Миюки Кадзуя
Тренировка идёт своим чередом. Первогодки бегают вокруг поля, а мы с сэмпаями отрабатываем игру в поле. Пасы, пробежки, вывод противника в аут — слаженная командная работа, где каждый делает то, что должен. Тренер, скрестив руки, наблюдает за нами со стороны, и хотя он ничего не говорит, никто не упускает случая сделать замечание тому, кто допускает ошибки.
За забором толпятся девчонки. Отмечаю это краем глаза, ожидая своей очереди бежать к первой базе. Шушукаются, хихикают и строят глазки, словно действительно верят, что у нас есть время на них пялиться. По свистку стартую и, красуясь, заканчиваю пробежку скольжением.
— Позер! — презрительно фыркает Исашики-сэмпай, делая страшное лицо в ответ на восторженные визги девчонок.
Смеюсь в ответ, демонстративно будто бы не слыша выкрики «Миюки-кун!». Затем всё-таки поворачиваюсь и машу поклонницам рукой, вызывая новую волну восторга. Это злит не только Исашики — остальные сэмпаи тоже начинают злобно коситься на меня, доставляя мне ни с чем не сравнимое удовольствие.
Взгляд цепляется за одинокую фигуру, стоящую особняком. Её легко узнать: рубашку с длинными рукавами и юбку ниже колена в нашей школе носит только одна девчонка. Норикава Акира.
Отворачиваюсь — тренер обратил внимание на моё неподобающее поведение. Приходится извиняться и, получив выговор, в наказание присоединяться к новичкам, наматывающим круги вокруг стадиона. Когда пробегаю мимо забора, девчонки снова начинают шуметь, пытаясь привлечь мое внимание, и я уже жалею, что решил подразнить сэмпаев.
Норикава не кричит. Она стоит неподвижно, и когда я пробегаю мимо, даже не реагирует на меня. Её глаза прикованы к полю, и почему-то кажется, что она отдала бы всё на свете, чтобы бежать сейчас в числе первогодок.
Добегаю штрафной круг и под возмущенные крики Савамуры — вот же неугомонный! — иду в буллпен.
— Куда это ты направился? — останавливает меня голос тренера.
По его тону понимаю, что мои мучения еще не закончились. Вот дёрнул же чёрт помахать этим визжащим дурочкам! Тренер, не меняясь в лице, кивает в сторону машины для подачи мячей. Исашики-сэмпай довольно хохочет, предвкушая потеху, Курамоти не отстает, искренне желая мне промахнуться. Настоящие товарищи.
Плетусь к коробке с битами, вытягиваю первую попавшуюся и возвращаюсь на поле. Натягиваю перчатки и шлем, занимаю позицию. Тренер не спускает с меня глаз, желая убедиться, что я в полной мере раскаялся в содеянном. Дзоно подносит мяч к машине, и я поудобнее перехватываю биту.
Глаза снова цепляют застывшую фигурку в длинной юбке. Память срабатывает рефлекторно: я вспоминаю себя десятилетней давности, точно так же застывшего с битой, а напротив вместо машины — самоуверенный мальчишка с горящими зелёными глазами и разбитыми коленками. Он дразнит меня, утверждая, что я никогда не попаду по его мячу, и я, разозлённый, требую его лучшую подачу. Мальчишка, ухмыляясь, поднимает ногу, замахивается и бросает. Раз, второй, третий, и я действительно ни разу не попадаю. Мы меняемся ролями, я сжимаю мяч, уверенный в своих силах, ведь я тайно тренировался за домом, так, чтобы малолетка из дома напротив не узнал. Кидаю, и первая же подача отбита. Мяч со звоном разбивает стекло, нас отводят к директору, вызывают родителей, отчитывают, но мне плохо только по одной причине: Акира-чан светится от счастья, довольный своим импровизированным хоум-раном. А я в который уже раз проигрываю, хотя всё свободное время тренируюсь во внутреннем дворе...
Непрошенные воспоминания застилают глаза, и я пропускаю первый мяч. Сэмпаи издевательски смеются, Курамоти доверительно сообщает Савамуре, что без раннеров я как бэттер бесполезен. Тренер, хмурясь, интересуется:
— По-твоему, это похоже на хиттинг, Миюки?
Я молчу. Оправдываться или объясняться слишком унизительно, а потому я просто крепче сжимаю биту и киваю Дзоно, что готов к следующей подаче. Он опускает мяч в отверстие, тот проходит между двумя разгоняющими валиками и вылетает мне навстречу со скоростью 150 километров в час. Машина подает по довольно простой траектории, и в этот раз я попадаю. Мяч со свистом пролетает над головой Дзоно, пересекает всё поле и врезается в забор ровно перед Норикавой.
Девчонки, стоявшие в радиусе нескольких метров от попадания, с визгом бросаются врассыпную, и только обладательница длинной юбки не двигается с места. Кажется, она даже глазом не моргнула, когда мяч ударился перед ней. Я пытаюсь разглядеть выражение её лица, но нас разделяет больше ста метров, а моё зрение слишком слабое для таких подвигов.
— Можешь же, когда хочешь, — удовлетворенно изрекает тренер.
Дзоно показывает мне большой палец, Курамоти кривится, признавая, что удар действительно вышел хорошим, Исашики-сэмпай рычит, и не понятно, хвалит он меня или злится.
Норикава резко отворачивается и, пользуясь тем, что перепуганные девчонки держатся от забора на расстоянии, беспрепятственно покидает стадион. Внутри зарождается волна злости. Детство давно закончилось, но ощущение, что меня превосходят во всём без возможности отыграться, по-прежнему душит. И та, кто в этом виновен, просто разворачивается и уходит!
Я отпрашиваюсь у тренера в туалет и бегу за Норикавой. Если я не могу победить Акиру-чан из своих воспоминаний на поле, то хочу хотя бы услышать признание, что за предыдущие годы я из бесполезного в бейсболе неудачника превратился в отличного игрока.
Догоняю её уже на главной аллее, ведущей к воротам. Она идёт медленно, подволакивая ноги, коса маятником раскачивается из стороны в стороны, сумка с глухим стуком бьётся о колено.
— Уже уходишь, Норикава-сан?
Она останавливается, но не поворачивается.
— Я опаздываю, — следует сухой ответ.
— Лгунья, — бросаю я.
Она вздрагивает, как от удара, и едва сдерживается, чтобы не повернуться. Я начинаю закипать оттого, что она не хочет смотреть мне в глаза. Ненавижу тех, кто не умеет признавать в лицо превосходство противника.
— Чего ты от меня хочешь? — тихо спрашивает она, и голос у неё едва заметно дрожит.
— Помнишь, в детстве ты всегда была лучше меня, — я говорю нарочито спокойно, растягивая слова. Внутри едва зарождающимся штормом колыхается злость. — И всегда заявляла, что мне тебя в жизни не перегнать. Я, знаешь ли, хочу реванша.
— Вот только я больше не играю в бейсбол, — замечает Норикава. — Так что прости, реванша не выйдет.
Я хмурю брови, пытаясь подобрать правильные слова:
— Это я уже понял. Но я не признаю своего поражения.
Я не боюсь поражений. Напротив, именно благодаря возможности проиграть бейсбол мне так нравится: всегда есть кто-то, кто сильнее тебя, а значит, есть, ради чего тренироваться дальше. Но зеленоглазый мальчишка в моей памяти, с лёгкостью превосходящий меня раз за разом, дразнящий меня за большие очки и невысокий рост и умудрявшийся при этом оставаться моим единственным другом, лишает меня возможности наслаждаться любимой игрой. Я ведь верил, что мы сможем стать отличным баттери: Акира-чан станет питчером, а я кэтчером, и вместе мы будем непобедимы...
Акира-чан переехал на первом году младшей школы, а потому мы играли в разных командах. Встречаться на поле нам больше не доводилось, и теперь уже не доведётся никогда.
— Хочешь услышать, что я признаю тебя победителем? — Норикава смеётся странным каркающим смехом, и со спины кажется, будто он принадлежит не ей, а кому-то другому. — Какой же ты мелочный, Миюки-кун.
Буря начинает разрастаться. Я злюсь из-за некстати вспомнившихся детских обид, из-за её издевательского тона, из-за своей собственной глупости и неспособности просто выкинуть прошлое из головы. И чем лучше осознаю бредовость ситуации, тем сильнее желаю услышать «Ты победил» и забыть об этом.
— Да, хочу, — натянуто ухмыляюсь я. — Ты ведь видела и пробежку, и мой удар, верно? По-твоему, я всё ещё бездарный слабак, которого зашибут мячом и не заметят? Мне кажется, нет. А потому я хочу, чтобы ты признала мой талант.
— Талант, значит, — произносит она так тихо, что я невольно подаюсь вперед:
— Что-что? Скажи-ка громче, я не расслышал...
Норикава резко оборачивается, и я застываю, шокированный увиденным. Её лицо залито слезами, причем веки настолько опухли, что без слов ясно: она плачет уже давно. Наверное, потому и ушла, чтобы никто не заметил.
— Что ж, если для тебя это так важно, то ты победил! — Норикава, с ненавистью глядя мне в глаза, срывается на крик. — Радуйся, Миюки Кадзуя, ты меня сделал! Надеюсь, ты теперь счастлив от осознания, что выиграл только потому, что мне не повезло... — она запинается, а затем через силу заканчивает: — родиться девчонкой! Какая мелочь, определившая победителя, правда? Шутка судьбы! Зато теперь ты можешь гордиться собой, гениальный кэтчер, мечта школьниц и надежда команды Сэйдо! Признаю, ты стал очень сильным игроком, и всё, что я говорила в детстве, полная чушь завистливой девчонки, которой никогда не светит попасть на Кошиен! А вот тебе вполне по силам привести туда команду, так что тренируйся усердно! Поздравляю с победой!
Норикава замолкает, тяжко дыша и даже не пытаясь сдерживать слёзы, которые льются без остановки. Она хмурит брови, на щеках горят красные пятна, а худые пальцы сжаты в кулаки, будто она едва сдерживается, чтобы меня не ударить.
Я не знаю, как на это реагировать. На моей памяти Акира-чан ни разу не плакал. Сбивая колени в кровавое месиво, теряя выбитые пропущенными мячами зубы, отхватывая подзатыльники от старших ребят и получая наказание за очередное разбитое стекло, он продолжал улыбаться, подбадривая меня, которому зачастую доставалось за компанию. И я совершенно забыл, что Акира-чан из моего детства — девчонка, худая, большеглазая, с резким голосом, но всё-таки девчонка.
— А теперь оставь меня в покое! Если ты ещё не понял, я ненавижу и тебя, и эту чёртову школу, и весь ваш бейсбол!
Норикава громко шмыгает носом и уходит своей фирменной неестественно-прямой походкой. Первый мой порыв — броситься следом, но я остаюсь на месте. Я знаю, как поддержать товарища по команде, рыдающего от горечи поражения, но как успокоить залитую слезами девчонку, понятия не имею. Я беспомощен.
Чувствую себя отвратительно. Я добился признания, но счастливее не стал. Более того, после слов Норикавы мне стало стыдно — настолько, что я едва ли смогу снова взглянуть ей в глаза. Какой же ты порой придурок, Миюки Кадзуя, стоили ли твои детские обиды чужих слёз?
Вернувшись на поле, получаю очередной выговор от тренера — оказывается, после разговора с Норикавой я простоял безмолвной статуей около получаса. Настроение на нуле, поэтому ни на поле, ни в буллпене от меня никакого толку, и даже Савамура достает меня меньше, чем обычно. Видимо, выгляжу я совсем плохо.
Нравится ли мне быть таким победителем? Нет, но, боюсь, едва ли мне теперь доведётся исправить ситуацию. Девчонке в Сэйдо не светит попасть в команду, даже если она разбирается в бейсболе как Крис-сэмпай, а играет на уровне про-лиги. Действительно, какая глупая шутка судьбы...