6 Глава.
На уровне подсознания я всегда знала, что погибну от собственного упрямства и неумения прислушиваться к чужим советам.
На второй день нашей поездки к морю, когда съестные припасы были уже на исходе, а голова у всех раскалывалась из-за выпитого накануне пива (я в этом плане была относительно в бодром расположении тела и духа, потому что пила раза в два меньше остальных), все мы только и делали, что валялись под солнцем, не в силах заниматься чем-то более активным. Убаюканные шумом приливающих и отливающих волн, мы вяло переговаривались и шутили насчёт вчерашнего, припоминая глупости друг друга, а собираться домой стали только ближе к вечеру, когда я решила напоследок искупаться. В конечном счёте, получилось так, что в машину я забралась уже самой последней, и мне пришлось занять «любезно» оставленное место у окна. И, хотя это место было самым неудобным, горевала я по этому поводу недолго, ведь в машине было довольно душно, а в открытое окно приятно дул освежающий ветер. Когда мы выехали на нагретую солнцем трассу, остальные осознали свою ошибку: изнывая от жары и духоты, они бросали завистливые взгляды в мою сторону.
И только Марк, как всегда, выделялся из общей толпы:
― Давай поменяемся местами. У тебя волосы мокрые, точно же простынешь! ― постоянно повторял он, с тревогой посматривая на меня. Он сидел рядом со мной, поэтому и ему перепадало немного ветерка, поэтому в корыстности его предложения я сомневалась.
― Волосы уже почти высохли, ― отвечала я, даже не думая отодвигаясь от открытого окна. ― Тем более, на улице жара в тридцать градусов!
― А для тебя и сорок градусов не преграда. Тебе, чтобы заболеть, малейшего дуновения хватает, сама же знаешь, ― недовольно возражал Туан. Я, конечно, понимала, что он прав, и его забота была мне более чем приятна, но то самое природное упрямство на все голоса говорило во мне, не позволяя уступить. Что ещё тут скажешь? Дура.
Потому что, проснувшись сегодня, а то есть на следующий день после возвращения домой, я чувствовала, что умираю. Всё тело ужасно ломило, меня лихорадило, бросая то в жар, то в холод, а голова как будто кипятилась в самом горячем чане в аду. В общем, как и предсказывал Марк, я заболела. Как назло, дома не оказалось ни жаропонижающего, ни простого обезболивающего, ни даже обычных леденцов против боли в горле. До ближайшей аптеки нужно было шагать минуть двадцать, да и то в здоровом состоянии, а я не могла даже со своей кровати подняться, не то что куда-то шагать. Позвонить мне было некому, кроме того же Туана, вот только у него с самого утра была тренировка, а отвлекать его от столь важного дела я не имела права. Положение моё было крайне удручающим.
Каждая моя болезнь случалась, как говорится, «редко, но метко»: не сказать, что у меня был слабый иммунитет, или что-то такое, но заболевала я всегда от какой-нибудь мелочи вроде мороженого или, как теперь, поездки у открытого окна. Это каждый раз случалось в очень непредсказуемом порядке, и каждый раз кризисные дни заболевания протекали в тяжелейшей форме с температурой под тридцать девять градусов. При этом меня жутко ломало, так что казалось, будто кости перемалывают в мелкую крошку. Зато, стоило переждать день или два, как я становилась абсолютно здоровой... до очередного мороженого или холодного дождя.
Вот и теперь, с головой укутавшись в утеплённое одеяло, я уговаривала себя потерпеть до обеда, до тех пор, пока не закончится тренировка у Марка. Конечно, мне придётся выслушать целую тираду с моралью «я-же-тебе-говорил» и непременно пообещать больше не упрямиться, но в конечном счёте я всё равно получу свою порцию лекарств и заботы. Каждый раз происходит одно и то же, но ещё ни один раз меня так ничему и не научил. Я, с неким, признаться, сожалением, понимала, что Марк не вечно будет исполнять роль моей мамочки; когда-нибудь у него появится своя семья, и у него не будет времени, чтобы возиться со мной, когда я заболею. Но такого не предвиделось в перспективе на ближайшие лет десять, поэтому пока я могла спокойно болеть, не опасаясь умереть в одиночестве.
К несчастью, «спокойно» я болела только на словах; на деле же я каждые десять минут проверяла часы на экране телефона, дожидаясь заветного часа, когда я смогу позвонить дражайшему другу и запросить у него экстренной помощи. Словно издеваясь надо мной, воображаемая электронная стрелка двигалась мучительно медленно, и я подумывала, что не до живу до послеобеденного времени. То и дело я проваливалась в глубокий, но не продолжительный сон, и с каждым очередным пробуждением казалось, что мне становится только хуже. Наконец-то, телефонный циферблат показал мне долгожданное «13:08», и я, не медля больше ни минуты, набрала хорошо известный номер.
― Слушаю тебя, Мия, ― услышав голос Марка, я почувствовала колоссальное облегчение, словно мне уже протягивали таблетки жаропонижающего.
― Привет, ты сейчас где? ― стараясь, чтобы мой голос звучал как можно здоровее, я предварительно прокашлялась, но эффект был почти нулевым, что сразу же отметил Туан.
― Что у тебя с голосом?
― Ничего, у меня динамик на телефоне барахлит, ― зачем-то солгала я, чувствуя, что скоро я смогу только хрипеть, ибо горло ужасно болело. ― Так где ты?
― Дома пока. Тренировку с утра перенесли на четыре часа днём, так что я освобожусь только после семи. А что? Что-то случилось? ― тут же забеспокоился Марк, а я от накатившего отчаянья даже прослезилась: до вечера я точно не до живу, а сейчас он уже не успеет приехать. В висках запульсировала утроенной силы боль. Пришлось собрать в кулак последние силы и равнодушно ответить:
― Да так, я думала, ты свободен уже, заглянешь ко мне, а то мне скучно до смерти. Ну ладно, вечером хоть заезжай, ― я быстро попрощалась и скинула звонок.
Отложив телефон в сторону, прохрипев «Я умру молодой и красивой» и обречённо вздохнув, я вновь укуталась в одеяло с головой и постаралась забыться сном, потому что в бодрствующем состоянии находиться было просто невероятно сложно. Вскоре веки, налитые горячим свинцом, закрылись, и я провалилась в очередной глубокий, лихорадочный сон без сновидений.
Разбудил меня настойчивый звонок в дверь. Еле-еле разлепив глаза, я, первым делом, потянулась к телефону: 18 пропущенных в уведомлениях и полвосьмого на часах. Все звонки были от Марка, и я предположила, что именно он пытался теперь сломать мой дверной звонок. Я попыталась подняться с кровати, но попытка провалилась; попробовала крикнуть, чтобы Туан открывал дверь своим ключом, который имелся у него на всякий случай, ― голос совсем пропал. Понимая, что ситуация настолько дурацкая, что дальше некуда, я, тем не менее, ничего не могла изменить, поэтому приходилось просто лежать и ждать, пока Марк сам догадается открыть дверь. Не прошло и несколько минут, как трезвон прекратился, а дверной замок щёлкнул.
― Эй, ты дома? ― раздался взволнованный голос друга из коридора, на что я невнятно прохрипела что-то, надеясь, что он услышал мои опознавательные знаки. Когда Марк появился в комнате, первое, на что я обратила внимание ― бумажный пакет с эмблемой ближайшей аптеки. Проследив за моим удивлённым взглядом, Туан усмехнулся: ― Думала обмануть меня? Я же говорил, что ты заболеешь, но ты ведь упрямая! И что за глупая отмазка с динамиком? Почему сразу не сказала, что простудилась?
― Ты же сам знаешь, что мне ужасно за себя стыдно, ― прошептала я, потому что на большее не хватало сил. ― А ещё мне обидно, что ты знаешь меня лучше меня самой. Тебе пора удочерить меня и следить за каждым моим шагом.
― А смысл? Ты же всё равно не слушаешь меня, ― улыбнулся Марк, и я прохрипела: «Да-да, ты же знаешь, как мне жаль, но спаси меня». ― Совсем плохо? ― поинтересовался он, на что я кивнула. Марк велел подождать и скрылся на кухне. Думаю, не стоит описывать мою радость по поводу появления друга. В этот момент я любила его больше всей жизни... Хотя так, наверное, всегда и было.
Через полчаса, когда лекарство было принято, а мне несколько полегчало, Туан отправился в душ, потому что, по его словам, он «сразу же после тренировки поторопился в аптеку». Я благословила Марка на его священные омовения и, засунув в рот очередной леденец от боли в горле, решила проверить давно не посещаемый Twitter. Приняв сидячее положение, я взяла в руки телефон. Лента пестрила разномастными по своему содержанию сообщениями от знакомых людей, но чаще других в ней проскальзывал Джексон, безостановочно пишущий о всякой ерунде и нередко прикрепляющий весёлые фотографии с самим собой и ЮРи. Со странным опустошением, скорее даже положительно окрашенным опустошением я просматривала эти фотографии. Мне казалось, что в прошлый раз я думала о Вандже в другой жизни: действительно, в последнее время все мои мысли были заняты лучшим другом и переживаниями, с ним связанными. На душевную тоску по невзаимной любви не хватало времени. Не сказать, что мне стало всё равно, ведь сердце всё ещё подрагивало, когда я смотрела на счастливую улыбку Джексона, но мне было... легче. Кто знает, может, через месяц или два я и смогу полностью оставить свои чувства.
Шум воды стих, и через несколько минут в комнату заглянул Марк, вытирающий волосы полотенцем.
― Тебе лучше поспать, ― посоветовал он. Я отложила телефон и, в очередной раз натянув одеяло до подбородка, вернулась в лежачее положение.
― Ладно, только мне холодно, ― пожаловалась я: меня и правда сильно знобило.
― И что ты предлагаешь сделать? ― удивлённо поинтересовался Марк.
― Не знаю, ― ответила я, чувствуя себя капризным ребёнком. Было стыдно перед Туаном, за то, что ему приходится так нянчиться со мной.
― Могу лечь с тобой, если тебе от этого станет легче.
― Ага, на улице больше тридцати градусов! Я не хочу, чтобы ты растаял, ты мне нужен в своём относительно твёрдом агрегатном состоянии, ― помотала я головой, хотя была вовсе не против. «Да всё нормально, я не буду укрываться», ― махнул рукой Марк и в самом деле улёгся рядом. ― Почему мне кажется, что в прошлой жизни ты был моей мамой?
― Потому что ты бессовестно пользуешься моей дружбой, ― улыбнулся Туан, поворачиваясь на бок и обнимая меня, позволяя тем самым уткнуться ему в грудь. Не знаю, почему, но стало действительно немного теплее и легче, поэтому я быстро уснула. Марк, утомлённый на тренировке, наверняка, не долго бодрствовал в одиночестве.
Проснулась я где-то посреди ночи от того, что мне стало жарко: очевидно, температура спала, но голова всё ещё была тяжёлой и болела. С трудом вытянув из-под Марка край одеяла, я откинула его в сторону и несколько минут пролежала на спине, глядя в потолок. За это время глаза привыкли к темноте комнаты, и я, повернувшись на бок, легко смогла рассмотреть лицо спящего Марка. Он выглядел очень умиротворённо и счастливо даже во сне. Мне вдруг захотелось его крепко-крепко обнять, именно пока он спит, что я, впрочем, и сделала.
Так странно было слышать и чувствовать его сердцебиение. Было удивительное чувство, будто у меня есть доступ к чему-то очень личному. Только у меня. Не знаю, что на меня так подействовало, что меня так поразило, что я, почти не дыша, прислушивалась к мерному ритму глухих ударов. Я всегда осознавала, что у меня есть только Марк, но сейчас я, в очень неожиданном порядке, поняла, что, по сути, у него тоже есть только я, что только мы есть друг у друга ― и это было чем-то большим, чем просто дружба. Именно с ним мне хотелось провести всю оставшуюся жизнь.
Это осознание было слишком необычным, непривычным, почти неуютным, но тихие, вымеренные удары давали понять: всё нормально.