Глава 21
На берегу небольшого озера, окутанного таинственной дымкой тумана, было особенно тихо, словно сама природа затаила дыхание в ожидании чего-то важного. Вода, словно зеркало, отражала серое, туманное небо, где сквозь пелену облаков едва пробивались слабые лучи солнца, словно даря надежду на светлый день. Я сидела у самой кромки воды, держа в руках небольшую плетёную корзинку, словно хранящую какой-то ценный секрет. В ней извивался… угорь. Скользкий, извивающийся, тошнотворно-блестящий, живой, он казался мне отвратительным, но я знала, что должна это сделать. И едва не передумала, когда в очередной раз этот мерзкий гад выскользнул из моих дрожащих пальцев, чуть не упав обратно в воду.
– Ну же, – прошептала я, стараясь успокоить себя и набраться храбрости, – ну же, соберись.
Осторожно вынимая скользкого угря из корзины, словно обезвреживая опасную бомбу, я подложила его на ровный, плоский камень, лежащий неподалёку.
– Это же… рыба, – сказала я, обращаясь скорее к себе, чем к нему. – Ты же любишь рыбу, да?
Шторморез, величественный и неподвижный, сидел неподалёку, в тени, словно выжидая удобный момент. Молча наблюдал за моими действиями, оценивая каждое моё движение, словно хищник, высматривающий добычу. Его огромные глаза, светящиеся жёлтым светом, казались немигающими, пронзительными, словно проникали в самую душу.
– Ну? – улыбнулась я, стараясь скрыть своё волнение и придать своему голосу уверенности, – попробуй. Я ловила его долго, между прочим… пришлось даже немного испачкаться.
Он медленно приблизился к камню, ступая осторожно и грациозно, словно крадущийся тигр.
Замер, остановившись в нескольких шагах от предложенной ему пищи.
Его зрачки резко сузились, превратившись в две узкие щели, словно он пытался лучше рассмотреть предложенное ему угощение. В его взгляде читалось недоверие, настороженность, словно он сомневался, стоит ли ему доверять мне.
В следующий миг произошла невероятная вещь – он резко втянул воздух, сделав короткий, почти судорожный вдох, словно в предчувствии опасности, и тут же отпрянул назад, словно угорь ударил его током, вызвав нестерпимую боль. Его огромные крылья непроизвольно расправились, издав громкий шипящий звук, словно выпущенный пар из кипящего котла, и Шторморез, словно в панике, отступил в тень, прижав голову к груди, пытаясь защититься от невидимой угрозы. Он издал глухое ворчание, словно борясь с каким-то сильным чувством, но это был не злобный рык, а скорее… испуганный, удивлённый, словно он впервые в жизни столкнулся с чем-то подобным. Или даже отвращённый, брезгливый, словно вид и запах угря вызывали у него сильнейшее отторжение.
Я замерла на месте, наблюдая за его реакцией с нескрываемым удивлением, а потом, не сдержавшись, прыснула от смеха, не в силах сдержать переполнявшие меня эмоции.
– Не любишь угрей, значит, – сказала я, стараясь скрыть свой смех, – что ж, принято к сведению. Буду знать.
Вернувшись в пещеру, я, всё ещё улыбаясь, открыла свой старый дневник, словно стремясь запечатлеть в памяти этот забавный эпизод. В уголке страницы, где уже были сделаны заметки про нелюбовь к солнечному свету и игру с отражениями, я аккуратным почерком добавила:
> « НЕ ЛЮБИТ УГРЕЙ. Категорически.
> Проверено экспериментальным путём.
> Реакция: драматическая, сопровождаемая шипением и отступлением в тень.
> Вывод: в следующий раз не позорься, Эйра, и не предлагай ему больше эту мерзость.»
И ниже, более мелким почерком, словно рассуждая сама с собой, я добавила между строк:
> «Может быть, у него был какой-то неприятный опыт, связанный с угрями? Может, его кто-то когда-то обидел, накормив насильно этой скользкой гадостью, и он до сих пор помнит этот ужас? Или это просто дело вкуса, и ему не нравится консистенция, запах или вкус этой рыбы? Надо понаблюдать за его пищевыми предпочтениями и постараться выяснить, что ему действительно нравится, чтобы хоть как-то порадовать его.»
Вечером, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в багровые и фиолетовые тона, я снова поднялась на высокую скалу, обдуваемую всеми ветрами. Ветер дул с моря, резкий, холодный, пронизывающий до костей, но я не обращала на него внимания, зачарованно наблюдая за тем, как Шторморез летит, паря в небе, словно повелитель стихий. Летал красиво, грациозно, с невероятной лёгкостью. Почти беззвучно, словно тень, скользящая по земле. Я затаилась в высокой траве, чтобы не спугнуть его, и смотрела, как его огромное тело изгибается в полёте, словно танцуя с ветром, как его могучие крылья ловят порывы воздуха, позволяя ему скользить по небу, не шелохнув ни единой травинки внизу.
Четыре крыла.
Сначала я думала, что он просто необычно машет ими, словно пытаясь создать дополнительную тягу, но потом заметила, что две пары крыльев двигаются по-разному, не синхронно. Иногда он складывал их вместе, и в полёте они превращались в одну пару, словно уменьшая сопротивление воздуха. Иногда – расправлял в разные стороны, словно разделял их для более точного маневрирования.
Он пронёсся между двумя высокими скалами, едва не задев их своими огромными крыльями, на такой невероятной скорости, что я невольно ахнула, поражённая его ловкостью и бесстрашием. Ни одна птица в мире не смогла бы повторить этот трюк.
Я прижала свой дневник к коленям, пытаясь согреть замёрзшие руки, и, спрятавшись от пронизывающего ветра за высоким камнем, записала в тетради торопливым почерком:
> « В полёте он может использовать как все четыре крыла одновременно, так и сложить их в одну пару, в зависимости от ситуации. Они поднимаются и опускаются асинхронно, словно танцуют в небе, и он контролирует каждое движение с невероятной точностью. Кажется, именно это позволяет ему делать его полёт таким точным и гибким. Он может перемещаться в узких пространствах, словно змея, скользить между скал с невероятной лёгкостью, словно рождён для этого.»
> «Его полёт – тихий, почти бесшумный, как у совы, крадущейся к добыче. Ни звука, только свист ветра. Даже когда он пролетает совсем рядом, слышно только, как шелохнётся трава под порывами ветра, да как бьётся моё сердце.»
> «Возможно, это не только удивительная способность, но и… привычка, выработанная годами жизни в одиночестве? Прятаться? Скрываться от чужих глаз? Или это просто его суть, его природа, которую он не может изменить? Быть тихим, незаметным, словно тень?»
> «Он использует нижние крылья не только для полёта, но и для ходьбы – как дополнительную опору, опираясь на их когтистые концы, словно на костыли. Это выглядит немного странно, непривычно для человеческого глаза, но в то же время, как будто… очень естественно для него, словно он так ходил всю свою жизнь, и это единственно возможный для него способ передвижения по земле.»
Я не знала, зачем всё это пишу, зачем так подробно описываю каждую деталь его внешности и поведения, зачем трачу своё время на эти бессвязные заметки.
Но я чувствовала всем сердцем: если не сохраню эти мелочи, эти маленькие детали, они исчезнут, словно унесённые ветром, и растворятся в тумане времени. А вместе с ними исчезнет и то тонкое, зыбкое чувство, что он становится ближе ко мне, что между нами устанавливается связь, что он – не просто мифическое существо из легенд, а живой, настоящий, чувствующий, страдающий, как и я.