно.
Розэ поставила кеды на коврик и выпрямилась. Дженни провела рукой по волосам, которые сегодня были стянуты в пышный хвост. Такая прическа делала ее до странности уязвимой, хрупкой, и это пугало едва ли не больше, чем видеть Дженни в вечернем платье и при полном макияже.
- Булочки целы? - спросила Розэ грозно и была вознаграждена прекрасной улыбкой, которая тут же расцвела на лице Дженни, пристально смотревшей на нее.
- Целы... Ты успела как раз вовремя, - весело ответила Ким. - Пойдем.
Сегодня гостиная была залита ярким утренним солнцем - окно выходило на восток - и оттого выглядела больше, чем была на самом деле. Дженни кивнула Розэ на высокий барный стул, приставленный к стойке, а сама уселась напротив. На журнальном столике между диванами Пак заметила приготовленные загодя карандаши и неизменный альбом в черной кожаной обложке.
- Эдвард говорил со мной, - усевшись, Розэ решила сразу приступить к неприятной части разговора. Дженни мигом посерьезнела, улыбка исчезла с ее лица.
- И?
Она взяла серебряный кофейник и налила Розэ кофе.
- Со сливками и двумя ложками сахара?
- Да, - ответила, опешив, Пак.
Так она ещё и запомнила, какой кофе я люблю?
Дженни кивнула и подвинула Розэ молочник. Потом наполнила свою чашку и взяла с блюда маленькую булочку с корицей.
- Вот твои любимые булочки. Ешь. Так что Эдвард?
- Думаю, ты знаешь. - Розэ взяла булочку и тут же положила обратно. - Он говорил о контракте.
Дженни кивнула, не глядя на девушку и медленно помешивая ложечкой кофе, в который она не положила сахар.
- Да, это стандартная процедура. Эдвард просил объяснить тебе суть, потому что контракт должен быть подписан ещё до свадьбы, - она подняла глаза.
- Объяснить что?
- Суть контракта. У меня есть один экземпляр, я покажу тебе после завтрака. Ты можешь его изменить, если с чем-то не согласна.
- А с чем я могу быть не согласна? - удивилась Розэ.
Дженни слегка замялась.
- Там есть пункты, которые устраивают не всех женщин... Скажем так.
Пак нахмурилась и все же взяла булочку.
- Так Эдвард думает, что я претендую на его деньги?
Дженни немного помолчала.
- Наш отец так думает. Не забывай, он очень богат, и его империя нуждается в защите.
- Но Эдвард зарабатывает самостоятельно, - возразила Розэ, откусывая от булочки.
Дженни снова чуть замялась. Видно было, что этот разговор ей не очень приятен.
- Это не совсем так. Понимаешь, отец владеет не только компанией «Розы Ким», но и несколькими банками, авиакомпаниями и магазинами. Эдвард работает на него, в одной из его фирм, и все, чего он достиг, по сути - дело рук отца. Отец может в любую минуту заморозить его счета, если сочтет нужным.
Она подняла глаза на Розэ и, заметив выражение лица девушки, тут же добавила:
- Я не говорю, что он это сделает, но может. Почему, ты думаешь, я не рассказываю отцу о Lesyeuxdenini? Почему у меня свой тайный счет, на котором хранятся все деньги? Папа думает, что я всецело завишу от него, и мне удобно, чтобы он так думал.
Розэ доела булочку, вытерла пальцы салфеткой и покачала головой, глядя, как нервно Дженни продолжает помешивать свой несладкий кофе.
- Это просто пиздец, прости за мой французский. Я и не думала, что все у вас настолько сложно. Значит, Эдвард полностью у отца в кулаке?
Дженни нехотя кивнула.
- По сути, да. Но Эдварду нечего бояться, он любимчик отца, да и работает хорошо, так что деньги его будут лишь приумножаться. Если он не наделает глупостей.
- А что же с контрактом?
- Есть стандартные формулировки для этого контракта. Там прописано все имущество, которым владеют супруги до брака, прописано, что получает жена или муж после развода. Но есть и пункты, которые могут тебе показаться оскорбительными.
Она хмыкнула, но глаза ее смотрели серьезно.
- По крайней мере, мне они такими кажутся.
Розэ заинтересованно подняла брови.
- Например, что развод, инициируемый женой, влечет за собой последствия, - пояснила Дженни и отпила из чашки.
- Какие последствия?
- Жена в случае такого развода не получает ничего.
- То есть я правильно понимаю... - начала Пак. - Что если, допустим, муж будет избивать жену и она подаст на развод, то жена останется без гроша?
Дженни вздохнула.
- Нет, там есть пункт о семейном насилии, но... его ещё нужно доказать. Просто, если жена вдруг решит ни с того ни с сего уйти, то она будет знать, что не сможет отхватить большой кусок. Это придумано, чтобы охотницы за деньгами не выходили замуж за богатых людей и не обчищали их сразу после свадьбы.
- О, - только и смогла сказать Розэ. - Это справедливо... наверное.
Дженни промолчала.
- А если муж бросит жену? - не отступала Пак, которой все больше становилось не по себе.
- Она получит компенсацию в размере, оговоренном в контракте.
- И размер этой компенсации устанавливает твой отец? - ехидно спросила Розэ. Дженни покачала головой. Ее телефон, лежащий на стойке рядом с вазой, завибрировал, и она покосилась на него, но не стала брать.
- Это вы решите с Эдвардом. Есть ещё пункт... Касающийся детей. Это прихоть моего отца, и я не знаю, согласен ли с ним Эдвард.
- Какой пункт? - насторожились Розэ, для которой слово «дети» было равнозначно словам «холера» или «чума». Не то чтобы она не любила детей, просто пока в ее планы не входило становиться мамочкой. И - но об этом она Эдварду не говорила - возможно, не войдёт никогда.
- Если жена родит в первый год брака мальчика, то она получает сто тысяч евро компенсации. Если девочку - пятьдесят. А если ребенок родится во второй год, суммы делятся пополам. И так каждый последующий год.
От изумления Розэ открыла рот. Что?
- Ты, блядь, шутишь, - выдавила она из себя. Дженни, видимо, не обратила внимания на мат, потому что просто кивнула и сухо сказала:
- Я предупредила, что в этом контракте есть неприятные пункты.
- Но ведь это же бред! А если я вообще не хочу детей? Ну, то есть сразу после брака? Что тогда?
- Думаю, - поморщившись, словно ей было больно, ответила Дженни и посмотрела в окно. - Тебе нужно обсудить это с Эдвардом. Есть и ещё пункты, которые могут тебе не понравиться, так что лучше почитай контракт вечером в спокойной обстановке.
Она поднялась, дошла до столика, вынула из ящика белую прозрачную папку и с видимым облегчением отдала ее Розэ.
- Вот. Только прочти внимательно, от начала и до конца, хорошо?
И снова села, задумчиво обводя ободок чашки кончиком пальца.
Пак, которая до сих пор пребывала в состоянии шока, повертела в руках папку, положила ее на стойку и взглянула на отрешенное лицо Дженни, изучающей что-то за окном.
- А ты бы что сделала? На моем месте... Согласилась бы на этот контракт?
Дженни вскинула на нее большие удивлённые глаза и вдруг усмехнулась.
- Я никогда не буду на твоём месте, Розэ. Просто я вообще не собираюсь выходить замуж.
- Никогда?
- Никогда.
- Почему ты так уверена в этом?
Дженни наморщила лоб, и было видно, что отвечать на этот вопрос она не хочет.
- Прости, это опять из области того, о чем нельзя спрашивать? - резко спросила Розэ, со стуком ставя чашку на блюдце. Ей начинало надоедать это хождение по минному полю - едва они заводили разговор о чем-то, связанном с личной жизнью Дженни, как та уходила в глухую оборону.
Дженни чуть двинула нижней челюстью, как делала, когда сомневалась или злилась. Повисло неловкое молчание, но по лицу Ким Розэ видела - она подбирает нужные слова, чтобы ответить.
- Ты думаешь, что я не хочу говорить об этом из-за себя, - вдруг произнесла Дженни, и это был не вопрос. Розэ упорно смотрела на нее и молчала. - Но это не так. Я не хочу об этом говорить из-за тебя.
- Почему?
Дженни дернула уголком рта. Ее глаза выглядели потухшими, как бывало каждый раз, когда они касались этой темы.
- Потому что я хочу, чтобы ты была в порядке, Розанна.
И тут блондинка не выдержала. Столько боли было в словах Дженни и в ее темных глазах, что Розэ непроизвольно, сама того не ожидая, вполне естественным жестом вдруг протянула руку через стойку и мягко накрыла пальцы Дженни ладонью. Дженни вздрогнула, но не отстранилась, только глаза ее, и без того огромные, стали ещё больше.
- Я выдержу, обещаю, - прошептала Розэ, смотря прямо на нее. Дженни молча перевела взгляд на их сложенные, лежащие на столе вместе руки. Обе молчали. Казалось, будто теплый ток протекал из ладони Ким в ладонь Пак, и это невероятное ощущение заставляло думать о том, о чем было нельзя.
- Я знаю, что выдержишь, - Дженни мягко, но непреклонно вытянула пальцы из-под руки Розэ. - И все же не стоит. Давай займёмся делом.
Она кивнула на пустую чашку Розэ.
- Будешь ещё кофе?
- Нет, - Розэ незаметно, под столом, сжала в кулак ту руку, которая ещё хранила прикосновение Дженни.
- Тогда начнем?
И Розэ опять оказалась сидящей на подоконнике, только теперь ее плечо и обнаженную шею жарко грело солнце, и оно же высвечивало рыжие, каштановые и темные пряди в волосах Дженни, сосредоточенно водящей карандашом по бумаге.
В этот раз они довольно долго сидели в тишине. Розэ думала о том, что есть нечто странное и одновременно закономерное в той атмосфере, в которой художник рисует какого-то человека. Между ними устанавливается незримая связь: глаза художника бесстрастно - и страстно - скользят по телу и лицу натурщика, а потом его ощущения перетекают на бумагу, становясь, в некотором роде, символом этой связи. Рисуя, Дженни видела не Розэ, она видела то, какой она видит Розэ, и Пак откуда-то знала - когда портрет будет закончен, ей будет страшно на него взглянуть.
Почти час прошел, пока Дженни не произнесла первые слова с тех пор, как начала рисовать. Она очередной раз подняла глаза, только на этот раз их отстраненное выражение сменилось на то, знакомое, будто Дженни опять видела Розэ, а не свое представление о ней.
- Ты не могла бы поправить волосы... - Дженни подняла руку к своему лицу, показывая, что нужно сделать. Утром Розэ так спешила, что наспех стянула волосы в хвост, однако перед сеансом Дженни заставила ее распустить их. Теперь светлые пряди лезли в лицо, и одна прядь, видимо, легла не на то место.
Розэ повторила жест Дженни, заправив прядь за ухо.
- Да, хорошо, - кивнула Ким, и это были последние их слова во время этого сеанса. Перед уходом Розэ поблагодарила Дженни за завтрак, передала ей слова Мэри о доставке, и они попрощались, суховато, но вполне мирно.
Самое странное, думала Розэ, выходя на веранду домика Дженни после того, как они распрощались до вечера, что я совершенно не устала так сидеть.
И правда, три часа неподвижности почему-то прошли как один миг, и Розэ все это время незаметно изучала лицо Дженни, думая о том, как же сильно ей хотелось бы смотреть в него бесконечно, схватывать каждую чёрточку, каждый изгиб, ведь очень скоро, думала Пак, тебе придется жить с памятью об этом лице, и тогда все, что у тебя останется от нее - эта залитая солнцем гостиная, склоненное над альбомом лицо, тишина, в которой бьются два сердца, и эти три часа, прошедшие слишком быстро.
Она медленно прошла по лужайке, не оглядываясь на дом, потом завернула за угол, пересекла ещё несколько лужаек и оказалась на берегу реки, том самом, где Дженни вчера приготовила все для свадебной церемонии.
Розэ подошла к самому берегу, низкому, подмытому водой, и взглянула на спокойную, блестящую на солнце гладь реки. У самого берега вода была коричневатая, прозрачная, и в ней медленно покачивались темно-зеленые, вьющиеся водоросли. Пак сняла обувь, носки и опустила сначала одну босую ступню, а потом другую, на землю, с удовольствием ощутив колючие стебли травы и тепло почвы.
Потом она откинула голову и закрыла глаза. Ощущение невероятного ужаса от того, как прекрасно все вокруг, охватило ее внезапно. Это небо, запах травы с полей, эти резные листья дуба, и каждый предмет говорил о том, что она жива, она живёт в этом мире, и почему-то это все было как-то связано с Дженни и даже со всеми остальными людьми, и Розэ едва могла дышать от того чувства бесконечной силы жизни, силы бытия, которые ее охватили. Все эмоции - стыд, горечь, злость - куда-то пропали, испарились, и осталось только одно мощное, глубочайшее ощущение, названия которому она не могла подобрать.
Она не знала, сколько стояла так, закрыв глаза и остро чувствуя, как вокруг нее живёт и двигается весь мир, ставший почему-то ее частью только теперь. Потом она взглянула на эту реку, на поле, на голубоватый горизонт и поняла, что никогда в жизни не видела всего этого по-настоящему, никогда не понимала, что значит жить: когда ты чувствуешь, как по венам бежит кровь, а сердце бьётся, а лёгкие дышат, и это было такое сплетение счастья и боли, которое невозможно было дальше выносить, и Розэ сделала над собой усилие и оглянулась, чтобы увидеть свадебные арки и помост и вернуть себя в нормальное, человеческое состояние, в котором она - не сгусток чистой мысли, а Розанна Пак, невеста Эдварда Ким, стоящая на берегу реки, протекающей по владениям семьи Ким, и смотрящая на то место, где должна состояться ее свадьба.
Потом она обулась и медленно побрела в особняк, ощущая себя постаревшей на несколько лет.
Днём Розэ с Дженни встретились ещё раз, случайно: после обеда они с Мэри встречали поставщиков, которые приехали на трёх фургонах, с ними, конечно, была непреклонная миссис Норрис на правах экономки, и, чуть позже, подошла Дженни с документами. Розэ заметила, что в присутствии Мэри и миссис Норрис Дженни вела себя максимально отстраненно, с Пак не разговаривала и даже как будто умышленно старалась не вставать рядом с ней, общаясь только с экономкой, которая проверяла ящики, пока Дженни стояла рядом со списком в руках, а Розэ, как всегда, принесли в жертву Мэри, болтавшей о каких-то свадьбах, посещённых ею, и утомлявшей девушку самим своим присутствием.
После того, как все ящики и коробки были проверены и отнесены рабочими на кухню и в кладовую, Дженни исчезла, даже не посмотрев в сторону Розэ, и приехала портниха, чтобы произвести предпоследнюю примерку. Опять пришлось стоять посреди комнаты, терпеть прикосновения чужих рук к телу, слушать бормотание женщины, недовольной формой декольте и отсутствием кринолина, потом спорить с ней по поводу платьев подружек невесты, ибо она, вопреки просьбам Розэ, не убрала лишние сантиметры и кружева, и так продолжалось долго - невыносимо долго.
Лишь когда пришел вечер, и Розэ, беспрестанно глядящая на часы, поняла, что подходит время идти на следущий сеанс рисования, ей стало немного легче. Впрочем, ненадолго, потому что и в этот, и в следующий день, и в день после этого дня Дженни вела себя сугубо профессионально. Будто бы, начав писать портрет, Дженни в какой-то момент запретила себе всякие дружеские отношения с Розэ и занималась исключительно работой. Она была вежливой, собранной, спокойной, терпеливой и ужасно чужой. Пак каждое утро и каждый вечер приходила к ней, отсиживала положенное время (теперь Дженни стояла перед мольбертом и выглядывала из-за него значительно реже), и они, конечно, разговаривали, однако разговоры эти касались исключительно общих тем - обсуждали детство, любимые фильмы, книги, даже улыбались друг другу, но все это было так неестественно, напряжённо, чужеродно, словно обе чуствовали, как натягивается невидимая струна, готовая лопнуть, но упорно тянули ее каждая в свою сторону, проверяя на крепость. В эти три дня Розэ почти не спала, но не потому, что она не могла спать или не уставала - ей просто не хотелось. Она, конечно, не была в нормальном состоянии, нет, то, что с ней происходило, не поддавалось описанию или логическому объяснению, она будто бы застыла в той самой точке, в которой обнаружила себя на берегу реки после утреннего сеанса с Дженни и осталась в ней, с терпением фаталиста ожидая, когда же чаша весов перевесит на ту или другую сторону - туда, где она соскользнет в безумие, или туда, где все же есть шанс спастись.
В эти дни она делала все, что было положено, вернее, делало ее тело, потому что сознание Розэ было занято совершенно другим: и пока тело разговаривало по телефону с Эдвардом (он тактично не вспоминал о контракте, который Розэ каждый день обещала себе прочитать), Лисой и Оливией; ело (с трудом запихивая в себя какие-то крохи), пока ходило на сеансы к Дженни, а потом прощалось на веранде, каждый раз словно с кровью отрывая себя от нее, от этого домика, ставшего родным, пока читало или гуляло по саду, сама Розэ пребывала в совершенно других местах, и никогда ещё время не тянулось так долго и не промелькнуло так быстро, как эти три дня.
Приближался четверг, а это значило, что завтрашним вечером должен будет состояться девичник (Дженни решила устроить его не накануне свадьбы, а пораньше, пока ещё не приехали Эдвард, Маркус и мистер Ким).
Утром Дженни написала Розэ, что сеанс отменяется: у нее деловая встреча, и Пак, взяв машину Мэри, уехала в Ропшир - маленький городок в нескольких десятках миль от Ким-Хауса - где долго бродила по узким улочкам, любовалась деревенскими пейзажами и даже зашла в ту самую церквушку, которую ей так красочно описывала Мэри Ким. Церковь и впрямь была потрясающая - каменная, кажется, 15-го века, очень маленькая и уютная. Потом Розэ зашла в сельский паб, где престарелые пенсионеры коротали дни за кружкой пива, пообедала, вышла к реке, и, следуя указаниям мальчишки, швырявшего камни в воду, спустилась к знаменитым ропширским водопадам.
Это был уголок почти нетронутой дикой природы: бурная темная река с порогами и небольшой, но красивый, метров пять в высоту, водопад, своим шумом заглушающий щебетание птиц и шелест листвы, а чуть пониже - второй, уже совсем маленький водопадик. Розэ села на берег и долго сидела, глядя на свинцовую бурлящую воду и думая о том, что, если бы она могла остаться здесь навсегда, то это было бы лучшим из всех решений, принятых ей в жизни. Жить здесь совсем одной, смотреть на водопад и слушать шелест листьев. Какое блаженство... Но приближался вечер, становилось холоднее, и Дженни ждала ее на последний сеанс рисования, и нужно было ехать.
Завтра все будет кончено. Завтра к вечеру приедут Лиса, Джису и Оливия, и Розэ, которой было совершенно не до веселья, придется изображать, что она без ума от предстоящей свадьбы, от Эдварда и вообще от всего на свете.
Только вот ей хотелось плакать. Отменить бы все, сказать Эдвардц, что она не может, не хочет быть его женой, но что тогда? Скандал, объяснения, косые взгляды, разговоры... и новое одиночество. Да и стоит ли жертвовать счастливым будущим ради призраков?
Она вернулась в синих теплых сумерках, заблудившись на сельских дорогах, и, когда припарковала машину на стоянке, увидела на экране телефона три пропущенных вызова от Дженни, а перезвонив, услышала тот самый холодный голос, который так привыкла слышать в течение этих трёх дней.
- Где ты?
- На парковке.
- Тебя ждать?
Холодно, отрывисто, словно специально хочет оттолкнуть, словно не было этих говорящих взглядов и теплых улыбок, этих переписок и шуток за ужином и этих намеков на что-то большее. Но у Розэ уже не осталось сил бороться.
В голове билось - «завтра, завтра, завтра».
- Да, конечно.
Когда Пак уже почти в темноте подошла к домику, освещенному одиноким фонарем, Дженни, закутавшись в плед, сидела на веранде, в шезлонге, закинув ноги на перила, и в руках у нее был стакан с виски.
Розэ поднялась по ступенькам и остановилась, молча глядя на Дженни сверху вниз. Вероятно, ее лицо ясно говорило о том, что с ней происходит, потому что поначалу ледяной взгляд Ким постепенно смягчился, и она укоризненно произнесла:
- Где ты была? Я волновалась.
Ложь, подумала Розэ устало, но вслух сказала:
- Я заблудилась.
- Позвонила бы мне, - Дженни кивнула на стоявший рядом стул. - Садись.
- Я не хотела тебе звонить, - вдруг резко сказала Розэ, и Дженни оскорбленно вскинула подбородок.
- Вот как?
И замолчала, отпивая глоток из своего стакана.
- Ты же не пьешь во время работы, - Розэ покосилась на виски в руках Дженни.
Та равнодушно пожала плечами.
- Я думала, ты уже не придешь, - Дженни отвернулась, глядя на лужайку, пересеченную тенями от деревьев. Вокруг стояла такая глухая тишина, словно они были не в английской глубинке, а где-то на краю земли.
- Сеанс отменяется? - неестественно холодным тоном спросила Розэ, глядя на темные окна Ким-Хауса.
- Нет, конечно, - в голосе резко поднявшейся Дженни послышалось недовольство. - Сегодня последний раз, и я не хочу, чтобы портрет остался незаконченным.
- Тогда пойдем.
Розэ сама не узнавала себя. Она будто разом лишилась всех чувств, и остался только сухой пепел, выжженная почва, и, когда она села на свое привычное место, Дженни вдруг спросила:
- С тобой все в порядке?
Нет, мне плохо, хотела сказать Розэ, мне очень и очень плохо, и я больше не знаю, что мне делать. Но вместо этого она ответила нарочито бодрым голосом:
- Да, конечно. Давай приступим.
Дженни приподняла подбородок, молча глядя на Пак, долго-долго изучала ее, потом, будто что-то решив для себя, принялась стучать кистями и щёлкать крышками от баночек с краской, а потом и вовсе скрылась за мольбертом.
Розэ же сидела, чувствуя себя каменным изваянием. Она и была каменным изваянием - пустая, холодная, одинокая, полная горечи. Потерянная.
Продержаться бы эти три часа, а потом уйти, чтобы лечь в кровать и всю ночь лежать, глядя в потолок, а завтра... Завтра все пойдет своим чередом, потому что уже не будет сил отступать.
- Я распорядилась, чтобы твоим подругам и сестре подготовили комнаты в особняке, - вдруг сказала Дженни глухо.
- Хорошо, - равнодушно отозвалась Розэ.
- Думаю, им будет удобно на третьем этаже.
- Хорошо. Спасибо.
Дженни чуть помолчала, и Розэ увидела, как она выглядывает из-за мольберта и тут же скрывается за ним.
- Почему ты согласилась на это? - Пак посмотрела на деревянный прямоугольник, за которым скрылось лицо Дженни. - Ну, быть организатором...
- Эдвард - мой брат, - Дженни слегка сдвинулась, и Розэ увидела, как она ставит баночку с краской на журнальный столик. - Я хотела помочь.
О, ты помогла, с внезапной злостью подумала Пак, и ей захотелось подойти, схватить Дженни, затрясти ее, как кошка крысу, заорать, сделать что угодно, лишь бы разбить этот лёд, который исходил сейчас от Дженни.
- Он очень любит тебя, - Ким произнесла это, глядя в упор на Розэ, даже с некоторым осуждением. Розанна выдержала ее пристальный взгляд.
- Да, я знаю.
Два взгляда скрестились - кто кого - в напряжённой тишине. Дженни сдалась первой. Несколько секунд она молча смотрела на Розэ, а потом снова скрылась за мольбертом. Не ощущая никакой радости от своей победы, Пак мстительно усмехнулась.
- Так что, Джису призналась, с кем встречается? - спустя довольно продолжительное время спросила Дженни, и это было так фальшиво и неестественно, что Розэ не выдержала:
- Хватит, Дженни. Это не работает.
- Что? - спросил глухой голос из-за мольберта, и Пак разозлилась ещё сильнее:
- Не прячься за мольбертом, когда разговариваешь со мной, - резко сказала она, меняя позу и спуская ноги на пол.
Дженни сделала шаг вбок и остановилась, глядя на Розэ сумрачно и спокойно. В одной руке ее была кисть, в другой - палитра, щека была вымазана белой краской, а в глазах застыло какое-то затравленное выражение.
- Не надо больше быть со мной милой, - язвительно произнесла Розэ, кривя губы. - Ты ведь хотела, чтобы все было так. Ведь хотела?
Дженни не ответила. Ее немигающие глаза все также смотрели на Пак, а тело было неподвижно. Потом она едва заметно пошевелилась и через секунду снова скрылась за мольбертом.
Вот и все, Розанна. Осталось досидеть сеанс, вымученно домолчать этот вечер, а потом выйти из домика и навсегда закрыть за собой дверь. Но Розэ вдруг поняла - она ни секунды больше не выдержит.
- Я, пожалуй, пойду, - сказала она и резко соскочила с подоконника. - Извини.
Удивленный взгляд Дженни, ее сдвинутые брови, замешательство на ее лице - все это мелькнуло перед Розэ, пока она нервно искала куртку, брошенную на диван, пока хватала телефон со стойки и шла к прихожей.
Останови меня, останови, молила она эту подавленную тишину за своей спиной, но Дженни упорно молчала. Подойдя к выходу из гостиной, Розэ обернулась. Дженни стояла у мольберта, глядя прямо на нее. Вероятно, лицо у Пак было такое, что Дженни не выдержала:
- Тебе необязательно уходить, - тихо сказала она.
- Я и не хочу уходить, - ответила Розэ с горечью и опустила глаза, не решаясь взглянуть на Дженни. Ей казалось, если только она посмотрит на нее, Ким сразу увидит все, что так отчаянно хочет вырваться изнутри, и это будет конец. Потому что Розанна не сможет больше оставаться на расстоянии, на этом диком расстоянии, когда их тела разделяют несколько метров воздуха, и он причиняет боль, потому что разделяет их.
- Так останься, - едва слышно сказала Дженни, и Розэ, наконец, взглянула на нее, и они обе молчали так долго, что тишина стала невыносимой.
Пак стиснула кулаки, потому что невозможно было больше сдерживаться, руки так и просились коснуться ее, обхватить, притянуть к себе.
- Ты же знаешь, что я не могу, - произнесла Розэ ещё тише, вжимая ногти в ладонь с такой силой, что ей стало больно.
- Не могу...
Дженни довольно долго молчала. Потом медленно кивнула, и с горечью произнесла, сжав челюсть (Розэ видела, как заходили желваки на ее худых щеках):
- Знаю.
Что можно было добавить к этому? Что сказать?
Пак собрала всю свою волю в кулак, перекинула куртку через руку и собиралась уже отвернуться, чтобы уйти, но что-то громадное, давящее внутри заставило ее сказать:
- Дженни, нам нужно поговорить.
Вскинутый испуганный взгляд - такого взгляда у Дженни она ещё никогда не видела - был ей ответом. Сердце колотилось такими болезненными толчками, что грудь просто разрывало на части. Ким прерывисто вздохнула и покачала головой:
- Нет. Не нужно.
И наступила тишина, в которой одна из них молча смотрела на другую, кусая нижнюю губу, а вторая спокойно, но с видимой болью в глазах возвращала ей взгляд. Потом Дженни горько улыбнулась:
- Мы справимся с этим, Розэ.
И это было больно. Больнее всего, что Розэ слышала в своей жизни, и она не знала, оттого ли, что они с Дженни говорили сейчас, обе все уже понимая, или от сути этих слов, которые жгли как раскалённое железо. И она нашла в себе силы ответить:
- Конечно, справимся.
Все было кончено. Розэ на негнущихся ногах подошла к двери, взялась за ручку (каждый шаг словно кол вбивал в спину и грудь), затем обернулась, ожидая увидеть Дженни такой, какой она видела ее всегда - спокойной и собранной, но выражение лица Ким, глядящей ей в спину, разбило ей сердце.
- Дженни? - умирающий шёпот Розэ пронёсся по комнате, и Дженни вздрогнула.
- Что?
Розэ облизнула сухие губы, не обращая внимания на свои стиснувшие до белой боли ручку двери пальцы.
- Я очень хочу тебя поцеловать.
Силы кончились. Ее словно разом лишили костей, оставив только слабое бесполезное мясо, поддерживаемое глупым желанием не растечься перед Дженни лужей утраченной гордости.
Дженни не ответила, лишь смотрела, и боже, что это был за взгляд, Розанна могла бы поклясться, что, ещё чуть-чуть, и она бы утонула в этом взгляде, как в море. Но Дженни молчала. Прошла минута, потом ещё две, потом ещё, а ответа не было.
- Я пойду, - тихо сказала Розэ и сглотнула комок в горле. С того места, где она стояла, ей было видно ясное красивое лицо Дженни, ее огромные глаза, в которых было столько невысказанного, ее скрещённые на груди руки. Подойти бы сейчас, прижать к себе все это упрямое и необузданное, что представляет из себя Дженни Ким, забыться на ее губах, ощутить хоть на секунду облегчение, снять эту боль, которая давит и мучает с того самого момента, как глаза их впервые встретились из-за плеча Эдварда. Но Розэ понимала, что не может сделать ровно ничего, и потому пришлось с усилием поднять увлажнённые глаза, выдавить кривую улыбку и сказать:
- Спокойной ночи.
И вдруг Дженни с усилием - это было слышно даже по тону - проговорила:
- Стой.
И Розэ вся рванулась к ней, сделала несколько шагов навстречу, но увидела протянутую к ней в предупреждающем жесте руку:
- Нет. Остановись.
И этот властный тон заставил ее запнуться на месте. Дженни показала на диван.
- Сядь. Я должна тебе кое-что рассказать.