Аукцион

   Темнота окутала квартиру Эндрю, погружая в тишину все живое и неживое. Ночь принесла с собой пронизывающий холод. Воздух стал острым, обжигающим. Мир погрузился в глубокое безмолвие, нарушаемое лишь редкими порывами ветра и шелестом листьев. Луна висела высоко, излучая мертвенно-бледный свет, который лишь усиливал ощущение застывшей, безжизненной красоты. Эндрю сидел на подоконнике, смотря куда-то вдаль, будто там, за горизонтом, скрывалось то, что он хотел бы узнать. Электронные часы показывали половину третьего, а парень не мог уснуть, хотя вечером просто молил о том, чтобы поскорее лечь в кровать. Сон обходил его стороной, будто совсем не желая контактировать.

Эндрю поджал ноги к груди и достал очередную сигарету, наверное, четвертую за последние несколько часов. Курение давно стало его зависимостью. Раньше он мог не травить легкие целыми неделями после одной сигареты, а теперь не может представить свой день без нескольких выкуренных "палочек здоровья". За окном не было ни души: все давно спят или сидят по домам. Эндрю вдруг задумался, спит ли Нил. Блондин оставил его одного на кухне и только показал, где тот будет спать, но не проверил, как Джостен вообще обустроился. Эндрю так бежал восстанавливать силы, но по итогу отдых убежал от него.

Миньярд тяжело вздохнул и понял, что надо идти спать: завтра у него полно дел, начиная от подъема и заканчивая Нилом. Только он поднялся с подоконника, как услышал какой-то шум из гостиной. Эндрю напрягся, хотя сам понимал, что звук может быть вызван только одним человеком. Нилом.

Какой-то шорох сопровождался приглушенным хриплым голосом, будто кто-то просил о чем-то. Эндрю нахмурился и тихо пошел в сторону источника звука. Миньярд сам по себе ходил негромко, но тут решил двигаться так, будто не ходит по земле, а летает над ней. От него не было и звука.

Пока Эндрю шел, голос то затихал, то становился громче. Но шорох был постоянным, будто кто-то копошился в тряпках. Блондин миновал коридор, где остался стоять в гордом одиночестве пакет с документами. Эндрю приближался к гостиной, а голос становился более четким. Теперь он смог уловить несколько слов:

– Не надо!... Не трогай меня... Отец... Пожалуйста...

От последнего слова глаз Эндрю непроизвольно дернулся, а ладони сжались в кулаки. Он всей душой ненавидел это слово. Оно пропитано подчинением и слабостью. Человек должен быть силен, должен уметь постоять за себя и свою жизнь. Он не должен прогибаться под кого-то и молить о пощаде. Нельзя уничтожить себя просто потому, что кому-то так захотелось. Нужно разрушить в себе жалость и страх, а потом стать хозяином своего тела и духа. Если тебя тянут на дно за руку – отсеки ее и отпусти вместе с человеком, а сам всплывай на поверхность и живи. Раздроби кости рук тем, кто направляет на тебя пистолет. Убей тех, кто покушался на твои права и границы. Жизнь слишком ценна, чтобы отдать ее тем, кто этого не заслуживает.

Эндрю быстро зашел в комнату и увидел ужасающую картину: на диване лежал Нил, весь бледный, будто из него выкачали всю кровь и оставили только кожу. Его тело на кровати беспокойно металось. Дыхание стало частым и прерывистым, тонкие струйки пота стекали по вискам, из-за чего несколько прядей прилипли к лицу. Пальцы сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. А губы немного шевелились, пытаясь произнести слова о том ужасе, что Нил видит в своей голове. Лицо было искажено гримасой ужаса, даже сквозь закрытые веки чувствовалось, как метаются зрачки, пытаясь убежать от того, что происходило во сне. Джостен сжимал покрывало так сильно, будто цеплялся за жизнь из последних сил, как утопающий за соломинку.

Блондин около минуты просто смотрел, пытаясь придумать, что можно сделать: он подошел к дивану и увидел, что Нил начинает задыхаться. Тут по телу Эндрю словно пустили разряд тока. Он резко схватил рыжего за плечи и с силой потряс, попутно громко говоря:

– Эй, Нил! Просыпайся!

После такой тряски Джостен моментом распахнул покрасневшие глаза и принял сидячее положение, шумно дыша. Руки отпустили плед и легли на колени. Волосы растрепались и спутались в колтуны, похожие на вороньи гнёзда. Спина ещё подрагивала в судорогах. Нил смотрел расширенными глазами куда-то себе в ноги. В голове было так много мыслей, что они успевали только начинаться, а потом сливались с потоком себе подобных и уходили в непроглядную бездну без возможности вернуться. Чей-то голос вывел голубоглазого из затуманенного состояния:

— Эй, слышишь меня? Нил? — Эндрю всё ещё держал руку на плече Джостена.

— Да... Слышу, — отозвался немного охрипшим голосом Нил. — Я не хотел вас тревожить, прошу прощения.

— Хватит. Во-первых, разговаривай со мной на ты, во-вторых, я всё равно не спал. Ты меня услышал?

— Да, я понял.

— Вот и отлично, а теперь ответь на пару моих вопросов, — Эндрю убрал руку с плеча Нила и, не дожидаясь ответа рыжего, начал говорить. — Вопрос первый: такое, как сегодня, случается часто?

— С промежутком в два-три дня, — ответил Джостен, немного отодвинувшись от Миньярда.

— Вопрос второй: ты каждый раз задыхаешься во сне? И если да, то как справляешься с этим? А то мне здесь трупы не нужны.

На самом деле вопрос мог показаться Нилу резким и грубым, но Эндрю умел выражаться только так. Он не то чтобы сильно переживал за рыжего, но где-то в глубине души что-то его тянуло к этому парню. Но что именно он объяснить не мог. Просто Миньярд посчитал, что должен помочь Нилу, вот и всё.

— Иногда такое случается, обычно я просто просыпаюсь от недостатка кислорода, — пояснил Нил, поправляя плед, под которым спал.

— Понятно, значит, в случае чего, у меня не будет здесь трупа. Это не может не радовать, — Эндрю поднялся с дивана. — Если что, я в своей комнате. Она за стенкой.

Миньярд посмотрел на часы и понял, что до семи утра ему осталось спать четыре часа. Обречённо выдохнув, он пошёл к двери, как вдруг услышал голос Нила позади:

— Спасибо тебе, — негромко сказал Джостен, и уголки его губ слегка приподнялись.

Эндрю остановился и, кажется, даже перестал дышать. Он просто кивнул, оставляя Нила одного и вышел из комнаты. Парень пришёл в свою комнату, попутно выпив стакан воды, взятый на кухне, лёг на кровать и закрыл глаза. В его защите снова появилась трещина...

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

15 лет назад. Детский дом.

- Эй, что это за тип? Отбился от всех и сидит в углу. Строит из себя короля!

- Я слышал, что у него было несколько приемных семей, и в последней его изнасиловал какой-то тип. А он до последнего хотел обрести семью, чтобы его любили. Ха-ха-ха, какая жалость!

- А теперь он сидит постоянно один и изображает из себя недотрогу. Да его и никто не тронет: он же теперь грязный. Фу, ну и мерзость!

- Эй, сиротка Доу! А у "члена твоей семьи" было большое достоинство? Он использовал тебя в роли презерватива? Ха-ха-ха!

Эндрю сидел на своей кровати и что-то рисовал в старой тетради. Он уже научился не обращать внимания на таких ублюдков, как Мики и Франс. Эти двое постоянно пытались сломать мальчика, но то, что однажды было сломано, не сломается дважды. Эндрю попал в этот детский дом совсем недавно, как раз после того, как его изнасиловали. Ночью он, хромая от боли, убежал из дома в неизвестном направлении. Он не знал, куда пойдет, но знал, что здесь оставаться он точно не должен.

К сожалению, мальчик обладал феноменальной памятью, поэтому помнил, как ему заламывали руки за спиной, раздевали, трогали липкими руками по всему телу. Он запомнил почти каждое слово, сказанное ему, пока он пытался вырваться. Влажный язык касался ушей, шеи, груди. Это было настолько мерзко, настолько отвратительно, что Эндрю даже вспоминать не хотел. Его схватили против воли, раздели, использовали, а потом бросили, как ненужную игрушку. Как только мальчик вспоминал об этом дне, поясница сразу начинала адски болеть, а тело вспоминало те прикосновения рук и языка. Какие отвратительные звуки издавало его тело. Тогда было так больно, так плохо, что становилось трудно дышать, будто чья-то рука железной хваткой держала его горло, мечтая сломать шею. По ночам Эндрю непроизвольно вспоминал, как его тело изгибалось, пытаясь освободиться от этих липких рук. Мальчик возвращался к мыслям о том, что он научился по шагам за дверью определять, кто это идет и в каком он настроении. Ребенок с ужасом вспоминал, как он вжимался в угол, когда видел знакомую тень, которая с животным желанием говорила: «Малыш, поможешь мне?» Эндрю помнил, как потом он стоял перед зеркалом в ванной и смотрел на свое худое детское тело, покрытое укусами и бурыми следами, а потом мылся, раздирая кожу щеткой, чтобы хоть как-то стать «чище». Мальчик помнил, как пытался кричать, надеясь, что ему хоть кто-нибудь поможет, но чем дольше он срывал свои голосовые связки, тем сильнее ему закрывали рот какой-то тряпкой. Но помощь так и не пришла. Он все помнил, просто молчал.

— Эй, Сиротка Доу! А если до тебя дотронуться, то можно заразиться? Ха-ха-ха!

— Фу, не трогай его! — громко говорил Франс, а сам подталкивал Мики в сторону Эндрю.

Так продолжались дни Эндрю еще год, пока словесные атаки не перешли в физические. Сначала все началось с обычных шариков из бумаги, которые летели в спину Эндрю, потом его на спор начали толкать. Через год таких издевательств мальчика начали уже бить без споров, просто чтобы поиздеваться.

Но в один день в главном зале пришлось собирать весь персонал детского дома, состоящий из шести человек, только для того, чтобы спасти Мики и Франса из лап смерти. Пока эти мальчики задирали Эндрю днем, по ночам он отрабатывал удары, которые успевал запоминать. Он довел некоторые стойки до совершенства — теперь он мог вступить в игру за жизнь. То, что тогда происходило в зале, навсегда отпечаталось в памяти работников детского дома: бурые пятна крови по полу и стенам, сломанные ящики, испачканные той же кровью, два еще живых мальчика, у которых, скорее всего, не один перелом, а над ними стоял монстр во плоти. Эндрю. Его руки были по локти бардового цвета, его лицо было подобно измятому листу бумаги, на котором хаотично плясали тени безумия. Глаза, когда-то, возможно, живые, теперь казались пустыми и бездонными, или, наоборот, горели лихорадочным блеском, не фиксируясь ни на чем конкретном. Уголки губ иногда дергались в странной, неосознанной улыбке, которая тут же сменялась гримасой испуга или ярости. Он мог смотреть сквозь тебя, будто видя нечто, недоступное никому другому, и в этом взгляде было нечто глубоко тревожное. В зале гулял лишь пронизывающий ветер из открытых окон, через которые Мики и Франс пытались убежать. В тот день умер Сиротка Доу, в тот день умерли страх и все эмоции, в тот день на свет появилась разрушенная версия Эндрю, кровожадная и лишенная всяких чувств.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Все это снова снилось Эндрю в кошмаре: он снова забыл закрыть окно перед сном. Вот ветер и нагнал жуткий сон, большая часть которого состояла из воспоминаний о последней семье. Миньярд во сне вздрагивал, но потом кошмар отступил; в комнате больше не было ветра, и появилось ощущение безопасности, будто кто-то обнял его и закрыл от всего мира.

Эндрю никогда не узнает, что именно Нил в тот день закрыл окно и несколько минут посидел рядом, совсем невесомо дотронувшись до волос блондина так, чтобы тот ничего не почувствовал и успокоился..