Глава 34
Тишина спальни была густой, теплой, пропитанной запахом молока и детской кожи. Лиен, наевшись, спала в своей колыбели – крошечный комочек под легким одеялом, пухлые губы подрагивали во сне. Чонса лежала на боку, лицом к кровати Чонгука, темные волосы растрепаны на подушке. Усталость висела на ней тяжелыми тенями, но в глазах, полуприкрытых, светилось странное, глубокое спокойствие. Она была здесь. Живая. Его.
Чонгук смотрел. Не на спящую дочь. На нее. На изгиб шеи, где темнела та самая родинка. На хрупкую линию ключицы, вырисовывающуюся под тонкой тканью ночной рубашки. На след его зубов на плече – бледный теперь, но не исчезнувший. На грудь, все еще полную, тяжелую от молока, очерченную под тканью. На усталые губы, слегка приоткрытые в неглубоком сне.
Он не думал. Движимый голодом, тихим и всепоглощающим, он протянул руку. Не к груди. Не к интимному. Его пальцы, грубые от привычки к оружию и документам, коснулись ее виска. Легко. Как крыло бабочки. Провели по линии брови, смахнули выбившуюся прядь.
Чонса вздрогнула, открыла глаза. Зеленый и карий. Не испуганные. Знающие.
«Не спится?» – прошептала она, ее голос был хриплым от усталости и чего-то еще.
Он не ответил. Его рука скользнула ниже. По щеке. По шее. К той самой родинке. Палец замер на ней, ощущая пульс под тонкой кожей. Быстрый. Как у пойманной птицы. Или... откликающийся?
«Я смотрю на тебя,» – сказал он тихо. Голос звучал чужим – низким, сдавленным. «На Лиен сплю. А на тебя... смотрю. Всегда.»
Его рука опустилась ниже. Ладонь легла плоско на ее живот, под ночную рубашку, на теплую, гладкую кожу. Там, где недавно жила их дочь. Где остались растяжки – тонкие, серебристые реки на карте их войны. Его пальцы осторожно провели по ним.
«И что видишь?» – ее вопрос был шепотом. Она не отстранялась. Ее рука накрыла его руку на своем животе. Не убирая. Держа.
«Силу,» – выдохнул он. Его лицо было близко. Так близко, что он чувствовал ее дыхание – теплое, с легкой сладостью молока. «Вижу поле после битвы. Живое. Дышащее. Невероятно красивое.» Его губы коснулись ее лба. Не поцелуй. Прикосновение. Как к святыне. «Вижу женщину, которая вынесла ад. И подарила мне мир.» Другой поцелуй – на веко, прикрывающее один глаз. «Вижу мать моей дочери.» Поцелуй на другое веко. «Вижу... свою жену.»
Его рука под рубашкой двинулась вверх. Медленно. Осторожно. К ребрам. К нижнему краю тяжелой, теплой груди. Он чувствовал, как она вздрогнула. Как ее дыхание участилось. Не от страха. От узнавания.
«И что еще?» – ее шепот был горячим. Она приподнялась на локте, встретив его взгляд. В ее глазах не было стыда. Была жажда. Такая же дикая, как тогда, после больницы. Такая же выстраданная.
«Вижу голод, Чонса, – его губы нашли шепотом ее ухо. Голос дрожал. – Мой. Твой. Наш. Не к еде. Не ко сну.» Его ладонь наконец обхватила ее грудь – тяжелую, упругую, невероятно чувствительную. Он услышал ее тихий стон. «К тебе. Просто к тебе. К твоему теплу. К твоему дыханию. К тому, что ты... живая. Здесь. Моя.»
Она не сказала «да». Ее ответом было движение. Она потянула его к себе. Грубо. Нетерпеливо. Ее губы нашли его губы – не в поцелуе, а в захвате. Глубоком, влажном, отчаянном. Ее руки рвали пуговицы его пижамы, ноги обвили его бедра. Никакой нежности. Только огонь. Голод. Память о крови, боли и белых стенах, сжигаемая в этом пламени.
«Тогда бери, – прошипела она ему в губы, когда он вошел в нее. Не нежно. Жестко. Как тогда. – Свое. Все. Пока не сломаешь. Пока не утолишь этот чертов голод.»
Он не сломал. Он нашел. В ее теле, в ее стонах, в ее глазах, полных слез и безумия, он нашел не разрушение, а возрождение. Они были не идеальны. Не целы. Но они были здесь. Жаждущие. Живые. Его Чонса. Его война. Его мир. И когда волна накрыла их, смывая на мгновение все – боль, страх, прошлое – он прижал губы к ее плечу, к следу зубов, и прошептал не «красавица», а единственное слово, которое имело смысл:
«Моя.»