Норикава Акира
Пытаюсь сосредоточиться. Настроение ни к чёрту, в классе шумно, ноги мёрзнут, спина болит после иголок. Порой мне кажется, что тёте Киёко просто нравится надо мной издеваться — иначе зачем ещё ей дважды в неделю пытать меня этой своей «акупунктурой»?
— Это же Миюки-сэмпай из бейсбольного клуба! — ахает Марико, и её возглас тут же подхватывают остальные девчонки.
С большим трудом сохраняю невозмутимость, хотя ругательства царапают нёбо. Что этому придурку здесь надо? Пожалуйста, господи, или кто там за это отвечает, пусть окажется, что он пришёл ради своих милых кохаев из бейсбольной команды, потому что лично я видеть его ухмыляющуюся рожу не могу и не хочу.
Продолжаю сверлить учебник невидящим взглядом, совершенно не вникая в суть прочитанного. Кожей ощущаю атмосферу любопытства и волнения, окутавшую кабинет. Столько суеты из-за одного-единственного сэмпая, подумать только.
Слышу его смех и приближающиеся шаги. Пальцы белеют, впиваясь в книгу, и я ничего не могу с собой поделать. Проходи мимо, пожалуйста, иди к Фуруе, а меня не трогай...
— Привет, Норикава-сан, — голос звучит совсем рядом.
Всё-таки судьба меня терпеть не может. Демонстративно вздыхаю и откладываю учебник. Здороваться или игнорировать?
— Пришёл с очередной претензией? — холодно спрашиваю я, выбрав третий вариант.
Смотрю прямо перед собой, но периферическое зрение ловит замершую рядом фигуру Миюки. Это нервирует, а учитывая нашу последнюю встречу, и вовсе сводит с ума.
В классе становится тихо. Всем любопытно, что происходит, и от пристального внимания я начинаю злиться. Только бы не сорваться на глазах у всех — до урока осталось несколько минут, и я едва ли успею успокоиться до прихода учителя.
— Нет, — Миюки пытается быть дружелюбным, хотя по тону чувствуется, что ему тоже не по себе. — Коминато-кун рассказал мне о твоей... ситуации.
Вздрагиваю из-за его запинки. Скорее всего, он хотел произнести слово «авария», но спохватился в последний момент. Жалеть меня вздумал? Сжимаю кулаки и стискиваю зубы. Злость раскалёнными колючками впивается в горло, и следующие мои слова звучат сипло:
— Дай угадаю: ты пришёл выразить своё сочувствие? — Я наконец решаюсь посмотреть на него. — Спасибо, обойдусь без твоей жалости.
Взгляд получается тяжёлым, исподлобья — тётя после такого начинает кричать, что я похожа на маньячку. Может, она права — когда меня жалеют, желание убивать становится невыносимым. Наверное, именно поэтому я распугала тех немногих, кто готов был общаться со мной после того, как обман раскрылся.
— Я не собираюсь тебя жалеть, — раздражённо бросает Миюки. — Я пришёл сюда не за этим.
Я скептически изгибаю бровь.
— Тогда зачем?
Он молчит. Его взгляд тоже тяжёлый — от него бросает в дрожь и подгибаются коленки. Хорошо, что я сижу, а то не смогла бы его выдержать. И лицо такое серьёзное, словно сейчас решается судьба мира. Я помню это выражение с детства: в такие моменты Миюки превращался в опасного противника, и мне приходилось прилагать максимум усилий, чтобы отбить его мяч или обыграть его как бэттера. Меня спасал только опыт ребёнка, впитавшего тягу к бейсболу с молоком матери, и каждый раз победа над стремительно улучшающим навыки сэмпаем давалась всё сложнее. Я знала, что у него есть талант; знала, что однажды он превзойдёт меня, и я ничего не смогу с этим поделать. Вот только порой счастье кроется именно в незнании.
— Я пришёл извиниться, — тихо, но отчётливо говорит Миюки, отвлекая меня от воспоминаний. — Я вёл себя как эгоистичная свинья. Прости меня, Норикава-сан.
Я закрываю глаза. Смотреть на него, такого серьёзного и искреннего, больно. За словами кроется куда больше, чем слышится остальным. Я привычно читаю между строк, выискивая двойные смыслы и придавая сказанному правильное значение.
«Я не должен был требовать от тебя признавать поражение, когда ты и без того сломлена невозможностью играть в бейсбол. Прости, что снова напомнил тебе о том, что ты никогда больше не выйдешь на поле», — я вижу это в глазах, движениях, интонациях, хотя слова говорят совсем другое.
Никогда больше... Ему знаком страх, что однажды придётся уйти, поэтому понимает, что я чувствую. И потому моя злость уходит, растворяется в жалости к себе. Я превращаюсь в растерянную маленькую девочку, у которой в день рождения отняли все игрушки и заперли в комнате. Мой старательно возводимый последние годы щит рушится, потому что невозможно злиться на того, кто тебя понимает.
— Принято, Миюки-сэмпай. Будем считать, что того разговора не было.
Равнодушный ответ даётся тяжело, но у меня получается избежать предательской дрожи в голосе. Я надеюсь, что этого достаточно, и теперь парень уйдёт, но он остаётся на месте.
— Дело ведь в травме, верно? — спрашивает Миюки, и по интонации я понимаю, что именно он имеет в виду — «Ты сдалась не потому, что ты девчонка?».
— А ты как думаешь? Сиськи у меня не настолько большие, чтобы меня это остановило.
Он кивает. Вот почему мне так нравилось с ним играть в детстве: Миюки не нужно объяснять, он сам всё понимает с полуслова. Грудь ни при чём — я бы притворялась парнем столько, сколько потребуется. Вот только теперь это ни к чему, мне уже никогда не подняться на горку.
— Значит, никаких шансов на восстановление?
— Кто знает...
Миюки мрачнеет — понял, что на самом деле значит мой ответ. Его не обмануть. Я не выдерживаю его пронзительный взгляд и отворачиваюсь. Подпираю руку щекой, изо всех сил пытаясь придать лицу скучающее выражение. Получается плохо, и я искренне радуюсь, что сижу около окна, в которое можно любоваться вместо того, чтобы фальшиво улыбаться собеседнику. Правое колено начинает дрожать. Под партой не видно, но я чувствую, как тело подводит меня, реагируя на эмоциональное напряжение. Тётя говорит, что это чистая психосоматика, но мне от этого не легче.
— Запишись в менеджеры, Норикава-сан. На поле, конечно, не выйдешь, но это лучше, чем врать, что ненавидишь бейсбол.
Рука сжимается в кулак, оставляя на щеке четыре горящие полоски от ногтей. Сердце начинает стучать так гулко, словно все остальные органы исчезли, и теперь под рёбрами гуляет эхо.
— Уходи, — выдавливаю я, и голос всё-таки подводит.
К сожалению, меня не покидает чувство, что проще уйти самой. Даже если Миюки каким-то чудом послушается и покинет кабинет, здесь останутся мои одноклассники, и от их жадного, липкого любопытства уже не спастись.
— И когда ты стала такой трусихой? — он говорит насмешливо, но я затылком чувствую, что взгляд его по-прежнему серьёзен.
Я не собираюсь оправдываться и раскрывать душу ни перед ним, ни перед одноклассниками. Слабость обрастает новой бронёй злости, и я нахожу в себе силы повернуться к Миюки лицом.
— Мне повторить? Я не хочу иметь с бейсболом ничего общего.
— Я договорюсь с Рей-чан, — он словно меня не слышит, продолжая нагло ухмыляться. — Тебе даже не понадобится готовить мне бенто и стирать мои носки. Будешь вести учёт физического состояния второго состава, например. Непыльная работёнка, даже ты с ней справишься.
Я люблю бейсбол. Настолько, что мне больно от одной только мысли, что я больше никогда не поднимусь на горку. Миюки помнит об этом — иначе бы не пришёл с извинениями. Но когда нет шансов, лучше ненавидеть, чем изнывать от осознания, что не сможешь ничего изменить.
Я хочу отказать. Но встречаюсь взглядом с Миюки и не могу выдавить одно короткое «Нет». Не смотри на меня так. Пожалуйста. Я знаю, что ты не шутишь. Договоришься, найдёшь мне пару обязанностей, с которыми справится кто угодно, и не упустишь случая лишний раз напомнить о своёй помощи. Ты пытаешься решить за меня, за руку притаскивая на бе йсбольное поле, как туда когда-то в детстве притащила тебя я.
— Ты всё-таки хочешь отомстить, — с моих губ срывается стон, и Миюки победно улыбается.
— Я рад, что ты согласилась, — смеётся он. — После уроков приходи на поле, я тебя представлю Рей-чан.
Парень покидает класс под шепотки одноклассниц. Я едва удерживаюсь от соблазна кинуть ему вдогонку что-нибудь тяжёлое. Стул, например.
Ругаю себя за слабохарактерность. Пленилась возможностью снова почувствовать себя частью команды. Безвольная, наивная, доверчивая дура!
Но я приду. Не смогу не прийти. И Миюки это знает. Чёрт бы побрал этого всезнающего засранца!