6
Ловите продолжение😘 помним: ваши комментарии - продолжение сразу же выкладывается😉
***
За дверью стояла Эмма, чьё темное надменное лицо и приподнятый кверху подбородок тут же испортили Розэ и без того плохое настроение. Прихватив платок, чтобы набросить его на плечи в столовой, девушка остановилась в проеме двери, глядя на величественно-грозное лицо экономки.
- Пора спускаться на ужин, мисс, - внушительно сказала Эмма, и, не дожидаясь ответа, развернулась, высоко держа седую голову. Розэ вздохнула и уже собиралась закрыть за собой дверь, как вдруг вспомнила, что она не накрасила губы. Появиться перед Дженни после фиаско в бассейне Розэ должна была во всеоружии, а потому она вернулась в комнату и тщательно намазала губы темно-розовой помадой - единственной, которая ей шла. Но едва Пак закончила и положила футляр на туалетный столик, как дверь распахнулась, и на пороге встал Эдвард. Он тоже переоделся: в белую рубашку и шикарные серые брюки, сидевшие на его бёдрах, как влитые, и выглядел весьма довольным, словно только что получил приятное известие.
- Ты почему такая расстроенная? Что-то случилось? - спросил он, упираясь плечом в косяк. Розэ, которая до сих пор не могла отойти от происшествия в бассейне, посмотрела на него, как на сумасшедшего.
- Вообще, если честно, то да. Мне скучно сидеть здесь и ждать, что меня позовут есть, будто я в тюрьме. Я чувствую себя заключённой, которая питается и гуляет по расписанию.
Эдвард растерянно пожал плечами.
- Так я же предложил тебе сходить поплавать, ты что, не пошла?
Розэ, качая головой, скрестила руки на груди.
- Издеваешься? А ты не знал, что твоя сестра всегда плавает в это самое время? Мы с ней столкнулись в бассейне и слегка...
Она показала указательным и большим пальцем расстояние примерно в два сантиметра.
- ...повздорили...
Это ещё слабо сказано, Пак!
На добродушном лице Эдварда появилось знакомое уже Розэ выражение, которое она никогда не видела в Лондоне, а вот в Ким-Хаусе оно, похоже, было одной из его привычных масок. Не то легкая злость, смешанная с высокомерием, не то недоверие, смешанное с нежеланием влезать в неприятности... Первое или второе - не имело значения, выражение это было омерзительно Розэ.
- Повздорили? И что это значит?
- А то, - Пак нервно зашагала по комнате. - Что мы с ней физически и морально несовместимы. Она меня ненавидит!
- Дорогая... - начал Эдвард, но Розэ прервала его взмахом руки.
- Просто давай проживем эти два дня, а потом я уеду домой, и все наладится. Правда, я не хочу проблем.
Эдвард потёр рукой лоб. Его явно озадачивало поведение Розэ, но девушка была благодарна и за то, что он хотя бы не сталкивает их с Дженни. Другой на его месте мог бы закатить скандал, а некоторые из молодых людей в подобной ситуации и вовсе делали выбор в пользу родственной крови, мотивируя это тем, что девушек много, а сестра одна.
- Я не предполагал, что так может случиться... Вообще не предполагал, что вы не поладите...
Он положил руку Розэ на плечо.
- Я знаю, с Дженни дико непросто. Она многое пережила в своей жизни и... Я не могу рассказать тебе всего, но пойми...
- Я понимаю, - сказала Розэ сухо, выворачиваясь из-под его руки. - Но это не даёт ей права вести себя как последняя сука, согласен?
Тяжёлый разговор не выходил у неё из головы и тогда, когда они с Эдвардом спускались по лестнице, и во время ужина, на который Дженни - слава богу - не явилась (мистер Ким с явным усилием сказал Эдварду, что «Дженни всегда ужинает у себя»), и после, когда они разошлись по комнатам, а Эдвард, дав Розэ обещание прийти позже, как-то неловко поцеловал её руку и ушёл. Розэ вновь осталась наедине со своими мыслями. У них дома после ужина было принято долго сидеть за столом и пить чай, обсуждая все на свете, потом дед с матерью всегда смотрели вечерние новости или фильм, а если в дом приезжали гости, то иногда бывало и так, что все засиживались далеко за полночь, смеялись, пили вино и слушали какое-нибудь старьё, которое ввела в практику бабуля Пак, успевшая побыть хиппи. Их не слишком богатый, но веселый и простой дом теперь казался Розэ раем, потому что находиться в нем было легко и радостно, а здесь, среди полотен художников 19-го века и дорогих паркетов, она просто задыхалась, как рыба без воздуха, и ей стало казаться, что она немного понимает Дженни Ким. Розэ привыкла к тому, что вокруг неё люди были просты: все они вели себя понятно, у них были понятные цели и желания: еда, карьера, развлечения; они, может, не обсуждали за ужином Тициана или Ницше, но зато могли посмеяться над хорошей шуткой, а в решительные моменты жизни не пожалели бы ничего ради хорошего дела. Эти же... Розэ их не понимала. Для чего живет эта девушка, Дженни Ким, похоронившая себя заживо в могиле из красного дерева и дорогого фарфора? Для чего ей вся эта роскошь, если ничто не доставляет ей радости? Для чего она каждый день встаёт с постели, моет роскошное ухоженное тело, укладывает волосы, красит невыразимо прекрасные глаза, видя в них тоску и боль? Впрочем, мама всегда говорила, что Розэ - ханжа, так, может, она и впрямь ханжа и думает о Дженни то, что Дженни хотела, чтобы Розэ думала? А вдруг на самом деле Ким ведёт супернасыщенную жизнь и она счастлива, а Розэ просто напридумывала себе всю эту драму, потому что ей скучно, а ещё потому, что Дженни посмела отвергнуть ее неуклюжие попытки дружбы? А ещё, возможно, Розэ придумала все это, потому что Дженни была слишком красивой, и, глядя на неё, хотелось вообразить, что прекрасная оболочка скрывает столь же прекрасное содержание, что, конечно, не могло быть правдой...
Оставшись одна в тишине комнаты, Розэ подошла к окну и взглянула на освещённый фонарями сад. Вид из окна был прекрасен: темные поля, за которыми рдела ярко-красная полоска заката, сразу под домом блистал голубоватыми огнями лабиринт сада, выглядевший сказочным, а на лужайке прямо под окном мистер Ким беседовал с невысоким мужчиной в пиджаке. Мужчина этот приехал к ужину вместе со своей женой, и они весь вечер разговаривали с Ким о новой выставке и о розах, но Розэ была слишком подавлена, чтобы участвовать в обсуждении чего бы то ни было. Сам ужин ей не слишком понравился, он состоял по большей части из запеченных овощей и рыбы, и даже прекрасный пятнадцатилетний виски не спас положение. Розэ жалела, что не взяла с собой в поездку бутылку водки или чего-то подобного, потому что ей смертельно хотелось выпить, чтобы унять тревогу и успокоить нервы, но выпить было нечего, и она просто стояла у открытого окна, в которое тянуло ветром, и смотрела на освещённые окна маленького домика Дженни. Что сейчас происходит внутри? Ходит ли она по дому, думая о чем-то своём, или сидит перед телевизором, или спит? Нет, не спит, окна же освещены. Розэ открыла фотографию Дженни и внимательно рассмотрела её снова.
Глаза девушки, загадочные и большие, препарировали даже сквозь экран. Что скрывалось в глубине этих выразительных глаз? Пак перевела взгляд на изгибы не прикрытого купальником тела, и вдруг уши её вспыхнули огнём.
Она никогда ещё не встречала человека, который бы волновал её так, как Дженни. Никто никогда не приводил Розэ в то состояние бешенства, какое она испытала возле бассейна Кимов. Сжатая челюсть, пронзительные серо-зеленые глаза, ярость в словах и жестах - Дженни словно знала, какой эффект она производит, и устоять перед ней было невозможно, и все же Розэ хотелось верить, что она устояла.
Девушка устало закрыла галерею. Нет смысла мучить себя бессмысленными догадками. Ей нужно прожить два дня, пережить приём, на котором на неё будут смотреть как на придаток Эдварда, а потом будет утро воскресенья, семейный обед, крепкий сон, дорога до Лондона. И, оказавшись утром понедельника на учебе, она придёт в себя и забудет все это, и, даст бог, никогда в жизни больше не встретит чокнутую семейку Ким.
Сев на кровать, Розэ бездумно открыла страницу браузера и ввела «Дженни Ким». Страница Википедии, повествующая о розах Ким, привела её к самому мистеру Ким, о котором было написано, что он родился в Ким-Хаусе в 1970 году, женился на Мэри Ричмонд в 1989, а вскоре на свет появился сын, Эдвард Ким, 1990 года рождения и дочь, Дженни Руби Джейн Ким, 1995-го года рождения. Страниц, посвящённых детям, в Википедии не было.
В гугле Розэ обнаружила только два упоминания о Дженни (и естественно, никаких фотографий). Первой была заметка о самом Ким, а вторая - страница на фейсбуке, которая оказалась закрыта для доступа посторонним пользователям. Стучаться в друзья к Дженни Розэ не собиралась, а потому пришлось довольствоваться чтением восхищенных статей про розы Ким, одну из которых он назвал «Ruby» в честь дочери.
Розэ долго смотрела на фотографию красивой плетистой розы, гадая, почему именно этот оттенок выбрал мистер Ким. Роза была потрясающего оттенка - нежно-розовая, с крупными цветками и темно-зелёными глянцевыми листьями, и Пак вглядывалась в экран телефона, словно он мог дать ответы на те вопросы, которые мучили её с самой первой встречи с Дженни. Кто она? Почему так странно себя ведёт? Почему заточила себя в деревне и не живет жизнью богатых наследниц, которые слишком часто встречались Розэ на корте и проводили сутки между салонами красоты, спортивными клубами для избранных и дорогими лаунж-барами... Почему Дженни нахамила ей в оранжерее и почему так побледнела, когда Розэ сказала ей о том, что она боится жить?
Вопросов было больше, чем ответов, а ответы Пак не светили. Эдвард не хотел говорить о прошлом сестры, да и настаивать было опасно. Если бы что-то можно было узнать, то от самой Дженни, но после бассейна стало ясно, что сестра Эдварда питает к Розэ необоснованную и сильную ненависть, а значит, пытаться идти на контакт бесполезно. И все же Розанне не давал покоя ее приподнятый подбородок, пронзительные зеленые глаза и гордая боль, струящаяся из них. Когда она смотрела на девушку, ей казалось, что они знакомы, а ещё казалось, что она знает - Дженни никогда бы не призналась в своёй слабости, предпочтя умереть, но только не пойти кому-то навстречу.
Розэ провела пальцами по экрану, приближая изображение розы, и вдруг поняла, почему мистер Ким выбрал этот цвет.
Именно такого оттенка были губы Дженни. Как цветок.
Именно такими были глаза Дженни. Как листья этой розы.
После ужина Эдвард предложил Розэ сыграть партию в бильярд с его отцом и гостями, но тогда она гордо отказалась и теперь жалела об этом. Оставаться в комнате и ждать Эдварда было невыносимо скучно. Она попробовала включить какой-то глупый фильм, но взгляд упорно то и дело отрывался от экрана и падал на окно, туда, где загадочными огнями светились два окна дома Дженни Ким. Почему её так притягивали эти окна? Хотела ли она узнать, что скрывалось за светлыми, пронзающими душу глазами Дженни, ведь ясно, что тот огонь, который кипит за этой спокойной внешностью, способен сжечь все на своём пути...
Розэ посмотрела на часы. Ровно девять.
Дом вокруг казался вымершим. Не слышно было ни шума шагов, ни разговоров, словно все вокруг спали или были заняты каким-то безумно интересным делом, и лишь она, Розанна Пак, оставалась страдать от безделья в роскошно обставленной и пустой комнате. Она прошла в ванну, включила воду, чтобы наполнить роскошное двухместное джакузи, затем медленно разделась, глядя на своё отражение в зеркале платяного шкафа.
Неужели это и есть жизнь аристократов? Неужели и она стала бы жить так, если бы вышла замуж за кого-то вроде Эдварда? Утром завтрак в определённое, точно установленное время, потом массаж или посещение солярия, потом верховая езда, обед, послеполуденный сон, а вечером ужин с такими же богатыми людьми, бридж и глупые разговоры? Розанна вспомнила Оливию, ее крохотную квартирку, где на подоконнике кухонного окна стоял всегда готовый к делу кальян, их совместные посиделки в пятницу, на которых смеха было больше, чем разговоров, простоту и острый ум Оливии, за грубостью скрывавшей умение видеть истинное лицо людей и понимать мотивы их поступков, и смертельно затосковала.
Эдвард появился после десяти. Он едва слышно постучал в дверь, и, когда Розэ, уже собравшаяся спать, открыла, протиснулся боком, заговорщицки улыбаясь и держа в руках что-то, что оказалось бутылкой шампанского и небольшой плетёной корзинкой клубники.
- Привет-привет, - Эдвард звонко чмокнул Розэ в нос и победно выпятил грудь, становясь посреди комнаты. - Кто добытчик? Кто принёс веселье? Это я утянул для нас с завтрашнего приема!
Пак с облегчением улыбнулась, глядя на его радостное лицо. Все ее страхи и сомнения улетучились, словно приход Эдварда впустил в душную атмосферу комнаты поток свежего ветра и пение весенних птиц.
- Наконец-то, - сказала она, забирая из рук Эдварда ледяную увесистую бутыль. - Я уж думала, ты не придёшь...
Эдвард лукаво погрозил ей пальцем.
- Ну ты что, как я мог? Я и сам не знал, как вырваться от отца и его друга, этого зануды Лестера. Вот уж злобный гном, не иначе. Хочет узнать отцовские секреты выращивания новых сортов. Вился вокруг папы, как кот вокруг сметаны.
Розэ с интересом разглядывала покрытую испариной бутылку.
- Это Вдова Клико 1998 года, - не без гордости сказал Эдвард, ставя на стол плошку с клубникой. - Спорю, лучше ты ничего не пила в своей жизни! Да ещё Магнум! Да, отец неслабо потратился на завтрашний прием...
Он уже переоделся в удобные домашние широкие трикотажные штаны и футболку с надписью «Оксфорд» и выглядел совсем таким, каким его любила Розэ - обычным парнем из пригорода, а вовсе не сыном пафосного садовода, в доме которого нельзя сфотографировать даже стену бассейна. Пак с радостью и облегчением вошла в его объятия, ощутила сильные руки, обхватывающие талию, знакомые и тёплые, и запрокинула голову, глядя на Эдварда.
- Я соскучился, - шепнул он, склоняясь к её губам.
Прежний любовный опыт Розэ, пусть и не такой обширный, как у Оливии или третьей их подруги, Джису, был наполнен встречами с простыми лондонскими парнями, студентами и работягами, которые не слишком умели ухаживать, а порой их флирт и вовсе сводился к незамысловатому предложению «пойдём к тебе», которое Розэ не всегда отвергала. Когда она познакомилась с Эдвардом, и во время их третьего свидания он поцеловал её у двери, Розэ была не против продолжить знакомство в постели, но молодой человек галантно откланялся и ушёл, а утром прислал Пак букет бордовых роз на длинных стеблях. Более близкие отношения между ними начались спустя месяц регулярных свиданий, когда Оливия, не отличавшаяся деликатностью, уже вовсю утверждала, будто Эдвард - гей, ведь нормальный мужик, видя декольте Розэ, не сможет так долго держаться и не накинуться на неё.
В постели между ними все было просто и хорошо, прежние парни Розэ и рядом не стояли с Эдвардом, который оказался нежным и заботливым любовником, думающим о своём партнере, а не только о себе. Именно после этой первой их ночи любви, когда утром она сидела на подоконнике, глядя в ещё темную даль неба над крышами Лондона, она подумала, что по-настоящему счастлива. Вид спящего в её кровати Эдварда, такого сонного, встрепанного и похожего на плюшевого мишку, поселил в груди Розэ новое чувство - что она обрела свой дом.
- Эта атмосфера не по-детски заводит, - сказал, улыбаясь, Эдвард, прервав жадный поцелуй. Розэ не была так уж согласна с этим, но она промолчала, позволяя рукам Эдварда расстегнуть халат и задрать подол ее ночной рубашки. Она вообще не любила разговаривать в постели и ответила на слова возлюбленного новым поцелуем, который быстро перерос в нечто неуправляемое, причём Эдвард, обычно довольно сдержанный в проявлении чувств, сжимал Розэ с такой силой, что ей даже было немного больно. Потом он содрал с Пак халат и ночную сорочку, оставив её полностью обнаженной, а его губы спустились от губ девушки к ее шее.
- Детка, - шептал он, блуждая руками по телу Розанны и сжимая мягкие ягодицы. - Я так тебя хочу...
Его многословность в такие моменты немного раздражала Розэ, но она привыкла к этому и не придавала болтовне Эдварда слишком большого значения. Оливия, с которой Розэ всегда обсуждала своих любовников, смеясь, сказала, что Пак скорее мужчина, потому что она любит глазами, а не ушами, как большинство женщин. Впрочем, Эдвард был не так уж навязчив, просто Розэ предпочитала действия словам, а потому она запрокинула голову, подставляя шею под его жадные поцелуи и выгибаясь навстречу, а потом он поднял её на руки и понёс к кровати.
Откинувшись назад, Пак смотрела на стоящего перед ней Эдварда, который дышал так тяжело, словно только что пробежал кросс.
- Господи, - сказал он, глядя на её распростертое на кровати тело. - Ты прекрасна, Рози, я просто с ума схожу. Какое у тебя тело, какая грудь...
Он все ещё был полностью одет, но внушительная выпуклость уже топорщилась спереди на штанах, и Розэ, привстав на кровати, потянула его футболку вверх, обнажая торс. Эдвард не был слишком мускулистым, как большинство её бывших парней, и ей это нравилось, как и отсутствие волос на его груди. Резким движением содрав с молодого человека спортивные штаны, Розэ с довольным стоном обхватила член Эдварда ладонью. Все-таки приятно видеть, как сильно ты возбуждаешь человека и как он тебя хочет. Эдвард благодарно застонал, когда Розэ, опустив голову, взяла его в рот, нежно лаская языком. Он обожал, когда она делала это, и Пак знала об этом и была благодарна одному её бывшему, который не постеснялся объяснить, как именно любят мужчины, и теперь Розэ могла порадовать своими умениями мистера Ким-младшего.
Под умелыми движениями ее языка Эдвард стонал все громче, а затем ласково отстранился, глядя на Розэ сверху вниз затуманенными глазами.
- Погоди, иначе все закончится слишком быстро...
Пак снова легла на простыни, наблюдая, как он приближается, как нежно скользит языком по её телу, ложась сверху, как прижимается к ней крепкое горячее тело, а потом он одним толчком заполнил её всю, и она вскрикнула от удовольствия, а Эдвард закрыл ей рот поцелуем.
- Ты должна быть тише, - прошептал он, начиная двигаться, и Розэ увидела его тёплые глаза прямо над собой, обхватила ногами бедра, помогая мужчине войти глубже, и закусила губу, чтобы не стонать.
Эдвард упёрся руками в кровать рядом с её головой и равномерно, сильно толкался внутрь, а Розэ только ощущала, как накатывает волнами острое удовольствие, и пыталась сдержать вздохи, но у неё это плохо получалось.
В самый первый раз, когда они занимались любовью, Розэ не кончила, но она не ждала слишком многого от первого секса, и не слишком огорчилась, понимая, что людям требуется время, чтобы привыкнуть друг к другу. Эдвард иногда возбуждался так сильно, что у него не хватало терпения довести её до оргазма, однако он с лихвой восполнял это в другие разы, когда они занимались любовью второй и третий раз. Вот и сейчас он прерывисто вздохнул, остановился, и на лицо Розэ упала капелька пота с его мокрого лица.
- Прости, - отдуваясь, сказал Эдвард и вытер каплю ладонью. - Я просто могу слишком быстро кончить.
Пак притянула Эдварда к себе и сильно задвигала бёдрами, вбирая его в себя.
- Неважно, мне и так очень хорошо с тобой, - прошептала она ему на ухо. Она не совсем врала - просто именно сегодня что-то мешало ей расслабиться до конца. В огромном зеркале туалетного столика она увидела их отражение: два разгоряченных тела слились в одно, стройные ноги обвивают бедра мужчины, голова его склонилась к шее девушки. Это было красиво и романтично, но почему-то именно в этом доме, под этой крышей все было не так, как обычно, и Розэ чувствовала, что ей не удаётся возбудиться настолько, чтобы кончить, как она могла - сильно и бурно, с громкими стонами и красными полосами на спине Эдварда.
Конечно, все эти стоны иногда были несколько преувеличенны, но разве сложно девушке заставить парня, которого она любит, думать, что ей так хорошо с ним, что она не может сдержаться и не кричать? Это ведь ничего не стоит, а ему приятно.
Но не сегодня. Сегодня все было иначе.
Розэ слегка сжала внутренние мышцы и услышала глухой стон Эдварда, который остановился, стараясь не кончить раньше времени, но девушка знала верный способ заставить его потерять голову: вцепившись в плечи Эдварда, она зашептала ему в ухо так, как он любил, а она терпеть не могла:
- Не останавливайся, я хочу сильнее, сильнее и глубже, пожалуйста, Эдвард.
Бедный Эдвард был всего лишь мужчиной, и его не нужно было просить дважды. Закрыв глаза и придавив Розэ грудью, он задвигался так быстро и мощно, что Пак даже стало немного больно от его толчков, а затем с глухим стоном вышел и, страдальчески морщась, кончил ей на живот.
Кожа Розэ была мокрой от пота, который капал с Эдварда. Они занимались сексом всего минут десять, но ее вдруг охватила такая усталость, что захотелось выключить свет и уснуть, накрывшись с головой одеялом. Откинувшись назад, она слегка поглаживала волосы Эдварда, припавшего к ее груди и дышавшего так тяжело, будто он умирает. Потом молодой человек поднял голову, и тёплая улыбка озарила его черты.
- Я поцарапал тебя, - он нежно коснулся ее рта пальцем. - Прости, утром забыл побриться.
Розэ облизнула вспухшие губы и прикрыла глаза. Ей не хотелось разговаривать, однако она хорошо знала Эдварда - после секса он любил полежать в обнимку, обмениваясь какими-нибудь незначительными фразами вроде «я завтра пойду на бокс» или «давай что-нибудь посмотрим вместе». Впрочем, к ее удивлению, сегодня он не остался с ней в кровати, а встал и направился в ванную, чтобы помыться.
Розэ молча смотрела, как он скрывается за дверью, потом зашипел душ, и она перевела взгляд в потолок. Ощущение тёплой жидкости на животе немного раздражало, но вставать не хотелось. Она не кончила, но ощущала приятное расслабление и ноющее удовлетворение в низу живота. Чертов Ким-Хаус, подумала она с усмешкой, даже секс умудрился испортить. Ведь казалось бы, какое ей дело до сумасшедшей семьи Эдварда?
И все же дело было.
Розэ снова посмотрела на себя в зеркало. Вот она лежит, молодая и красивая, после хорошего секса с любимым мужчиной, а думает не о нем, а о раздражающей и высокомерной Дженни Ким, которая сейчас ходит в ста ярдах от неё по своему дому и смотрит на экран телевизора, или в книгу, или готовит ужин, не подозревая, что Розэ только что трахалась с ее братцем. И при мысли о Дженни, о ее чистом взгляде, Розэ вдруг испытала невыносимое желание прикрыться, словно Дженни могла увидеть, как она лежит на кровати, оттраханная и мокрая от спермы, и ей стало до того неловко, словно сам дом смотрел на неё глазами Дженни, зелёными, как весенние заливные луга.
Эдвард удивленно посмотрел на неё, когда она ворвалась в ванную без стука и влезла под душ. Он только посмотрел на очертания ее тела за занавеской, закончил умываться и вышел. Спустя полминуты Розэ услышала громкий хлопок пробки.