Глава четвертая. Рамки и запреты
Аня бежала, параллельно смывая косметику с лица. «Опять вырядилась, как шлюха!», «Чтоб больше ни грамма косметики я на твоем лице не видел!»– едкие фразы в голове отражались от стенок сознания и врезались снова.
Уже в автобусе Аня переодевалась. Люди вокруг странно на нее смотрели, но ей было плевать. Она натянула спортивные штаны и худи, предусмотрительно сняв все украшения. Косметики на ней уже не было. Ее сумка была вывернута, и вот она уже не яркая, а просто черная.
– На остановке, – сказала Аня, подходя к дверям и немного пошатываясь от ямистой дороги.
И вот она выпрыгивает из автобуса серой мышкой. Лишь каблуки выдают ее прошлый пафос, но через секунду и они были заменены на обычные кеды.
Отец Ани не был поддерживающим. Что уж скрывать – он до сих пор ненавидит профессию дочери, считая ее бесполезной. «Она тебя не научит жизни,» – говорил отец. – «Лучше б на заводе работала, там один раз палец отрубит – на всю жизнь запомнишь!»
Стук в дверь. На всякий случай. Поворот ключа в замочной скважине. И Аня вошла.
Знакомые духи, который она помнила с детства. Мерзкий, отвратительный запах табака ударил в нос. Аня скривилась лишь на секунду, а затем молча прошла вглубь квартиры и закрыла дверь.
– Явилась, – мужской голос послышался из кухни.
Аня не реагировала. Тихо шла, практически не слышно, однако путь ей все равно преградила плечистая фигура.
– Сколько раз можно тебе повторять. Ничего ты не добьешься! – слова резали, будто нож. – Что ты, думаешь, в камеру поплачешь, и тебя вся страна полюбит? Эге, нет. Вот поколение пошло! Собрать все книги бы да сжечь, чтобы на благо Родины трудились.
Аня стояла и выслушивала с холодным взглядом. Да, больно. Да, тяжело. Да, хочется плакать. Но она умеет держать себя в руках. Иногда лучше быть сильной, чтобы избежать последствий.
Аня приучила себя к этому еще с детства. Все ее поддерживали, кроме отца. Раньше Аня плакала, устраивала истерики. «Почему ты меня не хочешь слышать?!» – вопила она, но какой толк от этих слов?
Шли годы. Аня все также горела мечтою сыграть первую роль. Помимо отца на нее лилась волна ненависти в школе. И в какой-то момент Аня привыкла к этой боли.
«Она всегда будет. Ненависть. Но от того, как ты воспринимаешь ее, зависит твое психическое состояние,» – однажды сделала вывод девушка.
Поэтому и сейчас она стояла и с пустым и безэмоциональным взглядом смотрела на отца. А тот продолжал пуще прежнего. И всех актеров помянул дурным словом, и артистов, и... музыкантов.
– И эти еще развелись, в 15 лет они уже звезды! Песни поют, детей на несколько лет младше самих привлекают! А все зачем? Ладно девушки – всегда вам внимания не хватает, но парни! Куда... Вот поколение пошло! С гитаркой в переходах играют, всемирных артистов изображают!
Тут у Ани защита начала сдавать. Она снова «выстроила стену», но кирпичи начинали рассыпаться в песок.
– Может и не изображают. Может просто тоже мечтают, – сказала Аня медленно, делая акцент на каждом слове.
Она впервые перечила отцу. Впервые что-то ответила на его риторические вопросы и восклицания. Впервые, потому что было за кого заступиться.
– Так ты еще и певичкой стать хочешь? И таких же, как ты, защищать смеешь? Да я тебя в порошок сотру, если ты посмеешь...
– Хватит, – прервала его супруга. – С тебя довольно. Все сказал, что хотел? Тогда катись туда, где был все это время.
– И ты смеешь мне перечить?! Ну я тебя... – отец Ани хотел замахнуться и уже приготовил кулак, но дочь быстро ударила его часами, стоявшими в коридоре.
– Ах ты тварь мелкая, еще и отца родного бить смеешь!
– Ты мне не отец. Убирайся. Вон. – в голосе Ани была сталь. Самая настоящая. Льдом в ее глазах можно было убить несколько сотен людей за раз. Такой ненависти к отцу она никогда не испытывала. Прожигая его взглядом, Аня указала на дверь. Тот скрылся, потирая ушибленное место и побежал по лестнице, не посмев даже закрыть дверь.
Аня еще несколько минут пристально смотрела на входную дверь и прислушивалась. Убедившись, что отец не вернется, она закрыла дверь на все замки и скатилась по ней спиной, зарывшись в свежей толстовке.
– Анюта, не плачь, он ушел, – поддерживала ее мама. – Ну, иди сюда. Ты смелая, знаешь это? – Аня слегка кивнула головой.
– Он... Он снова... Бьет по самому больному. Всегда бил. – Аня зарыдала еще сильнее.
– Чшш, – успокаивала ее мама, поглаживая по спине. – Ты сильная. Храбрая. Прости, что не вступилась за тебя раньше.
– Прости, что не убила его еще с порога.
И Аня вновь захлебнулась слезами.
***
Истерика уже отошла на задний план. Аня безэмоционально смотрела в стену. Взгляд пустой. Звонок. Второй. От Вани. Вновь тишина. Обессиленная слезами Аня завалилась на бок и провалилась в сон.
***
Ваня переживал. Очень. У него было ощущение, что что-то не так. Аня не отвечала на его звонки. Может номер у нее и не записан, но все-таки беспокойное чувство не уходило.
Ваня не знал, что делать. Десятый раз звонил, пятнадцатый – все без толку. Обезумевший от отчаяния, он выбежал на улицу. В одной футболке и джинсах – плевать, что холодно. Плевать, что через месяц-полтора уже зима. Он бежал и знал, нет, чувствовал – он нужен ей. Сейчас.
И пусть люди думают, что хотят. Кто-то улыбается, кто-то осуждает, кто-то даже кричит что-то вслед. Но Ваня не слышал. Он летел на крыльях какого-то нового и неизведанного чувства.
Знакомый дом. Подъезд. Квартира. Глубокий вдох. Выдох. Рука замерла над кнопкой звонка.
«Это может многое изменить,» – пронеслось в голове у парня. Но именно этого он и хотел.
В квартире семьи Пересильд раздался пронзительный звук. Кто-то позвонил в дверь.