Миюки Кадзуя
Позади летний лагерь и экзамены. Июнь подходит к концу, а значит, до начала летнего турнира остаются считанные недели. Команда понемногу начинает приходить в себя после травмы Тамбы-сана, Фуруя и Савамура под руководством Криса-сэмпая нарабатывают необходимую базу, и наши перспективы мне кажутся вполне радужными. Можно немного расслабиться, потому что нервное напряжение последнего месяца сказывается на тренировках.
Выхожу из буллпена и вижу катящиеся по полю мячи. Оборачиваюсь, чтобы узнать, кто их раскидал, и холодею, наткнувшись на скрючившуюся рядом с перевёрнутой корзиной Норикаву. Она сидит на земле, неестественно вывернув ноги, а на бледном лице застыл ужас. Рядом стоит Такако-сэнсей и, не замечая состояния первогодки, отчитывает её за неуклюжесть.
Я направляюсь к ним, одолеваемый плохими предчувствиями. Игнорируя Такако, сажусь рядом с Норикавой и трогаю её за локоть.
— Ты в порядке? — спрашиваю тихо, стараясь не выдавать волнения.
Запоздало вспоминаю, что меня сейчас могут послать к чёрту. После встречи с Мэем прошло больше недели, а Норикава всё ещё дуется, демонстративно игнорируя моё существование. Поначалу это казалось забавным, но вскоре начало раздражать, вот только как закончить этот детский сад, я так и не придумал.
— Я не чувствую ног, — еле слышно шепчет Норикава, переводя на меня застывший взгляд.
Это плохо. Это очень плохо. Она ответила на мой вопрос, не выругавшись, не обозвав меня придурком и не послав. Учитывая характер Норикавы, можно смело готовиться к концу света.
— Такако-сэмпай, пожалуйста, помолчите, — прерываю я, лихорадочно соображая, что делать.
Старший менеджер смотрит на меня с недовольством, но слушается. Объяснять что-либо нет времени, поэтому я просто поворачиваюсь к Норикаве спиной и командую:
— Цепляйся.
Ледяные пальцы касаются кожи. На улице жара, и оттого контраст температур ещё заметнее. Норикава отчаянно обхватывает меня за шею и пытается подтянуться. Такако, наконец, понимает, что случилось что-то серьёзное, и помогает первогодке забраться мне на спину. Я перехватываю её ноги под коленями — они такие же ледяные, как руки, — и встаю.
— Бегите вперед, скажите Миякаве-сэнсей, чтобы она вызывала скорую, — я киваю в сторону медпункта. — У Норикавы что-то с ногами.
Такако-сэмпай охает, прикрывая рот ладошкой, и мне приходится прикрикнуть на неё, чтобы вывести из ступора. Девушка убегает, я иду следом, невольно удивляясь тому, какая же Норикава лёгкая и хрупкая. Даже моя спортивная сумка тяжелее будет. Хотя по ней видно, что худощавая, тем более, уже три года без физической нагрузки...
По дороге ко мне то и дело пристают с вопросами, но я только качаю головой. Потом, всё потом. Вопросы могут подождать, а Норикава — нет. Её отрывистое дыхание щекочет шею, пальцы, комкающие мою футболку, дрожат, а ноги безвольно мотаются. Мне страшно, но я не показываю этого. Самой Норикаве наверняка ещё страшнее, а потому нужно сохранять спокойствие и не позволять ей паниковать.
— Не волнуйся, всё будет хорошо, — оптимистично заявляю я, чтобы хоть немного её приободрить. — Сейчас Миякава-сэнсей втыкнёт в тебя несколько своих любимых иголок, и ты снова будешь на ногах...
— Лгун, — шепчет Норикава, и на мою шею падает пара холодных капель.
— Ты там плачешь, что ли? — пытаюсь пошутить я, но яростное шмыганье носом сводит мои старания на нет. — Радовалась бы, что я тебя на закорках таскаю.
Она не отвечает, лишь сильнее сжимает пальцы. Я поднимаюсь по ступенькам и прохожу в заботливо распахнутую Коминато-младшим дверь. Команда остаётся на крыльце, на лицах растерянность, а в глазах — беспомощность. Я и сам чувствую себя так же.
— Сюда, — резко бросает Миякава-сэнсей, когда мы вваливаемся в медпункт.
Я ссаживаю Норикаву на кровать, и меня тут же оттесняют в угол, не прогоняя, но поглядывая с раздражением. Миякава-сэнсей снимает с племянницы кроссовки и укладывает её, затем начинает массировать ноги и задавать бесчисленные вопросы. Что случилось, чем она занималась, что почувствовала, что чувствует сейчас, где болит, не кружится ли голова и не тошнит ли... Норикава отвечает односложно, с деланным безразличием, и лишь белые пальцы, впившиеся в простынь, выдают её напряжение.
— Ну что за ребёнок, — причитает Миякава-сэнсей. — Как бы до операции не дошло...
Она оставляет ноги Норикавы в покое и, накрыв их пледом, садится на стул. В кабинет заходят тренер и Рей-чан, и медсестра тут же вскакивает, чуть ли не накидываясь на них с кулаками.
— Это всё ваша вина! — кричит она. — Заставили девочку-калеку таскать эти свои ящики! Что, ваши парни сами с этим не справляются? Зачем вы вообще пошли у неё на поводу и назначили менеджером?
Тренер с непроницаемым лицом выслушивает все её нападки, затем сгибается в поклоне:
— Мне очень жаль, что Норикава-сан пострадала. Я готов взять на себя ответственность.
Рей-чан кланяется следом, но Миякаве-сэнсей этого мало.
— И что вы возьмёте? Уже поздно! Если девочка останется прикованной к инвалидной коляске, чем вы, Катаока-сан, сможете ей помочь? Оплатите операцию? Будете её нянькой?
— Это настолько серьёзно? — хмурится тренер.
— Только не говорите, что вы даже не поинтересовались у Хиро, почему девочке нельзя заниматься физкультурой! — ужасается Миякава-сэнсей. — Она чудом избежала паралича нижних конечностей, и любая нагрузка на позвоночник может оказаться фатальной! Мало нам смерти Момоко-сан, вы мне ещё племянницу решили угробить!
В следующий миг перед её лицом пролетает стакан и вдребезги разбивается о стену, засыпая комнату осколками. Все присутствующие поворачиваются к Норикаве, которая уже тянется за вазой, но из-за ног не может до неё достать.
— Мама жива! — с ненавистью шипит она. — Она очнётся, вот увидишь, тётя. Поэтому не смей говорить, что мама умерла.
Я подхожу и убираю вазу из-под её пальцев. Норикава посылает мне яростный взгляд, но я спокойно выдерживаю его.
— Перестань, разве тебе не нужно подумать о себе? — я говорю резко, и она вздрагивает, как от пощёчин. — У тебя отказали ноги, а ты швыряешься стаканами, нагружая спину. Что за детский сад? Хочешь совсем лишиться возможности ходить? Твою мать это не вернёт.
Это её отрезвляет. Нижняя губа Норикавы предательски дрожит, и она с силой закусывает её. Такако-сэмпай бледной тенью возвращается из подсобки с веником и начинаешь сметать осколки. Миякава-сэнсей молча обрабатывает порезы на лице — осколки оставили на её щеке несколько царапин. Тренер и Рей-чан о чём-то тихо переговариваются, а я присаживаюсь на кровать рядом с Норикавой и кладу руку на её холодную ладонь. Она, кажется, даже не замечает этого, потому что не пытается выдернуть пальцы. Просто сверлит пустым взглядом стену и дрожит.
Через десять минут в кабинет врывается отец Норикавы. Он постарел — конечно, за десять лет кто угодно постареет, но в этом случае видно, что дело не только во времени. Горе, свалившееся на его семью, подкосило мужчину, и сейчас он выглядит не на положенные сорок лет, а далеко за пятьдесят. Седые волосы, глубокие мешки под глазами, морщины, и только взгляд по-прежнему ясный и спокойный.
Миякава-сэнсей снова заводит шарманку про то, что все мы, ироды, гробим несчастную девочку, нагружая её непосильной работой. Норикава-сан отмахивается от сестры и присаживается на стул рядом с кроватью.
— Не удержалась? — тихо спрашивает он, и девушка, закрыв глаза, медленно кивает.
Мужчина вздыхает, но не ругается. Затем встаёт и подходит к тренеру с Рей-чан.
— Катаока-сан и Такашима-сан? — вежливо интересуется он. Дождавшись утвердительных кивков, он кланяется: — Меня зовут Норикава Хиро, Акира — моя дочь. Спасибо, что заботились о ней и позволили ей быть частью команды, для неё это очень важно.
Миякава-сэнсей задыхается от возмущения, но не решается вставить своё веское слово в разговор брата.
— Простите, что не уследили за ней, — кланяется в ответ тренер, но Норикава-сан качает головой:
— Не вините себя. Уверен, вы не заставляли Акиру выполнять тяжёлую работу. Эта дурочка сама виновата, — он снова вздыхает. — Акира очень любит бейсбол, и я должен был догадаться, что ей не хватит силы воли просто наблюдать.
— Я всего лишь бросала мяч в сетку, — подаёт голос Норикава. — Вечерами три подхода по десять бросков. Думала, ничего страшного не случится. Биту не трогала, честно.
Она всхлипывает и закрывает лицо руками. Мы с Такако-сэмпай тактично отводим взгляды, Миякава-сэнсей снова бормочет что-то нелицеприятное о помешанных спортсменах, но так тихо, что слов почти не разобрать.
— Зачем же ты тогда вызвалась помогать с инвентарём, если знаешь, что нагрузки тебе противопоказаны? — восклицает Рей-чан. — Я ведь переспрашивала, точно ли тебе можно носить тяжести, и ты сказала, что всё в порядке.
— А это уже моя вина, — вмешивается Норикава-сан. — Акира уговорила меня и Киёко не распространяться об её диагнозе, и мы пошли ей навстречу. Понадеялись на её сознательность, думали, что она не хочет лишний раз расстраиваться из-за преувеличенной опеки учителей.
Он замолкает, и в кабинете повисает неловкая тишина, нарушаемая лишь всхлипами Норикавы. Такако-сэнсей извиняется и уходит, я следую её примеру. Ситуация неприятная, и я совсем не горю желанием и дальше быть её свидетелем.
На вопросы переполошённых товарищей отвечаю односложно и уклончиво.
«Норикава-сан перенапрягла спину, поэтому у неё проблемы с ногами. Подробностей не знаю, думаю, она сама всё расскажет, когда вернётся из больницы».
Такако-сэмпай отвечает в том же духе, хоть мы и не сговаривались. После травмы Тамбы-сана команда очень болезненно воспринимает даже такие уклончивые ответы. Только-только вернувшийся настрой снова пропадает в бездне уныния, но я не могу их винить. Неизвестность порой хуже неутешительной правды.
Вскоре приезжает скорая и увозит Норикаву в больницу. Тренер возвращается и, столь же скупой на подробности, возобновляет тренировку. Рей-чан, похоже, уехала с Норикавой, потому что до конца дня мы её не видим.
Сосредоточиться на тренировке тяжело, но до турнира остаётся совсем немного времени, а потому я заставляю себя забыть обо всём лишнем. Едва ли Норикаву обрадует, если мы проиграем в первом же матче.