Глава 25
Месяц.
Тридцать дней методичного распада.
Ее детский смех за завтраком – как нож по стеклу.
Щекотно, дядя! – ее голос, высокий и чуждый, резал его рассудок.
Коржик, тыкающийся в ее колени – раздражал.
Даже округлость ее живота под хлопковой пижамой – эта навязчивая метка его вины – стала бельмом на глазу.
Она разлила сок. Снова.
Липкая лужа поползла по дубовому столу, капля упала на его отчет.
Бу-бу! – засмеялась она, тыча пальцем в пятно.
И он – сломался.
Не криком. Не яростью. Ледяным, безупречным решением.
«Достаточно».
Клиника «Эвридика».
Белые стены, пахнущие антисептиком и отчаянием.
– Регрессия на фоне травмы... Беременность усложняет терапию... Требуется наблюдение... – слова врача, как удары молотка.
Он подписывает бумаги. Твердой рукой.
– Месяц. Чтобы... отдохнула. Обоим. – Это ложь. Он знает. Отдыхать хочет только он. От нее. От ее разбитого сознания. От их ребенка.
Он не оглядывается, когда медсестра ведет ее по длинному коридору.
Она идет покорно, держась за руку незнакомки, плюшевого корги прижав к груди.
Не плачет. Не зовет его.
Ее карие глаза смотрят в пустоту – большие, бездонные, как у пойманного зверька.
Особняк тонет в тишине.
Слишком громкой.
Он выбрасывает ее детские книжки. Прячет розовое полотенце. Запрещает произносить ее имя.
Но ночью – просыпается от привычного движения руки... в пустоту.
Или ему кажется, что слышит: «Где ляля? Моя?»
Тишина гудит в висках. Он пьет виски. Считает дни.
Ровно тридцать.
Он приезжает без предупреждения.
Ее приводят в ту же комнату для посещений.
Она сидит у окна. В сером платье больничного образца. Прямая спина. Руки сложены на коленях. Не по-детски.
Темные волосы заплетены в тугой, некрасивый узел.
И – взгляд.
Не пустой. Не детский.
Ледяной.
Карие глаза узнают его. Пронзают. Как шпаги.
– Чонса... – его голос – хриплый камнепад. Он делает шаг.
Она не шевелится. Только губы сжимаются в тонкую белую ниточку.
– Психбольница, Чонгук? – ее голос. Ее настоящий голос. Тихий. Ровный. Без следа лепета. – Чтобы... отдохнуть?
В словах – яд. Глубже ненависти.
Он не находит оправданий. Они сгорели в этом взгляде.
– Забираю тебя домой. – Все, что он может выдавить.
Молчание.
Потом она медленно встает. Походка чуть неуверенная, но взрослая. Цельная.
Проходит мимо него. Не касаясь.
– Где мои вещи? – спрашивает у медсестры. Холодно. Вежливо.
Ни слова ему. Ни взгляда.
Он ведет ее к машине.
Она садится на заднее сиденье. Как пассажир. Чужой.
Смотрит в окно. Молчит.
Коржик, которого он привез, тычется носом в ее колени, скулит от восторга.
Она гладит его машинально. Без улыбки.
Ее пальцы касаются живота – осознанно, твердо. Защитный жест.
Он ловит ее взгляд в зеркале заднего вида.
В этих глазах нет больше ни детской доверчивости, ни безумной нежности.
Есть память.
Память о падении. О боли. О предательстве.
О белых стенах, куда сдали ее, как неудобную вещь.
Он вернул ее рассудок.
И навсегда потерял ее доверие.
Дорога домой кажется бесконечной. Тишина в салоне – гробовой. Он везет назад не жену.
Не ягненка.
Чужую женщину.
С его ребенком под сердцем.
И с ледяной пустыней вместо любви в глазах.
—————-
Этот кошмар наконец подошел к концу. Как думаете Чонса простит его?