Глава 12
Жар не отступал. Раскаленный уголь бушевал в ее венах, сжигая остатки сил.
Тело Эйры металось в лихорадке, словно хрупкий корабль, брошенный на произвол судьбы в бушующем шторме. Щёки пылали, как закатное небо, губы пересохли и потрескались, как выжженная солнцем земля. Дыхание стало хриплым и поверхностным, словно шелест сухих листьев на ветру, глаза подрагивали под закрытыми веками, словно испуганные бабочки, а пальцы все чаще сжимались в судороги, словно пытаясь удержать ускользающую жизнь. Ярко-рыжие волосы растрепались, как пламя, освещая бледное, измученное лицо. Она бормотала что-то несвязное, тихо, срываясь на шёпот, словно говорила с кем-то из прошлого, кого уже нет рядом. Может, с матерью? Или с отцом, которого едва помнила? Ее губы шептали обрывки воспоминаний, молитв и сожалений.
Дракон не уходил.
Он оставался рядом, огромный и неподвижный, как скала. Дышал рядом, чувствуя ее лихорадочное дыхание, перемешанное с его собственным. Смотрел своими янтарными глазами, полными тревоги и беспокойства, словно пытался разгадать тайну ее болезни. Ощущал ее страдания, ее хрупкость, ее отчаянную борьбу за жизнь. Берёг, как самое ценное сокровище, какое у него только могло быть.
Он осторожно подтолкнул к ее губам влажный камень, с которого капала кристально чистая вода. Неуклюже, но с нежностью. Он снова и снова пытался, наклоняя камень так, чтобы капля коснулась ее губ. Но она не могла проглотить ни глотка. Только стонала сквозь бред, отворачивая голову. Тело было слишком горячим, слишком измученным. Человеческое. Хрупкое. Ломкое. Как ледяная фигурка под палящим солнцем.
Он чувствовал, что теряет её.
Он не знал слов, не понимал человеческой медицины. Но он чувствовал. Чувствовал ее приближающуюся тишину. Ее обрывки дыхания, становящиеся все более редкими и слабыми. Ее сердце, что билось как испуганная птица в клетке, готовая вот-вот замолчать навсегда. И это чувство было невыносимым.
Олух. Несколько дней спустя. Холодный ветер терзал прибрежные скалы, предвещая скорую бурю.
Эйра не появлялась дома три дня. Три долгих, тревожных дня.
Сперва думали — ушла в лес, как бывало прежде. Иногда она исчезала на день или два: за редкими целебными травами, за необычными, причудливо изогнутыми ветками, просто за ускользающей тишиной, которую так трудно найти в шумном поселении викингов. Она умела исчезать — словно растворялась в лесной тени – и всегда возвращалась, такая же хрупкая и загадочная, как лесной дух.
Но в этот раз было иначе. В этот раз в воздухе висела тревога, словно предчувствие беды.
Иккинг знал. Знал сердцем, словно чувствовал ее отсутствие, как фантомную боль. Сестра не появлялась ни утром, ни вечером. Не заглядывала в хижину, не оставляла даже малейшего следа, ни намека на свое присутствие. Даже ее легкий, еле уловимый аромат трав и диких цветов не чувствовался в воздухе.
Он обошёл деревню. Заглянул в мастерскую Гоббера, где она часто помогала, увлеченно наблюдая за работой кузнеца. Постучался в хижину Готти, зная, что Эйра иногда навещала ее, принося свежие ягоды и слушая ее мудрые советы. Он даже пошёл к скалам у бухты, где она любила сидеть, глядя на горизонт, словно пытаясь разгадать тайны морских глубин. Он даже пошёл к загонам с овцами — вдруг, решила снова спасти очередного заблудшего ягнёнка, движимая своим бесконечным милосердием.
Ничего. Пусто. Словно растворилась в воздухе, оставив после себя лишь пустоту и тревогу.
Он, растерянный и с разлетающимися мыслями, подошёл к дому. В душе рос страх, ледяной и колючий, как зимний ветер.
Вождь — его отец — сидел у очага, мрачный и напряжённый, как вулкан перед извержением. Его лицо, обычно суровое и непоколебимое, сейчас было серым от беспокойства.
— Отец… — голос Иккинга дрогнул, выдавая его страх. — Эйра… её нигде нет. Я искал. Везде. Её нет в деревне.
Стоик медленно поднял голову. В его глазах, обычно полных силы и решимости, плескалась тревога.
— Ты уверен?
— Уверен. Она не возвращалась. Уже несколько дней. Я… я думал, что она снова просто…
Он не договорил. Глаза вождя сузились, словно он пытался разглядеть в его словах скрытый смысл. Он поднялся, и каждое его движение отдавалось гулким эхом в тишине дома. Каждое движение – как грохот молота, как поступь надвигающейся бури.
Он вышел на центральную площадь. Поднялся на валун, возвышаясь над толпой. Ветер трепал его плащ, развевая его, словно знамя отчаяния.
— ЛЮДИ ОЛУХА! — голос пронёсся, как удар грома, сотрясая воздух. — МОЯ ДОЧЬ — ПРОПАЛА. Эйра не возвращалась в деревню ТРИ дня.
Толпа взорвалась шёпотом, испуганным гулом. В каждом взгляде читалось беспокойство и страх. Эйра была любима в деревне, несмотря на ее странности.
— С этого момента — ВСЕ мужчины, кроме стариков и детей — прочёсывают остров! Леса, берега, скалы! — рыкнул он, поворачивая голову. — Если она ранена… или с ней что-то случилось… мы должны найти её. Любой ценой!
Иккинг стоял в стороне, стиснув кулаки. Он знал, она не ушла просто так. Чувствовал, что здесь что-то нечисто.
Он знал — там, за деревней, в глубине темного леса, — что-то. Или кто-то. Что-то держало его сестру.
И он боялся, что уже поздно. Боялся, что его хрупкая, прекрасная Эйра попала в беду, из которой ей не выбраться.
И он боялся, что уже поздно. Боялся, что его хрупкая, прекрасная Эйра попала в беду, из которой ей не выбраться.
Ни один воин не ослушался приказа вождя. Тревога за дочь Стоика, тоненькую и беззащитную, коснулась каждого сердца на Олухе.
Остров прочёсывали от прибрежных скал, где ветер пел свои вечные песни, до дальнего леса, мрачного и таинственного. Но лес был велик, его чаща хранила свои секреты, и не все тропы вели туда, где скрывалась она.
Харвард — не по приказу, а по зову сердца, который звучал громче любого приказа, сорвался с места один.
Он не сказал никому. Он не мог объяснить эту внезапную, всепоглощающую тревогу, это жгучее желание найти ее, защитить. Он не мог рассказать о том, что чувствовал, потому что сам до конца не понимал своих чувств.
Он знал, где Эйра бывает одна. Знал потаенные уголки леса, которые она любила, где она пряталась от шума и суеты деревни. Он знал, как она прячется, становясь невидимой среди деревьев, сливаясь с природой, словно ее часть. Он знал, что она не предаст, но молчит, храня свои секреты в глубине души.
Он бежал по тропам, спотыкаясь о корни деревьев, падал, поднимался, карабкался на крутые склоны, не чувствуя боли. Сердце бешено колотилось в груди, заглушая все остальные звуки.
— Эйра!.. — кричал он, срывая голос, до хрипоты. — Эйра! Отзовись!
Он пробирался сквозь колючие кусты, не замечая, как срывает кожу с ладоней, обходил острые скалы, чувствуя лишь одну цель – найти ее. Время от времени звенел поясок ножа, словно отчаянвшийся призыв о помощи. Он останавливался, затаив дыхание, вслушивался в тишину леса — но не было ни звука. Только шелест листьев и далекий крик чайки.
— Где ты?.. — выдохнул он, почти срываясь в рыдания. Его голос, обычно громкий и уверенный, сейчас дрожал от страха. — Где ты, глупая ты… Эйра...
Он не называл её глупой, нет — это был боль, замаскированная заботой, отчаянная попытка скрыть страх, что терзал его душу.
Что-то тревожное щёлкнуло в его груди. Он впервые ощутил, как сильно боится потерять её. Не просто подругу детства, не просто добрую и странную девушку, живущую по соседству. Он впервые ощутил, насколько она важна для него, насколько дорога.
Он, Харвард, неуклюжий, шумный, с распахнутым сердцем — вдруг понял, что в нём распускается что-то… новое. Что-то, что заставляло его сердце биться быстрее, а дыхание перехватывало.
Не просто дружба, закалённая годами совместных игр и приключений.
Не просто "мы вместе с детства", привычная данность, которую он никогда не подвергал сомнению.
Что-то большее. Что-то глубокое и настоящее, что-то, что он не мог до конца понять, но чувствовал каждой клеточкой своего тела.
Что-то хрупкое, как первый весенний цветок, только что пробившийся сквозь землю.
И страшное, как буря, готовящаяся обрушиться на его жизнь.
Тем временем, в пещере, дракон вглядывался в Эйру. Ее хрупкое, почти воздушное тело, лишенное типичной викингской силы, извивалось в лихорадочном жару. Ярко-рыжие волосы, обычно рассыпавшиеся по плечам, сейчас спутались и прилипли ко лбу, оттеняя бледность лица. Большие, выразительные, ярко-зеленые глаза, обычно полные любопытства и чуткости к природе, сейчас были затуманены страданием. Казалось, невидимое пламя пожирает ее изнутри, заставляя вздрагивать и стонать. Дракон чувствовал – он не мог больше ждать.
Медленно, с грустью, отразившейся в каждой чешуйке, он развернулся. Собрал тело девушки с осторожностью, достойной самого хрупкого цветка, словно нёс сломанное крыло бабочки. Он чувствовал ее жар, но не отстранялся. Милосердие, глубокое и всепоглощающее, заполнило его сердце. Он, существо силы и огня, не мог допустить, чтобы эта утонченная, застенчивая душа погасла.
Он знал, что не может появиться в деревне. Его появление вызовет страх и панику. Не мог… но должен. Ради этой упрямой, но такой умиротворенной девушки, он готов был рискнуть.
Он разогнался. Один рывок. Один толчок. Мощные крылья взметнулись в воздух. Один взмах – и он уже летел через лес, низко над землей, стараясь не задеть густые ветви, словно крался в тени, чтобы не выдать свою ношу.
И тогда… он увидел.
Харварда.
Того, кто звал. Того, кто не сдавался, несмотря на свои страхи. Того, кто чувствовал связь с Эйрой, несмотря на ее скрытность. Дракон ощутил его решимость, его надежду – то, что эхом отзывалось в его собственной душе.
Он опустился недалеко от Харварда. С нежностью, словно боялся разбудить спящего ребенка, он бережно положил Эйру на мягкий мох. Ее изящное тело покоилось на земле, словно опавший лепесток.
Потом… он издал звук. Мягкий, низкий, дрожащий, как глухой звон в сердце. Звук, пропитанный глубокой скорбью и мольбой о помощи. Звук, который мог понять лишь тот, кто умел слушать не ушами, а душой. Звук, говорящий о том, что даже у самых страшных существ есть сердца, способные на эмпатию и любовь.
Драконий зов, хриплый и пронзительный, эхом разнесся по лесу, заставляя замирать листву и настораживая птиц. Звук, пропитанный скорбью, пронизывал воздух, словно струна, вибрирующая в сердце. Харвард услышал. Не просто ушами, а каждой клеточкой своей души.
Его ноги, словно подстегнутые невидимой силой, мгновенно сорвались с места. Он рванул в сторону, откуда доносился зов, отчаянный и зовущий.
— Эйра?! — выкрикнул он, задыхаясь от бега и нарастающего в груди страха. — ЭЙРА!
И вот она. Лежащая. Без сознания.
В тот миг, когда он увидел ее, мир вокруг, казалось, остановился. Ее ярко-рыжие волосы, обычно трепещущие на ветру, сейчас рассыпались по земле, обрамляя бледное лицо. Большие, выразительные, ярко-зеленые глаза были закрыты, а на ресницах, как слезы, сверкал пот. Ее изящное, хрупкое тело, казалось, источало невыносимый жар.
— Эйра… — выдохнул он, сжимая зубы, пытаясь удержать внутри бурю чувств. Подбежав, он опустился на колени, его лицо исказилось от страха и беспомощности. — Нет, нет, нет…
Дрожащей рукой он коснулся ее лба. Ожог. Обжигающий жар, готовый испепелить все вокруг.
— Жар… такой сильный… — прошептал он, глотая слезы, предательски выступившие на глазах. Каждая слезинка – капля отчаяния.
Он сжал зубы, решительно стиснув кулаки. Преодолевая дрожь, нахлынувшую от отчаяния, он поднял ее. Бережно, как драгоценную фарфоровую куклу, стремясь не причинить вреда. Уложил на спину, как учили, запоминая каждое движение, каждую деталь. Одной рукой придерживал колени, другой – плечи, стараясь удержать эту невесомую красоту, не дать ей ускользнуть.
— Держись… — прошептал он, голос сорвался. — Пожалуйста… Не смей уходить, Эйра. Твоя любознательность, твоя чуткость, твоя тяга к природе… Останься…
И он побежал.
Сквозь лес, под аккомпанемент глухого стука сердца, словно барабан, отбивающий ритм отчаяния. Сквозь колючую боль, пронзающую грудь, заставляющую каждый вздох даваться с трудом. Сквозь слёзы, которые, несмотря на все его усилия, лезли в глаза, застилая мир мутным туманом. Он бежал, с Эйрой, задыхаясь от горя и надежды, сквозь лес, который знал все его тайны, но, быть может, был бессилен перед лицом судьбы. Он бежал, веря, что ее упрямая душа, ее скрытая сила, ее невероятная способность видеть мир во всей ее красоте, поможет ей выжить. Ветер шептал сквозь листву, подгоняя его, а солнце, пробиваясь сквозь кроны деревьев, дарило слабый луч надежды.
Когда деревня показалась за деревьями, словно мираж в пустыне, он закричал.
— Вождь! — сорвал голос, превратив его в хриплый, отчаянный вопль. — Вождь Стоик! Я НАШЁЛ ЕЁ!
Толпа обернулась, словно потревоженный рой пчел. Вождь поднял голову, в его взгляде сначала отразилось удивление, потом – настороженность, и наконец, тревога.
В следующее мгновение он был рядом, на бегу, его могучее тело двигалось с неожиданной для его габаритов скоростью.
— Покажи!
Харвард, дрожащими от усталости руками, осторожно передал Эйру, изнемождённую, словно сломанную куклу, в его руки. Ее ярко-рыжие волосы, обычно живые и блестящие, сейчас казались тусклыми и безжизненными. Большие, выразительные, ярко-зеленые глаза, скрытые под опущенными веками, лишали ее лицо той самой искры, которая всегда притягивала к ней взгляды.
— Жар… она горит, вождь… — дрожащим голосом сказал он, чувствуя, как его силы покидают его. — Её нужно спасти.
Стоик не сказал ни слова. На его лице, привычном к суровому выражению, отразился ужас. Он лишь прижал дочь к груди, словно желая укрыть ее от невидимой опасности, и прикоснулся к ее лбу своей шершавой ладонью.
Бледнел. Его обычно румяные щеки покрылись пеплом, а в глазах, всегда полных силы и уверенности, застыл испуг.
— Готти! — рык. Голос вождя, обычно громогласный, сейчас дрожал от беспокойства. — Быстро! К хижине!
Он сам подхватил ее на руки. Как когда-то, когда она была ещё крохой. Лёгкой, как перышко. Смешной, с веснушками на носу. Маленькой, умещавшейся в его огромных ладонях.
Теперь – ломающейся от жара, словно хрупкий цветок, увядающий под палящим солнцем.
Он бежал к лекарке, неся свою дочь – свою кровь, часть себя.
И в его глазах – страх. Обнаженный, неприкрытый, всепоглощающий страх. Не за честь. Не за вождейство. За неё. За Эйру.
Готти уже ждала. Лицо ее было серьезным и сосредоточенным.
— На стол! — короткий, властный крик. — Воду! Травы! Охлаждающие камни! Привяжите ей компресс!
И всё закружилось в бешеном вихре. Руки мелькали, развязывая и связывая, накладывая и снимая. Запах трав наполнил хижину, переплетаясь с запахом пота и страха. Надежда боролась с отчаянием, а время тянулось мучительно медленно, словно река, застывшая подо льдом.
За гранью сумрачного леса, где кроны деревьев сплетались в непроницаемый полог, застыл Шторморез, подобно изваянию из самой ночи. Он не шелохнулся, лишь его хищный взгляд буравил пространство.
Он наблюдал издалека, как забирали Эйру. Его Эйру. И даже тогда, когда её хрупкая фигурка, словно лесная фея, исчезла за поворотом тропы, он не тронулся с места.
Он доверил её. Доверил, как доверяют хрупкий цветок буре, зная, что он должен выстоять. Но не оставил. Никогда не оставил бы. Его тенью, его безмолвным обещанием, он следовал за ней.
Эйра… Её ярко-рыжие волосы, словно осенние листья, вспыхивали даже в полумраке, обрамляя лицо, полное нежности и… какой-то странной, внутренней силы. Её глаза – два изумруда, огромные, распахнутые миру, – вбирали в себя каждый оттенок жизни, каждое дуновение ветра. Она была хрупка, почти невесома, в ней не было и следа грубой мощи викингов. Её оружие – это её милосердие, её эмпатия, с которой она чувствовала боль каждого живого существа.
Она была скрытной и застенчивой, предпочитала молча наблюдать, впитывая мир, как губка. Но за этой внешней хрупкостью скрывалась упрямая воля и отчаянная смелость. Она умела ждать, умела успокаивать одним лишь взглядом, но в глубине души всегда жила неутолимая жажда знаний, любопытство, толкающее её в самые опасные и неизведанные места. Она была чутка к природе, понимала язык деревьев и шепот ветра, видела красоту в каждой травинке. Её творческая душа рвалась наружу, рождая в воображении диковинные узоры и завораживающие истории.
И если бы в тот роковой миг кто-то осмелился заглянуть в янтарные глаза Штормореза, в глубине их, под маской непроницаемого спокойствия, на кратчайшее мгновение… вспыхнуло бы то самое, тщательно скрываемое… беспокойство. Не страх, нет. Скорее, предчувствие беды, тень сомнения, что закралась в его каменное сердце. И это мимолетное проявление чувств было страшнее любой ярости, потому что оно говорило о том, что даже он, непоколебимый Шторморез, не был уверен в будущем. И это заставляло его застыть еще неподвижнее, готовым сорваться с места в любой момент, чтобы защитить то, что ему было дороже всего на свете.