Глава 2
Каждое утро похоже на другое, словно день сурка, повторяющийся снова и снова. Я встаю раньше брата, пока он еще спит, свернувшись калачиком в своей кровати, чтобы не пересекаться с ним, чтобы избежать лишних разговоров и взглядов. Мы любим друг друга, конечно, Иккинг — часть меня, мой родной человек, моя поддержка и опора. Но с каждым годом он становится всё больше "Иккингом", настоящим викингом, стремящимся к подвигам и славе, а я всё дальше — "Эйрой", воздушной, странной, непонятной. Он пробует что-то доказать, стать кем-то, заслужить признание и уважение. Я — просто хочу быть. Без борьбы, без насилия, без необходимости кому-то что-то доказывать.
Отец... он как скала, возвышающаяся над морем, сильный, несгибаемый, внушающий уважение, но всегда — немного в стороне, отгороженный от меня невидимой стеной. Мы редко говорим по душам, делясь своими мыслями и чувствами. А когда говорим — больше молчим, чем произносим слова. Его молчание давит на меня, словно груз, не давая дышать полной грудью.
— Ты бы могла быть настоящим воином, Эйра, — сказал он однажды, посмотрев на меня своими серыми, как зимнее море, глазами. В его голосе звучало уважение, но и легкое разочарование. — Если бы захотела. У тебя есть все данные для этого: ловкость, меткость, ум.
— А если не хочу? — спросила я, опустив голову, чтобы скрыть свои эмоции. — Если я не хочу убивать, сражаться, доказывать свою силу?
— Тогда ты рискуешь остаться слабой, Эйра, — ответил он, и его взгляд стал суровым. — А на этом острове слабым не место. Здесь выживают только сильные.
— Я не слабая, папа, — возразила я, подняв на него свои большие, выразительные, ярко-зеленые глаза, полные упрямства. — Просто не такая, как все остальные. У меня другие сильные стороны.
Он сжал губы, словно сожалея о сказанном. Не сердито — скорее, печально, словно понимая, что я никогда не стану такой, какой он хотел бы меня видеть. Мне показалось, что он хотел сказать что-то важное, что-то, что он давно хранит в своем сердце, но так и не решился высказать. Но промолчал, опустив глаза, отвернувшись от меня. Он часто молчит, особенно с тех пор, как мама исчезла, словно боясь, что если он откроет рот, то выпустит наружу всю ту боль и тоску, что терзают его душу.
Я хожу по острову, словно во сне, плыву по течению, не касаясь земли. Люди смотрят на меня, кивают в знак приветствия, улыбаются с напускной доброжелательностью… но будто сквозь меня, словно я – призрак, невидимка, пустой звук. Они привыкли: "Это просто Эйра. Она странная, воздушная, не от мира сего". Дети дразнятся, тычут пальцами, шепчутся за спиной. Подростки кривят губы в презрительной усмешке, демонстрируя свое превосходство.
— Волосы как у лампы! — кричит кто-то, намекая на мой ярко-рыжий цвет волос, словно это – мой недостаток, моя вина.
— Она разговаривает с птицами! — вторит ему другой, изображая мой голос, словно я – сумасшедшая, потерявшая связь с реальностью.
— Смотри, опять с луком бегает, как будто это игрушка, а не оружие! – добавляет третий, демонстрируя свое пренебрежение к моим умениям.
Я улыбаюсь. Не потому что смешно, не потому что мне весело. Просто — чтобы не плакать, чтобы сдержать слезы обиды и разочарования, чтобы скрыть свою боль от посторонних глаз. Моя улыбка – мой щит, моя маска, моя защита.
В такие дни, когда мир кажется особенно враждебным, когда люди становятся особенно жестокими, я ухожу на обрыв, туда, где заканчивается земля и начинается небо, где можно почувствовать себя свободной, где можно забыть обо всем. Туда, где море сливается с небом, образуя бесконечную синюю даль, а ветер треплет волосы так, будто хочет забрать меня с собой, унести в другой мир.
И часто там — Харвард. Он сидит на краю обрыва, босыми ногами свесившись вниз, бросает в море камешки, наблюдая, как они тонут в глубине. Молчит, погруженный в свои мысли, отрешенный от всего мира. Иногда сжимает ладони в кулаки, словно испытывая боль, словно борясь с какими-то демонами. Его ладони – шершавые от верёвок и сетей, испещренные шрамами и мозолями, словно карта его жизни, полной тяжелого труда и лишений. Он сильнее меня физически, крепче, выносливее. Моложе на пару месяцев, но кажется взрослее, мудрее, опытнее.
Я помню, как мы впервые встретились, словно это было вчера. Этот момент врезался в мою память, словно высеченный на камне.
Его нашли в шторм, обессиленного и напуганного. Один. На обломке лодки, дрожащего от холода и страха, с солью на губах и взглядом, как у раненого ворона, потерявшего свою стаю. Он не знал, откуда приплыл, не помнил своего прошлого, словно шторм стер его память. Или просто не говорил, скрывая свою тайну. Дед Хокон, старый рыбак, добрый и мудрый, забрал его к себе, пожалев сироту. Говорят, так и сказал: «Будешь моим внуком, сынок. У меня как раз котёл пустует. Да и кому-то же нужно присматривать за старым дураком».
Харвард долго молчал, не произнося ни слова, словно потеряв дар речи. Неделями. Его дразнили, оскорбляли, издевались над ним. Называли «морской щенок», «выброшенный морем», «никому не нужный». Я тогда подошла к нему, движимая состраданием и сочувствием. Просто села рядом, молча. Протянула ему лепёшку с мёдом, словно предлагая мир, словно пытаясь разделить с ним свою боль.
— Я — Эйра, — сказала я тихо, глядя ему в глаза. — Тебя зовут Харвард, да?
Он кивнул в знак согласия, не поднимая головы. Его взгляд был полон тоски и печали.
— Если не хочешь говорить — не говори, — прошептала я. — Просто сиди. Я буду рядом.
И мы сидели. Час, может два, глядя на море, слушая шум волн, чувствуя дуновение ветра. С тех пор — мы не расставались, словно наши души были связаны невидимой нитью. Не как в сказках, с клятвами верности и обещаниями вечной любви. Без громких слов и пышных церемоний. Просто — мы умеем молчать рядом, не чувствуя неловкости. Мы умеем понимать друг друга без слов.
Сейчас он поворачивается ко мне, смотрит на меня спокойно и внимательно, словно читая мои мысли, словно заглядывая в самые потаенные уголки моей души. Его взгляд проникает в самую глубину моей души, видит мои страхи, мои сомнения, мои надежды. И я не могу отвести взгляд, словно загипнотизированная его спокойствием и уверенностью.
— Ты опять сбежала с тренировки, — говорит он как-то раз, присаживаясь рядом со мной на краю обрыва, свесив босые ноги над бездной. В его голосе нет упрека, нет осуждения, только легкая забота и глубокое понимание.
— Я не сбежала, — возражаю я тихо, отводя взгляд в сторону, чтобы скрыть свое смущение. — Просто ушла раньше. Мне там нечего делать.
— У них это называется «сбежала», — усмехается он, зная, как болезненно я реагирую на подобные слова, как сильно меня задевает непонимание окружающих.
— Пусть называют, как хотят, — пожимаю я плечами, стараясь казаться безразличной, но в глубине души чувствуя обиду и разочарование.
Он не смеётся над моими словами, не комментирует мои действия. Он молчит, поддерживая меня своим молчанием, своим присутствием. Улыбается чуть-чуть, краешком губ, словно делясь со мной своей внутренней радостью. У него редкие, спокойные улыбки — как свет между тучами, как проблеск солнца в пасмурный день, словно луч надежды в темном царстве. И не спорит, зная, что это бесполезно, зная, что я не изменю своего мнения. Просто смотрит на горизонт, туда, где море сливается с небом, как будто ищет там что-то важное, как будто ждет кого-то, кто изменит этот мир.
— Ты — как трава между камнями, — говорит он вдруг, прерывая молчание, словно продолжая начатый ранее разговор. — Кажешься хрупкой и слабой, но тянешься к свету, пробиваешься сквозь твердь, выживаешь в любых условиях.
— Это потому что ты не пытаешься меня выдернуть, — отвечаю я, глядя ему в глаза.
— Потому что я тоже — не из камня, — улыбается он в ответ.
Я опускаю голову, смущенная его словами, тронутая его пониманием. И вдруг — тишина перестает быть тягостной, становится теплой, уютной, комфортной, словно нас укрыли теплым одеялом. В этой тишине я чувствую его поддержку, его дружбу, его любовь. Иногда мы просто сидим вот так, на краю обрыва, долго. Молча. Смотрим на море, слушаем ветер, чувствуем тепло солнца. И это — тоже дружба. Настоящая, искренняя, бескорыстная, словно дар свыше.
С Иккингом всё немного иначе. Мы понимаем друг друга на каком-то глубинном уровне, связаны кровью, общим прошлым, общей судьбой, но не всегда слышим, не всегда можем найти общий язык, словно говорим на разных языках. Он старается понять меня, принимает мои странности и чудачества. Я это знаю, ценю его усилия и благодарна ему за это. Но он уже живёт идеями, увлечен своими изобретениями, погружен в свой мир, полный странных, безумных, почти невозможных планов. А я — ощущениями, эмоциями, чувствами. Мне важно чувствовать мир, ощущать его каждой клеточкой своего тела, а не собирать схемы и чертежи, не анализировать и не рационализировать.
— Если бы ты хотела, Эйра, — говорит он как-то вечером, сидя рядом со мной у костра, — ты могла бы быть лучшей среди нас, самой умелой лучницей, самой отважной воительницей. У тебя есть талант, потенциал, способности. Тебе просто нужно приложить усилия, захотеть этого.
— Я не хочу быть «среди», Иккинг, — отвечаю я тихо, глядя на огонь. — Я не хочу соревноваться, доказывать свое превосходство, бороться за власть. Я хочу быть собой, жить в гармонии с собой и с миром.
— Ты боишься? — спрашивает он, глядя на меня с сомнением. — Боишься показать свою силу, боишься не оправдать ожиданий?
— Я — нет, — отвечаю я, поднимая на него свои большие, выразительные, ярко-зеленые глаза. — А ты?
Он замолкает, опускает взгляд. Потому что знает, что боится, как и все остальные жители Олуха. Боится драконов, боится войны, боится потерять близких. Но он не признается в этом, скрывая свой страх за маской бравады и самоуверенности. Он другой. И я люблю его таким, каким он есть. Но я не могу быть такой, как он. У нас разные пути.
С отцом — тишина, словно густой туман, окутывающий нас со всех сторон, не позволяющий увидеть друг друга, не дающий сблизиться. Не злая, не колючая, не враждебная, а просто... плотная, непроницаемая, как скала, возвышающаяся над морем, неприступная и неприкасаемая. Он не умеет говорить о чувствах, выражать свои эмоции, делиться своими переживаниями. Он умеет давать приказы, строить защиту, размахивать топором, сражаться за свою землю, за свою семью, за свой народ. Он – воин, лидер, вождь. Но не отец.
Я — его слабое место, словно трещина в его броне, словно уязвимость, которую он не может контролировать. Не потому, что люблю цветы, плету венки и разговариваю с птицами, а потому, что я — непонятная, загадочная, непредсказуемая. Он не знает, как меня держать, как защитить от опасностей, если я не укладываюсь в его рамки, если я не соответствую его представлениям о том, какой должна быть дочь вождя.
— Тебе нужно быть сильной, Эйра, — говорит он однажды, глядя на меня своими серыми, как зимнее море, глазами, полными беспокойства. — Мир жесток и опасен. Ты должна уметь постоять за себя.
— А я разве не сильная, отец? — спрашиваю я тихо, глядя в ответ. — Разве сила измеряется только мускулами и умением владеть оружием?
— Ты не такая, — отвечает он, не слушая мои слова, зацикленный на своей мысли. — Ты слишком мягкая, слишком добрая, слишком… другая.
— А какая «нужна», отец? — спрашиваю я, сжимая кулаки. — Какая дочь тебе нужна? Какую дочь ты хочешь видеть во мне?
Он не отвечает, отворачивается, уходит, оставляя меня в одиночестве. Потому что он не знает. Он не знает, какой я должна быть, чтобы заслужить его любовь, его уважение, его признание.
А я — не хочу быть нужной. Я хочу быть собой.
Вечером я читаю, прячась от ветра за грубым занавесом, сотканным из толстой шерсти. Лампа потрескивает, бросая причудливые тени на стены, создавая уютную атмосферу, контрастирующую с бушующей снаружи стихией. Мои ярко-рыжие волосы, распущенные по плечам, кажутся огненными в тусклом свете лампы. Иккинг, как всегда, склонился над столом, чертит какие-то сложные конструкции на бересте, сосредоточенно хмуря брови. Потом, разочарованный, раздражённо мнёт листок и кидает в угол, словно пытаясь избавиться от своей неудачи.
Я ловлю один из его мятых листов, бережно разглаживаю, стараясь разглядеть, что же он там начертил.
— Зачем ты выбрасываешь? — спрашиваю я тихо, глядя на него с сочувствием. — Может, это еще можно использовать?
— Оно не летает, — отвечает он, не поднимая головы, словно признавая свое поражение. — Ничего не получается.
— Может, ты просто не дал ему взлететь? — говорю я, улыбаясь уголками губ. — Может, ты слишком торопишься, не даешь своим идеям созреть?
Он косится на меня, слегка раздраженный моей проницательностью.
— Умная, — ворчит он. — Слишком умная. Ты всегда знаешь, что сказать.
— Ты — слишком шумный, — отвечаю я, не обижаясь на его слова. — Слишком нетерпеливый. Ты все время пытаешься что-то изобрести, что-то доказать.
— Ты — слишком тихая, — парирует он. — Слишком замкнутая. Ты живешь в своем мире, оторванном от реальности.
— Тогда мы квиты, — улыбаюсь я, понимая, что мы оба разные, что у нас разные недостатки и достоинства.
И мы улыбаемся друг другу, по-братски, без слов, без нужды объяснять, что бы ни случилось, что бы ни произошло, мы всё равно брат и сестра, связанные невидимой нитью любви и понимания. Мы принимаем друг друга такими, какие мы есть, со всеми нашими странностями и недостатками. Этого достаточно.
Когда остальные смеются, заливаясь громким, заразительным хохотом, я молчу, не понимая причины их веселья, не разделяя их радости. Когда кричат, ругаются, дерутся, выплескивая свою ярость и злость, я слушаю, пытаясь понять причины их гнева, найти хоть какое-то оправдание их жестокости. Я не против них, не враг, не соперник. Я просто… рядом, но не с ними, словно призрак, наблюдающий за их жизнью со стороны.
Они бросают снежки, весело визжа и хохоча, а я подбираю осколок льда, прозрачный, словно слеза, и смотрю, как он тает в моей ладони, как капли воды стекают по коже, словно растворяя мою грусть.
Они ловят угрей, соревнуясь в ловкости и силе, а я считаю круги на воде, образовавшиеся от их плещущихся тел, погружаясь в свои мысли, забывая о внешнем мире.
Они придумывают прозвища, насмешливые и обидные, демонстрируя свою власть и превосходство. А у меня — нет. Я просто Эйра. Или: «та странная», «воздушная», «не от мира сего», «не такая, как все».
И это ранит, словно удар ножом в спину.
Не сильно, не в кровь, не смертельно.
Но как капля соли на тонкую царапину, как легкий ожог, как укус комара — чуть щиплет, слегка покалывает, напоминает о моей инаковости, о моем одиночестве. Особенно в одиночестве, когда нет рядом никого, кто мог бы утешить, поддержать, понять.
А за окном — драконы. Где-то в небе, вдалеке, в бескрайней синеве. Пока ещё — чужие, враждебные, пугающие. Пока ещё — символы страха, разрушения и смерти. Но я знаю. Я чувствую. Что однажды всё изменится. Что однажды я смогу увидеть в них не чудовищ, а друзей.
Но пока — я просто Эйра. Тихая девочка с луком, предпочитающая одиночество шумным компаниям, тишину – громким разговорам. Та, что слушает ветер, доносящий шепот древних лесов, и верит, что в каждом живом существе — даже в драконе, которого все боятся и ненавидят, — есть что-то большее, чем гнев, что-то доброе, светлое, прекрасное, что нужно просто разглядеть, понять и полюбить.