Миюки Кадзуя
Игра против сэмпаев пошла команде на пользу даже больше, чем я рассчитывал. Атмосфера в клубе изменилась кардинально, и теперь победа в турнире уже не кажется такой уж недосягаемой. Мы всё можем, если у нас есть цель.
До тренировки есть немного времени, и я решаю не торопиться на стадион, а прогуляться по опустевшей школе. Надо привести в порядок мысли, которые в последнее время никак не хотят складываться во что-то адекватное. Мне постоянно кажется, что я недостаточно хорош, что не справляюсь со своими обязанностями, и надежды, возложенные на меня, никогда не оправдаются.
Я ведь не лидер. У меня мерзкий характер, отсутствует уважение к старшим и жалость к младшим, а ещё я эгоист, каких поискать... А команда ждёт, что я стану для них тем, кто поведёт их за собой. Кого я могу вести, если и себя в последнее время в руках держать не получается?
А всё из-за Норикавы. И сдалась она мне! Почему я постоянно о ней думаю? Она ведь ясно дала понять, что больше нас ничего не связывает, и извинения мои ей не нужны. Но чувство вины, гадкое, отравляющее, по-прежнему душит по ночам, не давая спокойно спать. Её слёзы стоят перед глазами, а тихий, полный отчаянья крик «Ты ужасен!» раз за разом отдаётся в ушах. Обычно я только смеюсь после таких слов, но в тот раз мне впервые захотелось отмотать время назад и вернуть всё сказанное, злое, несправедливое, жестокое. У Норикавы не так много слабостей, но я идеально отыскал большинство их них и, что хуже всего, воспользовался ими только для того, чтобы ударить побольнее. Трус и ничтожество.
Я застываю у окна и отстранённо смотрю на девочек из садоводческого клуба, возящихся во дворе. Я хочу думать о команде, о ближайшем матче, о наиболее эффективных способах раскрытия способностей наших питчеров, а вместо этого снова корю себя за то, чего не могу изменить. Сколько можно убиваться из-за первогодки, с которой нас больше ничего не связывает? Но как же бесит, что именно после нашей ссоры Норикава неожиданно для всех превратилась из гадкого утёнка в солнечную птичку, одаряющую улыбками любого, но только не меня!
Накрученный сам собой, я взрыкиваю и с силой впечатываю кулак в стену. Костяшки отзываются болью, и я запоздало спохватываюсь, что для полного счастья мне только перелома не хватает. Нет, это просто невозможно! Если так пойдёт и дальше, я окончательно свихнусь!
Где-то на первом этаже хлопает дверь, и этот звук эхом разлетается по пустым коридорам. А вслед ему — полный ненависти крик:
— Да чтоб вы сами все сдохли!
Я иду к лестнице, чтобы посмотреть, что происходит, а навстречу мне — дробь чьих-то быстрых шагов. Подхожу к пролёту, и из-за перил, ведущих с первого этажа, выскакивает Норикава. Она, не замечая ничего вокруг, задевает меня плечом и, надсадно дыша, устремляется на третий этаж, точно за ней кто-то гонится. Махом перескакивает через несколько ступенек, оступается и с тихим вскриком падает вниз.
Инстинктивно бросаюсь вперёд и ловлю сжавшуюся от ужаса первогодку. Помните, я как-то сказал, что Норикава лёгкая и хрупкая? Так вот, забудьте. Она врезается в меня и опрокидывает на пол, и ощущения такие, словно на меня рухнул стокилограммовый ящик, а не миниатюрная девушка. Левое плечо при столкновении с паркетом простреливает боль, почти мгновенно сменившаяся полным онемением, и я сдавленно охаю, молясь, чтобы обошлось без серьёзных последствий.
Норикава тихо всхлипывает и пытается освободиться от объятий, в которые я её подсознательно заключил, уберегая от падения. Ёрзая, она задевает мой подбородок затылком, и я зло шиплю от боли, прикусив язык.
— Норикава, чёрт тебя дери, осторожнее!
Девушка замирает, а затем снова остервенело пытается вырваться из моих рук.
— Ну почему, почему это именно ты?! — причитает она то ли с отчаянием, то ли с ужасом.
Я морщусь от боли, потому что своей вознёй Норикава весьма ощутимо проходится и по онемевшему плечу, и по рёбрам, и по более чувствительным местам.
— Какая разница, я или не я! Неужели так сложно сказать спасибо за то, что не дал тебе убиться? — выдавливаю я сквозь зубы. — В следующий раз не стану ловить, если тебе настолько противно...
Она перестаёт вырываться, и я, пользуясь передышкой, сажусь, заставляя девушку частично съехать на пол. Осторожно двигаю плечом, прислушиваясь к своим ощущениям. Затем перевожу взгляд на застывшую Норикаву и замечаю, что она сидит, склонив голову, и крупно дрожит, а на мою рубашку капают слёзы.
— Прости... — шепчет она, яростно всхлипывая. — Прости, Миюки... Спасибо...
А потом почти без перехода начинает реветь в голос, уткнувшись лицом мне в грудь. Я сбит с толку и не знаю, что делать. Кое-как вспоминаются похожие моменты из манги, и я неловко поднимаю правую руку и провожу ладонью по спине Норикавы. Плач только усиливается, девушка буквально захлёбывается им, а её пальцы комкают мою рубашку, иногда цепляя кожу и оставляя на ней горящие полосы. В голове как назло ни одной толковой мысли, только бесконечное «А-а-а, что же делать-то?», и я чувствую себя ещё большим придурком, чем десять минут назад.
Рука на автомате продолжает гладить Норикаву по спине, и вскоре это приносит свои плоды. Плач стихает, остаются только редкие всхлипывания и шмыганья носом. Она выпускает из пальцев мою рубашку и вытирает слёзы.
— Успокоилась?
Девушка в последний раз всхлипывает и отстраняется.
— Да. Ещё раз спасибо, что... поймал...
Я вздыхаю и откидываюсь назад, опираясь на здоровую руку. От сидения на полу ноги начинают затекать, да и плечо недвусмысленно ноет, но я понимаю, что сначала стоит выяснить, от кого это убегала Норикава и почему.
— Что случилось? Над тобой снова издеваются? Ты только скажи, я им...
Она мотает головой и обхватывает себя руками, точно пытается сохранить стремительно исчезающее тепло.
— Нет, нет, никто не издевается, — слабо улыбается она, но вскоре её улыбка вянет. — Я просто снова поругалась с тётей.
— Из-за чего на этот раз? — удивляюсь я.
Это странно — сидеть посреди коридора и так запросто болтать с Норикавой, красной, заплаканной и не проклинающей меня за одно моё существование. Видимо, ей очень нужно кому-то выговориться, и даже я кажусь подходящим для этого человеком.
— Они хотят убить маму, — тихо произносит она, и меня прошибает холодный пот. Норикава поднимает на меня глаза, полные ужаса и отчаянья. — Врачи убедили папу и тётю, что шансов на возвращение нет, и поддерживать её жизненные функции дальше бессмысленно. В понедельник они отключат аппаратуру, и мама умрёт.
Я шокирован этим известием. Нет, конечно, врачи правы, ведь прошло уже три года, а Момоко-сан так и не очнулась, а обеспечивать её содержание в больнице — удовольствие не из дешёвых. Но я помню, насколько Норикава любит мать, и, наверное, даже новость о том, что она навсегда останется прикованной к инвалидному креслу, поразила бы девушку меньше.
— Это ужасно, — шепчу я, не зная, что ещё тут можно сказать.
Губы Норикавы начинают подрагивать, глаза наполняются слезами, и я предчувствую вторую волну плача. Она ещё сильнее обхватывает себя руками и начинает покачиваться вперёд-назад, чтобы успокоиться. Я наклоняюсь к ней и прижимаю к себе — девушка крупно дрожит, и желание согреть, уберечь, защитить её подобно безудержной лавине, сметающей такие глупые и неважные сейчас обиды и недоразумения. Какая, к чёрту, разница, что три месяца назад она назвала меня бейсбольным эгоистом и ужасным человеком, если сейчас ей нужна поддержка?
Норикава вздрагивает, а затем неуловимо обмякает, опуская руки, и льнёт ближе. Чувствую её дыхание на ярёмной впадине, и от этого ощущения по коже пробегают мурашки. Тёмные волосы пахнут чем-то мятно-сладким с едва уловимым присутствием лекарственного душка — последствия пребывания в медпункте. Ткань блузки прилипла к взмокшей спине, но при этом девушку бьёт озноб, точно её лихорадит. Возможно, это оттого, что мы сидим на холодном полу, а на Норикаве, в отличие от меня, довольно короткая юбка вместо брюк...
Первогодка, подтверждая мои предположения, исподтишка пытается сесть удобнее. Задевает отбитое плечо, и я не сдерживаю стон, невольно отстраняясь и хватаясь за него здоровой рукой. Чёрт, как же больно!
— Миюки, твоё плечо!.. — ахает Норикава сквозь слёзы.
Я криво усмехаюсь, пытаясь не морщиться.
— Ты выглядишь такой худющей, а на деле весишь, наверное, целую тонну, — отшучиваюсь я.
Она заливается краской, а затем решительно поднимается на ноги. Вытирает остатки слёз и поджимает губы. На время неразрешимые проблемы забыты, и девушка одержима жаждой действия — это куда лучше, чем рыдать, жалея себя. В этом вся она.
— Идём на кухню, приложим лёд, — командует Норикава.
Не решаюсь с ней спорить, к тому же лёд — действительно хорошая идея. Я бы даже сказал, гениальная. Правда, перед этим нам приходится спуститься на первый этаж (Норикава постоянно оглядывается, боясь столкнуться со своей тётей), пройти в противоположное крыло и проникнуть в подсобные помещения столовой. Там меня усаживают на табуретку и не терпящим возражения тоном требуют снять рубашку.
— О, Норикава, тебе не терпится меня раздеть? — дразню я первогодку, но та огрызается:
— Я не в настроении обмениваться колкостями. Снимай давай.
Печально вздыхаю — всё-таки слишком рано я решил, что прощён и реабилитирован. Пытаюсь расстегнуть пуговицы, но одной рукой получается медленно и неуклюже. Норикава с минуту наблюдает за моими потугами, потом берётся за дело сама. Умом понимая, что она всего лишь хочет осмотреть плечо, я начинаю краснеть против воли — приходится отвести взгляд и сделать вид, что вон та коллекция сковородок жуть какая интересная! Но даже не видя, я чувствую, как быстро и ловко девичьи пальцы расправляются с пуговицами, а за чужими прикосновениями по коже тянется полыхающий след.
Когда Норикава стягивает с меня рубашку, я шумно сглатываю, стараясь прогнать пошлые мысли. Нет, я не извращенец, но ситуация более чем располагает. Как же сложно быть старшеклассником!
Кошусь на девушку и удивлённо замечаю, что она без капли смущения сосредоточенно осматривает плечо.
— Слушай, ты что, вообще без комплексов? — не выдерживаю я.
Норикава непонимающе выгибает бровь, одновременно принимаясь ощупывать кожу на месте удара. Её холодные пальцы отзываются внутри непроизвольной дрожью, но не могу не отметить, что касания девушки очень осторожные и аккуратные, почти нежные.
— Блин, ты только что раздела своего сэмпая и сейчас без стыда лапаешь его обнажённое плечо! — восклицаю я, отгоняя непрошенные неприличные мысли.
Первогодка убирает руки и скрещивает их на груди. Пиджака на ней нет, только блузка, а потому это движение выглядит очень... Ох чёрт.
— Миюки, ты забыл, что я больше пяти лет переодевалась в мужских раздевалках? Неужели ты думаешь, что такой мелочью меня можно смутить?
Я досадливо отворачиваюсь. И правда, что-то я запамятовал, что на обнажённых парней Норикава налюбовалась на всю оставшуюся жизнь. Но почему же тогда я так смущаюсь? Уж мне-то точно нечего краснеть — подумаешь, сижу без рубашки перед первогодкой, которой плевать на моё тело...
— Но ведь лапать ты точно никого не лапала, — бурчу я.
Норикава звонко смеётся, заставляя меня покраснеть ещё сильнее.
— Сэмпай, чего ты добиваешься? — весело интересуется она, отсмеявшись.
— Нормальной девчачьей реакции я добиваюсь, — огрызаюсь я и поворачиваюсь к ней лицом. — Ты должна миленько смущаться, постоянно лепетать извинения, прятать глаза и исподтишка любоваться моим красивым телом, а не ржать!
— Ну уж прости, что я совершенно не миленькая, — хмыкает Норикава. — Да и не в том я настроении, чтобы смущаться при виде голого сэмпая.
Она как-то сразу сникает, вспомнив, видимо, о матери. Опускается на соседний табурет и меланхолично складывает лёд из контейнера в пакет, готовя компресс. Я наблюдаю за её медленными вымученными движениями, и жалею, что вообще затеял этот разговор — до этого она хотя бы была сосредоточена на оказании первой помощи и потому не вспоминала о неприятном.
Я протягиваю здоровую руку и ловлю её посиневшие от холода пальцы.
— Норикава... Я знаю, что тебе не нужны мои извинения, да и поздновато спустя столько времени, но... — я сжимаю её ладошку сильнее и скороговоркой выпаливаю: — Прости меня за то, что я тогда после финала наговорил тебе гадостей. Поступил как порядочная свинья, вывалив злость из-за поражения на тебя. Ещё и специально бил именно в самые больные места, зная, как тебя это заденет. А ведь ты ни в чём не была виновата, да ещё и придумала ту вечеринку...
Дыхание сбивается, я то и дело сбиваюсь, путаю слова, торопясь произнести всё до того, как она меня прервёт, но Норикава молча дослушивает до конца, не сводя с меня зелёных глаз.
— Ну, ты же у нас эгоистичный придурок, помешанный на бейсболе, — наконец, вздыхает она, опуская взгляд на наши переплетенные пальцы. — Считаешь, что всё в жизни вертится вокруг бейсбола, а на чувства остальных тебе плевать, если только это не приведёт команду к победе. Поэтому странно было ждать от тебя чего-то другого.
Это звучит обидно, но я прикусываю язык, чтобы не парировать выпад. Норикава несколько секунд ждёт ответной шпильки, но, не дождавшись, слабо улыбается:
— Не будешь доказывать обратное?
— Ну, что я эгоист, помешанный на бейсболе, знают, кажется, все, кому не лень, — нехотя признаю я. — Это поражение было таким глупым, что я точно на ком-нибудь сорвался бы.
— Вот только почему порция дерьма досталась именно мне? — спрашивает Норикава.
Она освобождает пальцы из моей руки и снова запускает их в лёд, который уже начал таять. Я не знаю, что ответить, ведь по факту никаких причин срываться именно на Норикаве не было.
— Ты просто пришла не вовремя, — произношу я, хоть и понимаю, насколько банально это звучит.
— Зато ты всегда появляешься в нужное время, — хмыкает в ответ первогодка и завязывает наполненный льдом пакет. — Это так бесит.
Она встаёт и укладывает компресс на моё плечо. Пакет норовит соскользнуть, и мы одновременно хватаем его, возвращая на место. От случайного соприкосновения пальцев меня точно бьёт током, а щёки снова начинают гореть. Да чтоб провалиться этим гормонам!
— Держи пакет, иначе опять упадёт, — тихо командует Норикава, отводя взгляд. — А я пойду пока предупрежу тренера, иначе тебе достанется за прогул.
Я киваю, и девушка уходит, оставляя меня наедине с водоворотом противоречивых мыслей. Даже если ушиба нет, пару дней придётся поберечь плечо. Хорошо, что в ближайшее время матчей нет, иначе это была бы катастрофа. Но зато я наконец-то извинился перед Норикавой. Конечно, она меня ещё не простила, но хотя бы выслушала, а это уже прогресс.
Единственное, что меня тревожит, это ситуация с Момоко-сан. Сейчас Норикава отвлеклась от известия о скорой смерти матери, но вряд ли надолго. Как я могу помочь? Чем поддержать? Что сказать, чтобы хоть немного облегчить боль от потери любимого человека? Свою мать я потерял слишком рано и потому почти не помню, каково это, да и никогда я не был великим утешителем. Да уж, непросто быть эгоистом в этом жестоком мире...
Дверь в кухню открывается, и внутрь проскальзывает Норикава, отрывая меня от размышлений.
— Всё, я предупредила Катаоку-сана, — сообщает она. — Сказала, что упала на тебя с лестницы из-за головокружения, поэтому ты ни в чём не виноват, так что ругать тебя не должны.
Я вздыхаю и откидываюсь назад, опираясь спиной на стол. Сомневаюсь, что тренер поверил, но всё равно натягиваю улыбку:
— Спасибо, Норикава.
Несколько минут мы молчим. Я чувствую её пристальный взгляд, от которого трудно дышать, но молчу, то ли наслаждаясь этим, то ли наказывая себя. Отвлекаюсь, и потому пакет снова сползает. Норикава подходит и поправляет его, но не спешит убрать руку с моего плеча.
— Миюки... — тихо зовёт она, и я перевожу на неё глаза.
Она смущена. Склонив голову, девушка пытается скрыть румянец, но я сижу, глядя на неё снизу вверх, и потому всё равно вижу её лицо. Норикава закусывает губу и кидает на меня нерешительные взгляды из-под ресниц, словно собирается сказать что-то в высшей степени неприличное. Это контрольный в голову для моего и без того взбудораженного тела, и я тихонько начинаю проклинать себя за то, что вообще рискнул посмотреть на неё. Видеть её смущённой очень тяжело.
— Спасибо, что снова появился так вовремя, — наконец, шепчет Норикава. Её пальцы нервно подрагивают, и каждое движение пронзает кожу электрическим зарядом. — Если бы не ты, я, наверное, уже свихнулась бы или наложила на себя руки от мыслей о маме.
Я пытаюсь придумать, что ответить на такое признание. В голове, как назло, пусто, но я кое-как выдавливаю:
— Глупости. Если не я, то тебе помог бы кто-нибудь другой. У тебя ведь сейчас полно друзей.
— Я вряд ли смогла бы кому-нибудь рассказать про маму, — качает головой Норикава. — Разве что Тамико-чан, но она уже ушла домой...
— Ты могла ей позвонить, — спорю я, хотя не понимаю, зачем.
Девушка вздрагивает и стыдливо сжимается.
— Я запустила телефоном в тётю, и он теперь разбитый валяется в медпункте, — признаётся она.
Я невольно смеюсь, представив себе эту картину. Любит же Норикава швыряться подручными предметами, небось и рамку точно так же в тётю запульнула.
Накрываю её пальцы своей ладонью. От прохладной девичьей руки на плече пульсирует горящее пятно, медленно разрастающееся куда-то вниз, под рёбра, к животу, и даже целый пакет льда не может перекрыть это ощущение.
— Переубедить отца уже не получится? — спрашиваю я.
Норикава качает головой.
— Они уже подписали бумаги. Я даже не знала об этом — меня просто поставили в известность, что в понедельник всё закончится, — она снова шмыгает носом и жмурится. — Слишком поздно.
Норикава сгибается под тяжестью своего горя и упирается лбом в мою руку, всё ещё сжимающую пальцы девушки. По тыльной стороне ладони катятся её слёзы, но в этот раз она плачет беззвучно, лишь изредка позволяя себе сдавленный всхлип. Пакет съезжает с плеча и падает на пол с громким плюхом — лёд давно растаял. Да и неудобно было удерживать его и успокаивать Норикаву, так что пусть лежит.
Чуть морщась от боли, я поднимаю левую руку и осторожно провожу по волосам скрючившейся девушки. Надо бы сказать что-то утешающее, но я не могу придумать, что вообще в такой ситуации может звучать ободряюще, поэтому просто молчу, давая Норикаве возможность выплакаться. Зная её характер, сомневаюсь, что она так уж часто себе это позволяет, да ещё при свидетелях.
— Я приду на отпевание, — обещаю я, когда Норикава, взяв себя в руки, отходит к раковине умыться. — Момоко-сан много сделала для меня в детстве, так что я хочу с ней проститься, да и тебе понадобится поддержка.
— Спасибо, — шепчет она.
Больше мы не говорим на эту тему. Норикава молча избавляется от пакета с водой, а я кое-как натягиваю и застёгиваю рубашку. Затем она фиксирует моё плечо с помощью кухонного полотенца и, посоветовав перед сном ещё раз поставить холодный компресс, уходит домой. Я же иду на поле, получаю-таки выговор от тренера и тонну издёвок от команды, но меня это мало трогает.
Переодеваюсь в форму и до конца тренировки просто бегаю вокруг стадиона, стараясь не тревожить больную руку. В голове звеняще пусто, но сегодня я этому рад. Не хочу ни о чём думать. Мне достаточно того, что над ключицей всё ещё горит место, где лежали пальцы Норикавы.
— Ты сегодня какой-то странный, — замечает Курамоти во время ужина, когда я, не реагируя на его подколки, молча расправляюсь со своей порцией.
Я лишь загадочно улыбаюсь, чем вызываю у шорт-стопа приступ гнева, который он из-за моей травмы вымещает на Савамуре. Под шумок я ретируюсь, потому что объяснять своё поведение не хочу. По пути в комнату заворачиваю на кухню, чтобы прихватить льда на компресс. Все действия выполняются на автомате, без подключения мозгов, в которых по-прежнему пусто и тихо. Кавардак, царивший там, наверное, ещё с финала летнего турнира, наконец-то сменился абсолютной пустотой, которой мне так не хватало.
Сон приходит на удивление быстро. Чувство вины исчезло, и теперь ничто не мучает меня по ночам, мешая закрывать глаза в страхе снова очутиться там, в буллпене.
«Спасибо, Миюки», — разносится по комнате тихий шёпот, и я засыпаю, улыбаясь неведомо чему.