Глава 13
Эйра, словно подтаявший снег, утопала под грубым шерстяным одеялом, и даже оно не могло унять дрожь, пронизывающую её хрупкое тело. Болезнь терзала её, как хищный зверь, играя с ней в жестокую игру.
Жар накатывал волнами, обрушиваясь с беспощадной силой. В такие моменты казалось, что её изящное тело, созданное для танца с ветром и шепота с лесом, горит изнутри. Её ярко-рыжие волосы, обычно искрящиеся, как осеннее солнце, сейчас слиплись от пота, обрамляя бледное, измученное лицо. Зеленые глаза, всегда полные жизни и любопытства, затуманились, словно покрылись дымкой. Боль пульсировала в висках, как удары молота, а в животе ворочалось свинцовое бремя.
Когда жар отступал, ненадолго даря ей обманчивое затишье, пот стекал ручьями по ее коже, оставляя ощущение липкой, изматывающей слабости. Она лежала неподвижно, как выброшенная на берег чайка, с бессильно раскинутыми руками, и тогда её хрупкость, её эфирная красота становились особенно очевидными.
Ее губы, обычно тронутые застенчивой улыбкой, шевелились в бреду. Изо рта вырывались обрывки слов, словно лепестки сорванного цветка.
— Ма… ма… — шептала она, голос едва различим, как тихий звон колокольчика на ветру. Слова терялись в лабиринте жара, превращаясь в сбивчивую, бессмысленную молитву.
Готти, старая лекарка, склонилась над ней, ее морщинистое лицо, испещренное сетью прожитых лет, выражало глубокую тревогу. Она осторожно, с материнской нежностью, провела влажной тряпкой по лбу Эйры, по щекам, опаленным жаром, по тонкой шее, словно боясь сломать ее. Затем обтерла ее руки, грудь, живот, ноги, двигаясь медленно и плавно, как будто прикасаясь к крыльям бабочки.
Тело Эйры обмякло, стало податливым и безвольным, словно кукла из соломы, брошенная на произвол судьбы. Ее обычно живые, трепетные чувства притупились, оставив лишь ощущение горячей, всепоглощающей боли.
— Тише, девочка… тише… ты справишься, — шептала Готти, ее голос был полон уверенности, хотя в глубине души зрело беспокойство. Она отжимала воду в таз, и каждый звук, казалось, отдавался эхом в тишине комнаты. Меняя компресс, она старалась не причинить ей боли, словно перекладывала хрупкий сосуд, наполненный драгоценной жидкостью.
Она уже трижды переодела ее — мокрые от пота платья, подолы которых прилипали к телу, как липкие листья, оставляли после себя ледяной озноб, сотрясавший ее дрожащее тело. Теперь на Эйре было тонкое рубище — свежее, теплое, пропитанное запахом солнца.
Когда жар немного спадал, Готти поила ее настоями, заваренными из корня ледолиста, мха жёлтого склона и каплей отвара из кровяного бутона. Крепкие, горькие травы, напоминающие о силе и стойкости природы, должны были вернуть ей жизнь.
Иногда девушка глотала машинально, без сопротивления, словно повинуясь древнему инстинкту самосохранения. Иногда давилась, отворачивалась, не в силах справиться с тошнотой и слабостью. Но Готти не отступала. Она знала, что в каждом глотке – надежда, в каждом касании – жизнь.
Каждый глоток отвара был сражением, крохотным, но значимым триумфом над подкрадывающейся тьмой. И Готти, словно закаленный в боях воин, не сдавалась, яростно отстаивая жизнь Эйры, её внутренний свет, её хрупкую, но исполненную несгибаемой силы душу.
Дни тянулись, как нескончаемая вереница тревог, и каждый день приходили трое.
Брат.
Иккинг, сгорбленный под бременем горя, словно постаревший на добрый десяток лет, неподвижно сидел у изголовья сестры. В его глазах плескалось неверие, жгучее и горькое. Как могло случиться, что его неуклюжая, мечтательная, такая сильная духом Эйра – теперь лежит здесь, тихая и неподвижная, как опавший лист? Он крепко сжимал её тонкую руку, его голос звучал приглушенно, как шепот ветра в кронах деревьев.
— Ты всегда была смелее меня, Эйра, — произнес он, вглядываясь в её бледное лицо. Боль отражалась в каждой морщинке вокруг его глаз. — Ты ступала туда, куда другие не осмеливались даже взглянуть. Ты слушала свой внутренний голос, Эйра… а я… я просто шёл за тобой, как тень. Даже если этого и не показывал.
Он замолчал, сглотнув ком в горле. Пальцы его сильнее сжали её руку.
— Прошу тебя… борись.
Иккинг знал, что драконы по-прежнему нападают. Что их по-прежнему боятся, несмотря на все его усилия. И он не понимал, почему она так часто убегала из дома, пропадала в лесах и горах, словно её тянуло что-то неведомое. Но сейчас… сейчас это было совершенно неважно. Сейчас единственное, что имело значение, чтобы она жила. Чтобы эти большие, выразительные, ярко-зеленые глаза, обычно полные любопытства и сочувствия, вновь открылись и посмотрели на него. Чтобы её ярко-рыжие волосы, обычно растрепанные ветром, вновь развевались, словно знамя свободы.
Эйра лежала неподвижно, её хрупкое, изящное тело казалось почти невесомым, воздушным. Полное отсутствие типичной для викингов мускулатуры лишь подчеркивало её уязвимость. Её милосердие и эмпатия всегда были безграничны, она видела мир иначе, чувствовала чужую боль острее, чем свою собственную. Её взгляд, обычно такой наблюдательный и вдумчивый, сейчас был скрыт за сомкнутыми веками. Внешне застенчивая и скрытная, она хранила в себе океан упрямства и смелости, которые проявлялись лишь в моменты, когда нужно было защитить тех, кто слабее. Она была терпеливой и умиротворенной, словно древний дуб, стоящий посреди бури, но в глубине её души всегда горел огонь любознательности, жажда знаний и неизведанного. Она была чуткой к природе, понимала язык зверей и птиц, чувствовала биение жизни в каждом цветке, в каждом камне. Её творческая натура находила выход в причудливых рисунках на коре деревьев, в песнях, которые она напевала, гуляя по лесу, в удивительных снадобьях, которые она готовила из трав.
И сейчас, когда тьма наступала, Иккинг молил всех богов, чтобы эта хрупкая, но такая сильная духом девушка, смогла выстоять. Чтобы её свет не погас, чтобы её голос вновь зазвучал, наполняя мир красотой и гармонией. Он ждал, надеялся, боялся… и продолжал держать её руку, словно пытаясь передать ей частичку своей силы, частичку своей жизни.
Друг
Харвард замер у стены, словно корни пустил, не решаясь приблизиться. Внутри него бушевал шторм, вихрь неясных, тревожных чувств, которые он не мог ни назвать, ни усмирить. Это было что-то новое, незнакомое, пугающее.
Но он точно знал одно: стоило ему увидеть её, как сердце начинало отбивать безумный, лихорадочный ритм. Неистово билось о ребра, словно стремясь вырваться наружу, чтобы коснуться её.
Сейчас же, когда её большие, выразительные, ярко-зеленые глаза были закрыты, когда не было ее лучезарной улыбки, так часто озарявшей их лица, сердце сжималось от болезненной тоски.
Его все еще преследовал леденящий душу ужас, охвативший его в тот миг, когда он нашел её в лесной чаще. Её хрупкое, изящное тело, казалось, увяло, осунулось. Кожа, обычно румяная, была мертвенно-бледной. Пряди ярко-рыжих волос, обычно рассыпавшиеся по плечам, сейчас тускло лежали на подушке. В ней не было ни грамма той воздушности, что всегда поражала Гарварда.
Он не понимал, что с ним происходит. Но знал лишь одно, с пугающей, обжигающей ясностью: она нужна ему. Не как союзник, не как товарищ... Просто нужна. Как воздух, как свет, как сама жизнь.
Собравшись с духом, он сделал шаг. Потом еще один. С каждым движением тяжесть в груди становилась все невыносимее. Наконец, он оказался рядом с ней, с этой загадочной девушкой, в которой он видел не только хрупкость, но и невероятную внутреннюю силу, упрямство, скрытое под маской застенчивости.
Осторожно, словно боясь сломать, он взял её пальцы в свои. Их кожа была холодной, безжизненной. Он сжал их, стараясь передать ей свою теплоту, свою надежду, свою мольбу. Губы Эйры чуть дрогнули, словно в ответ на его прикосновение.
Гарвард молчал. Слова казались лишними, пустыми. Он не знал, что сказать, что мог бы сказать, чтобы утешить её, чтобы вернуть ей жизнь. Поэтому он просто стоял, сжимая её руку, и шептал про себя:
"Держись… пожалуйста, Эйра… Держись…" Его мысль, полная глубокого милосердия и эмпатии, несла в себе всю силу его растущей, всепоглощающей привязанности.
Отец.
Стоик Обширный больше не был вождём. Он был отцом, преклонившим колени у постели своей дочери. Все его амбиции, вся власть, все заботы о будущем поселения – померкли перед лицом этой беды.
Он не отходил от неё, словно прикованный невидимыми цепями к её смертному одру. Он сидел с ней ночи напролёт, освещаясь лишь тусклым светом свечей. Он сам менял компрессы, хотя руки его предательски дрожали, выдавая его отчаяние. Он сам подносил к её губам ложку с горьким отваром, хотя в горле стоял ком, мешавший дышать. Он глядел на бледное, мокрое от пота лицо своей Эйры – и видел перед собой не ребёнка, не юную деву, готовую к замужеству, а человека, которого так и не сумел по-настоящему понять.
В его памяти, как болезненные занозы, всплывали её слова, слова, полные горечи и упрёка:
>"Вы стыдитесь нас. Меня. И Иккинга. Хотите, чтобы мы были другими…"
В его глазах отражалась боль. Боль за непонимание, за упущенное время, за холодность, которую он, по глупости и страху, воздвиг между ними.
Он шептал в темноте, обращаясь к теням прошлого, к той, чьё присутствие он когда-то отверг:
— Прости, Валка… — бормотал он, глядя на дрожащие плечи своей дочери. — Я всё делал не так. Хотел уберечь… а только ломал. Я не понимал… не слушал…
И сейчас, сидя у её постели, он говорил с ней, даже если знал, что она не слышит. Говорил ей о своей любви, о том, как он ей дорожит. Говорил о своей гордости, о том, как восхищается ею, её храбростью, её добротой, её мудростью. Говорил о страхе, парализующем его изнутри, о страхе потерять её, навсегда.
И каждый раз, когда сквозь шепот лекарств и тишину ночи до него доносилось слабое, хрупкое, как мотыльковое крыло, призывание:
— Ма… мама…
— Мам, не оставляй меня…
Каждый раз его сердце дрожало, будто раскалывалось на тысячи осколков. Он чувствовал, как невыносимо тяжело это слышать… и знал – заслужил. Заслужил эту боль, это отчаяние, эту мучительную невозможность исправить прошлое.
Он видел её, лежащую на подушках, её ярко-рыжие волосы, обычно распущенные и трепещущие на ветру, сейчас распластанные по подушке, словно застывшее пламя. Её большие, выразительные, ярко-зеленые глаза были закрыты, но даже сквозь веки можно было почувствовать их присутствие, эту неизбывную глубину, эту наблюдательность и вдумчивость, которые всегда отличали её. Её хрупкое, изящное тело, полное внутреннего света, казалось почти невесомым, воздушным. Он знал, что она всегда была застенчивой и скрытной, но внутри неё билось упрямое, смелое сердце, способное вынести любые испытания. Он помнил её терпение, её умиротворенность, её непоколебимую веру в лучшее, её любознательность, которая толкала её на поиски знаний и приключений. Он помнил её творческий дар, её чуткость к природе, её умение находить красоту в самых простых вещах. И сейчас, глядя на неё, он чувствовал лишь одно – безусловную, всепоглощающую любовь, способную преодолеть любые преграды, любой мрак.
Ночь окутала мир своей влажной, шепчущей тишиной. Пятый день бесконечный дождь стеной стоял за окнами, размывая очертания мира за пределами комнаты. Его монотонная песня, тоскливая и неумолимая, казалось, проникала в самое сердце.
Эйра дрогнула. Ее хрупкое, изящное тело, лишенное и намека на викингскую крепость, едва заметно содрогнулось под грубым одеялом. Пряди ее ярко-рыжих волос, обычно сияющие словно осенние листья, сейчас тускло лежали на подушке, слипшиеся от пота. Пальцы, мокрые и обжигающе горячие, шевельнулись, словно пытаясь ухватиться за ускользающую нить реальности.
Стоик, огромный и сильный викинг, словно гора, склонился над ней, в его взгляде читалось невыразимое беспокойство. Он, обычно грозный и неприступный, сейчас казался уязвимым, его сердце сжалось от боли при виде страданий этой хрупкой девочки. Вся его суровость отступила перед волной нежности и отцовской любви.
Она приоткрыла глаза. Большие, выразительные, ярко-зеленые глаза, обычно искрящиеся любопытством и жизнью, сейчас были мутными и слабыми, словно затянутыми пеленой тумана. В них отражались лишь отблески пламени свечи, мерцающие и неверные. Легкие морщинки пролегли у уголков ее глаз, выдавая боль и усталость.
Ее губы, бледные и потрескавшиеся, едва слышно прошептали одно слово, наполненное отчаянной надеждой:
— …мама?
Стоик, ощутив это слабое движение, перехватил ее ладонь своей большой, мозолистой рукой. Он бережно прижал ее к своей щеке, чувствуя, как жар ее тела обжигает его кожу. В его голосе, обычно громком и властном, сейчас звучала лишь тихая, ласковая нежность:
— Я рядом, девочка моя. Я с тобой. Ты дома…
Он произнес эти слова, словно заклинание, надеясь, что они проникнут сквозь туман болезни, успокоят ее встревоженную душу, вернут ее в реальность, где он всегда будет рядом, ее защитник и опора. Он чувствовал, как ее пальцы слабо сжимают его руку, и в этом слабом жесте он находил крошечный луч надежды, что она выберется из этой тьмы. Он знал, что Эйра – не просто хрупкая девочка, она – дитя природы, тонко чувствующее мир, а внутри этой застенчивой и скрытной оболочки скрывается упрямая воля и смелое сердце. И он верил, что эта внутренняя сила, ее терпение и умиротворенность, помогут ей победить.