Заслуженное наказание

Даже в субботнее утро мне не удалось отоспаться, ― Дженни срочно понадобилось отправиться в торговый центр за уникальным платьем для Снежного бала. Даже когда я сонно прогудела в трубку, едва оторвав щеку от подушки, что ей не с кем идти, ведь Алекс даже и не подумает приехать на Рождество домой, она раздраженно рявкнула, что с ней пойду я.

Судя по голосу у нее было плохое настроение, и я, представив, как она испортит его мне с утра пораньше, сказала, что, так уж и быть, быстро почищу зубы и буду ждать ее звонка.

Несмотря на мое желание избежать неприятностей, Дженни все же удалось ошарашить меня новостью. Когда мы поднимались на эскалаторе на второй этаж торгового центра, чтобы направиться в наше любимое кафе напротив ледового катка, она вдруг решительно, так, будто чтобы собраться с мыслями ей пришлось приложить немалые усилия, выпалила:

― Я все-таки признаюсь тебе первее, чем до тебя дойдут сомнительные слухи. ― Я резко обернулась и посмотрела на нее через плечо, сведя брови, а желудок сделал кульбит, поднявшись к горлу и вернувшись на прежнее место. Позади нас стояла счастливая и шумная семья с двумя детьми, и эти детишки вовсю веселились, дергая Дженни за кисточку, свисающую с ручки ее хипповской сумки (сегодня подруга выглядела как богемная дива).

Дженни прочистила горло, и, когда мы обе ступили на пол и почувствовали под ногами устойчивую площадь, она сказала:

― Ева с Гордоном.

― Что? ― Я все еще хмурилась.

― Я сказала, ― членораздельно начала Дженни, не двигаясь с места, ― что Ева теперь встречается с Томом Гордоном.

Том Гордон.

Дженни уже закончила говорить, ее рот закрылся, щеки раскраснелись от досады, а у меня в ушах все еще звучал ее голос.

Том Гордон.

― Да нет, не может быть, ― отмахнулась я, вспомнив, как он пришпилил меня руками к стене, как коллекционер накалывает на булавку редкую бабочку, чтобы засушить и вставить в рамку. ― Ева не с Томом.

― Ева с Томом, ― убежденно повторила Дженни, еще больше краснея. Она вздохнула, взяла меня под локоть, царапнув по запястью своим браслетом с крупными желтыми камнями, и направилась вместе со мной по намеченному пути. Мне резко перехотелось завтракать.

Том Гордон.

― Клянусь, я сама буквально только что узнала об этом, ― раздосадовано пробормотала Дженни, ― но что мы еще могли ожидать, если она протяжении последней недели была его репетитором?

― Стой, ― перебила я, ― повтори еще раз. Ты хочешь сказать, что директор поручил Еве натаскать Тома к выпускным экзаменам, а она в него влюбилась? В этого парня?

«В этого парня» ... отголоски воспоминаний напомнили, что Том был моим другом.

Дженни некоторое время молча перебирала ногами в сапожках на высоком толстом каблуке, а затем, когда мы спустились по трем ступенькам в зал, ведущий к любимому кафе, сказала:

― Я узнала об этом поздно вечером, когда забежала к Еве, чтобы в очередной раз попытаться убедить ее работать в нашем театре. Знаешь ведь, я всю неделю охочусь на нее, а она избегает. А отец дал мне отсрочку до воскресенья, иначе мне придется куковать там с Элизабет. В общем, когда я была у Евы, вдруг позвонил Кэри, я услышала его голос в ее мобильном телефоне ― раздраженный и холодный. ― Дженни не видела, как от удивления и еще какого-то неизвестного чувства перекосилось мое лицо при упоминании имени Кэри Хейла, ― она повернула голову в сторону катка и наблюдала за тем, как веселятся ребята, выписывая замысловатые и не очень пируэты. ― Он попросил Еву держать своего парня в руках.

От изумления у меня отвисла челюсть, а внутри все затрепетало как от предвкушения чего-то приятного.

― Кэри Хейл позвонил Еве?

― Я говорю о том, что даже он знал, что она и Гордон вместе, но не мы, ты понимаешь?

Я понимающе кивнула.

Да, Дженни права, это тот случай, когда мне нужно сосредоточиться на Еве, а не на Кэри Хейле. Но зачем он звонил, ― чтобы я его не подозревала? Нет, если бы так, он бы сообщил о том, что предупредил Еву, но от него ничего не было слышно (и о машине тоже).

Дженни заметила, насколько я выбита из колеи, и остановила меня у деревянной коричневой арки, ведущей в кафе.

― Скай, я вижу, ты не до конца разобралась, что все это значит. ― Она демонстративно скрестила руки на груди, не обращая внимания на то, что загородила проход. Мимо протиснулся парень со стаканом кофе, и я увидела его неодобрительный взгляд сквозь стекла очков.

Вот почему у Дженни с утра было дурное расположение духа ― не из-за Снежного бала и не из-за Алекса и его учебы в университете. Она встревожилась из-за Евы.

― Зачем ей встречаться с таким парнем, как Том? ― спросила я. ― Ева умная девушка. Должно быть, Кэри что-то недопонял.

― Нет, он все правильно понял, ― невесело возразила Дженни, ― и меня волнует, вдруг она отвергнет нас, если мы скажем, что думаем об этом? Я вчера не смогла ничего сформулировать, даже не рассказала, что он на тебя набросился.

― А Кэри Хейл?

― Она сказала, чтобы он заткнулся и возвращался откуда пришел.

― Она ― что?

На этот раз я приросла к полу и меня буквально отодвинули с дороги, чтобы выйти из кафе. Мы с Дженни отошли в сторону, встав у деревянной изгороди, позади которой по периметру расположились кадки с декоративными пальмами.

― Все было именно так, я впервые услышала, чтобы Ева с кем-то так разговаривала. ― Она растерянно покачала головой. ― Я не знаю, что это было. Возможно, Ева по уши влюблена в Томаса и не ведает, что творит. Может это как в тех любовных романах, где самая неприступная девушка влюбляется с первого взгляда.

― Но это Том, Дженни, ― сказала я.

― Я не знаю, что делать, ― она пожала плечами. ― Я только знала, что должна предупредить тебя до того, как тебя ошарашит кто-то другой.

Я согласно кивнула.

― Почему она нам не сказала?

Дженни погрустнела, ее карие глаза увлажнились, но не от слез, а от стыда.

― Должно быть мы плохие друзья и она нам не доверяет. Давай просто подождем и понаблюдаем?

Дженни опустила руки по швам, затем зашагала к арке, вслух рассуждая о том, что именно нам следует заказать для энергичного похода по магазинам.

Когда мы устроились поближе к выходу, отгородившиеся от людей, шедших мимо, цветами и изгородью, и принялись за завтрак (кофе с молоком и корицей для меня, горячий шоколад для Дженни и два круассана), я снова задумалась о Еве и Томасе.

Даже если бы Том оставался самим собой (прошлым собой), они все равно смотрелись бы с Евой карикатурно. Они оба красивы и внешне очень строги, но теперешний Том ― явный «плохой парень», бесконтрольный, несдержанный и дикий. Ева терпеть не могла, когда что-то шло не по плану и выходило из-под контроля. А прошлый Том был слишком добродушным, мягкосердечным и милым для Евы. С какой стороны не посмотри, они не пара. Новость осела в душе неприятным горьким осадком.

― Скай, там кто-то стоит и наблюдает, ― вдруг вырвала меня из задумчивости тихим голосом подруга, и я резко обернулась и проследила за ее взглядом. Кто-то действительно стоял с наружной стороны от изгороди и наблюдал за нами. На нем была широкая весенняя курка черного цвета до середины бедра. Я попыталась всмотреться в его лицо, но из-за того, что человек низко натянул капюшон, это было невозможно. Несмотря на то что он скрыл глаза, у меня все равно возникло давящее чувство, будто он наблюдает именно за нами, за мной.

Дженни хмыкнула:

― Кое-кто забыл, что Хэллоуин уже прошел.

― Ага... ― пробормотала я, чувствуя себя героиней фильма ужасов.

― Экстравагантно и привлекает внимание.

― Ага, ― повторила я, повернувшись к Дженни и делая нервный глоток кофе. По спине будто прокатился кубик льда, я даже вздрогнула, стоило вспомнить о словах Тома: «Верни то, что тебе не принадлежит» ― кажется, так он сказал?

Я как бы невзначай обернулась, чтобы проверить, следит ли за нами странный персонаж, но его и след простыл. Люди сменяли друг друга, следуя группами мимо кафе, в котором устроились мы с Дженни, но парня в куртке нигде не было.

Чертовщина.

Я знала, что это мог быть просто обычный парень в обычной куртке. И может он даже не на меня смотрел. Но в свете последних событий даже подобные мелочи казались чересчур зловещими.

Я быстро прикончила остаток круассана, глотком захлебнула кофе и выжидающе посмотрела на Дженни, надеясь, что она поймет намек. Но она продолжала неспешно прихлебывать шоколад и рассеянно смотреть по сторонам, болтая о предстоящем Снежном бале, о том, как нам быть с Евой и Томасом, и, конечно же, о мистере Хейле.

― А о чем вы разговаривали? Ну, когда он отвез тебя домой, ― напомнила она таким голосом, будто я могла забыть о случившемся или между мной и Кэри Хейлом произошло столько встреч, что я могла запутаться. ― Ты так и не рассказала. Как это было?

― Как было что? ― переспросила я. ― Он дважды угнал мою машину.

― Я не об этом...

Я знала, о чем она.

― Он вновь попытался запудрить мне мозги своим обходительным поведением, ― как можно более равнодушно сказала я, скрестив руки на груди и отодвинувшись на край стула. ― Да, он бывает очень милым, прямо милым до скрежета зубов, и это очень подозрительно. Зачем ему пытаться помочь мне, провожать домой и даже звонить Еве?

Дженни одарила меня демонстративным тяжелым взглядом и перестала жевать.

― Ты все еще думаешь, что он делает это из чувства вины и боится, что ты его действительно вспомнишь? ― Я кивнула, стараясь отодвинуть на задний план такие слова как «действительно вспомнишь» и «ты все еще думаешь». Дженни усмехнулась. ― Скай, очнись от своей паранойи. Ты меня уже пугаешь. Ты сказала, что вспомнила какие-то подробности из своего прошлого, как только увидела его, верно? Если бы он был виноват в том, в чем ты его подозреваешь, разве он не пытался бы наоборот отдалиться от тебя?

― Я хочу знать, почему он лжет. ― Чтобы ответить так просто и бесстрастно, мне пришлось досчитать до пяти, прежде чем открыть рот.

И почему тогда тебе не верят твои лучшие подруги, когда ты утверждаешь, что я был рядом с тобой в день аварии? Почему тебе никто не верит, когда ты обвиняешь меня в том, что я хотел убить тебя?

Я сжала зубы, услышав этот призрачный, но такой четкий голос Кэри Хейла в воспоминаниях.

― А что, если он говорит правду? ― Дженни будто и не видела, на какую опасную дорожку ступила. Она смотрела на меня с вежливым любопытством и при этом деликатно кусала круассан, чтобы не вымазаться в шоколаде. ― Возможно, Кэри прав и ты просто ошиблась, просто перепутала его с другим парнем?

Может быть, они тебе не верят, потому что и ты не заслуживаешь доверия?

― Я-видела-его, ― отчетливо произнесла я, прожигая глазами в подруге дыру. ― Он смотрел прямо на меня. Там, под дождем, он взял мою голову в ладони, убрал волосы с лица и что-то произнес. Он был там, Дженни.

― А может у него есть причины...

Я резко встала, отодвинув стул в сторону по каменному полу кафе. Все внутренности, руки и ноги ― все заледенело от ее слов. Она не должна быть на его стороне. Кто угодно, но только не она.

― Прости, Скай, я не хотела... ― запинаясь, пробормотала Дженни, поднимаясь следом за мной. Ее щеки вновь вспыхнули от досады. ― Я не подумала...

― Я просто хочу, чтобы ты верила мне, Дженни. Не ему, а мне. ― Я не отводила взгляда от ее испуганного лица в обрамлении коротких каштановых волос, придающих сходство с Белоснежкой. ― Неужели ты думаешь, что я могу тебе солгать о подобном, только ради того, чтобы выставить Кэри Хейла в дурном свете?

Дженни покраснела еще гуще, она бросила ультракороткий взгляд в сторону, ― видимо на нас кто-то косился, ― и вновь посмотрела на меня. И когда наши глаза встретились, с моих губ сорвалось прежде, чем я успела обдумать:

― Если бы все случилось с тобой, как бы поступила ты? Смогла бы оставить эти вопросы, которые так навязчиво крутятся в голове, без ответов?

***

К вечеру небо внезапно приобрело гремучий стальной оттенок, гниющая чернота расползлась от лесополосы за городом к самому центру и тяжелыми облаками, похожими на грязную вату, нависла над лечебницей для душевнобольных.

Эшли Хардман смотрела через ветровое стекло автомобиля на ворота психушки и крепко сжимала руль обеими руками так, что заболели все пальцы. В голове воевали мысли и противоречивые желания.

Что я здесь делаю? Зачем я это делаю?

Она хотела выйти и хотела вдавить педаль газа до упора и умчаться назад, чтобы машина рассекала темноту как комета, чтобы подскакивала на кочках и Эшли тряслась на водительском сидении как на американских горках. И в то же время хотела выйти и взглянуть своим страхам в лицо.

По обеим сторонам дороги, которая ответвлялась от главной и вела только к лечебнице, росли высокие черные деревья, углублявшиеся во тьму с каждой минутой ― вечер стремительно захватывал власть.

Эшли опустила голову на руки и зажмурилась, чтобы ослабить в глазах боль ― белки насквозь выжигали непрошенные слезы.

Она знала, что разговоры уже не помогут, да и, если быть до конца откровенной, раньше тоже не помогли бы. Больше ей вообще никто не может помочь. Эта мысль отрезвила ее, и Эшли раздраженно вышла из автомобиля и хлопнула дверью, выместив на ней злобу.

Сердце пустилось вскачь, когда она направилась по дороге к воротам и проскользнула в калитку. В голове все еще крутились вопросы. Зачем она здесь? Чтобы унизить себя, чтобы дать понять себе, что она больше не является нормальной, здоровой девушкой?

Двор был пустынным, мрачным и холодным. Эшли поежилась и теснее запахнула на себе длинную тонкую куртку, которая едва спасала от ночного ноябрьского холода. Она отстраненно подумала о том, что если бы подруги увидели, как она крадется в психушку в облике сумасшедшей в тренировочных кроссовках, старых джинсах и растянутом свитере, они не узнали бы в ней ее.

В сопровождении глухого скрипа пружины на двери, Эшли вошла в здание, которое даже изнутри было таким же жутким и отстраненным, как снаружи. Полностью отключившись, абстрагировавшись от больных мыслей «почему» она направилась из администрации, где выяснили, что Эшли Хардман назначено (не на сегодня и не в это время), в кабинет доктора Грейсон, которая согласилась ее принять.

Эта встреча ― инициатива Кэри Хейла, несмотря на то, что Эшли даже не просила и не намекнула, что ей нужна помощь. Он, как и всегда, догадался обо всем сам, только взглянув в ее бледное лицо, обрамленное гладкими черными волосами до лопаток.

Коридор, ведущий к кабинету доктора Грейсон, был узким и с высокими потолками. Флуоресцентные лампы, толкающие Эшли в лицо свет, напоминали о космических кораблях и похищениях пришельцами. Сомнения превысили границу, когда девушка села в кресло перед дверью и погрузилась в тяжелые мысли. Она прикусила ноготь большого пальца и стала нервно дергать ногой.

Лайла и Дженнифер ее не узнали бы.

Но Эшли вдруг развеселила эта идея ― показаться им в таком виде. Например, прийти в школу в кедах и рваных джинсах, или намотать на шею хипповский шарф, такой, как носит ее чокнутая двоюродная сестра, или обрезать волосы под мальчика и выкрасить их в рыжий цвет.

Эшли откинула голову назад и широко распахнула глаза. Она поняла, что не может остаться здесь и терпеливо дожидаться прилюдной казни, она немедленно должна уйти отсюда. Немедленно. Она сделает все, что угодно, что попросит Кэри, но только не это.

Она не может говорить об этом, не может даже думать об этом.

― Но ты опять это делаешь!

Эшли подскочила на сидение, сердце прыгнуло на уровень горла, бешено застучало в ушах. Она на краткий миг подумала о том, что кто-то проник в ее голову и ответил на вопрос, но потом поняла, что голос обращен не к ней, а к кому-то за дверью.

Эшли перестала в панике оглядываться и на негнущихся ногах с трудом вернулась на прежнее место, нервно сжав руки на коленях. Неосознанно, но она стала прислушиваться к голосам из-за двери напротив. Будто ее сознание от страха распахнулось так широко, что туда стали проникать все больничные шумы.

― Я спросила, что ты собираешься с ней делать?! ― Вновь все тот же раздражающе резкий женский голос, который не сразу, но показался Эшли знакомым. Внутренне она сжалась, еще больше уверившись в том, что должна сбежать отсюда, ведь если та девушка со знакомым голосом выйдет в эту дверь напротив, то увидит ее, Эшли Хардман, в странной одежде, грызущую ноготь на правой руке, в психушке.

Она прикрыла глаза.

Даже если она сбежит, то ей придется вернуться завтра. Если не завтра, то послезавтра. Это придется сделать, ведь она обещала.

― Ева! ― другой, тоже женский голос, осадил собеседницу. Губы Эшли от изумления приоткрылись, когда она вспомнила этот голос, голос Евы Норвуд, школьного президента.

А она что здесь делает?

Несмотря на то, что любопытство было сильным, Эшли медленно поднялась на ноги и на цепочках направилась по коридору назад к лестнице, ведущей вниз. Она попыталась припомнить, видела ли автомобили на парковке, когда шла к двери, но не смогла.

― Я НЕ СТАНУ МОЛЧАТЬ! ― заорала Ева. Эшли изумленно покачала головой. Да, президент явно не в себе. Она имела в виду, что не станет молчать о чем-то, но орет так, что эту фразу можно истолковать иначе.

― Я слишком долго молчала. Кого ты еще собираешься убить, Кэри, может быть меня?!

― Ева! ― незнакомый женский голос тоже повысился на октаву, но Ева ведь обещала не молчать:

― Нет... нет... я не могу в это поверить... ― Голос Евы звучал как у буйно помешанной. - Что тебе нужно на самом деле? За кем ты пришел на этот раз?

Ее голос наполнился ядовитой болью, и она царапнула кожу Эшли до крови. Ева заплакала, но ее голос по-прежнему был сильным и звонким:

― Я не искала тебя, Кэри, я решила все забыть, так зачем ты появился вновь?!

Эшли прижала руку ко рту. Что здесь происходит? При чем здесь Кэри Хейл? Эшли заподозрила, что Ева, возможно, сумасшедшая, ведь голоса Кэри она так и не услышала. Затаив дыхание она вернулась назад к двери.

― Это из-за Скай? Ты из-за нее вернулся? ― Молчание. Возможно, Кэри Хейла там и вовсе нет, а Ева Норвуд сошла с ума, как и остальные безумные фанатки. ― Я видела, как ты на нее смотришь. Ты пришел за Скай?

Звенящая тишина, которая растеклась по коже подслушивающей девушки холодком, окутала пространство, поглотила все звуки, в том числе и те, которые доносились из-за двери.

И затем, когда Эшли закатила глаза, удивляясь собственной глупости, которая приковала ее к двери и этой проклятой больнице, она вдруг услышала третий голос, мужской, бархатистый и до боли знакомый.

― Да.

Эшли отшатнулась, изумленная, пораженная, и натолкнулась на кого-то спиной. Она прикусила язык, чтобы испуганно не вскрикнуть, и резко обернулась.

― Эшли? Эшли Хардман?

― Иэн? ― Эшли почувствовала во рту кровь ― так сильно прикусила внутреннюю сторону щеки, и вместе с тем она побледнела и словно уменьшилась в размерах. ― Что ты здесь делаешь?!

Иэн выступал в роли «груши для битья» Эшли и ее друзей. Она не ненавидела его, но и не особо любила, потому что он был не как все. Даже когда ее компания мучила этого парня, называла «оборванцем» или чем похуже, он не реагировал, будто бы ему было все равно. Это жутко бесило. Но не сейчас – потому что Эшли была не на своей территории, не в той зоне комфорта, в которой привыкла действовать. Она стояла напротив своей жертвы: высокого молодого человека с черными, словно смоль, волосами и голубыми глазами, которые отдаленно напоминали глаза какого-то животного. То ли собаки, то ли кота. Потому что у людей таких добрых и отзывчивых глаз девушка никогда не встречала. Она отшатнулась к стене, прижимая обе руки к груди словно защищаясь, но Иэн не сделал к ней ни шагу, лишь удивленно изогнул брови.

Таинственный разговор в кабинете за закрытой дверью стих.

- Я пришел к Рейчел, - произнес Иэн мягким, убаюкивающим голосом, которым говорил всегда и со всеми. Его, казалось, ничуть не заботило, что он встретил здесь хищницу, которая днями преследовала его в школе.

Рейчел? Кто это? Его девушка?

«Я должна уйти», ― помимо прочего пульсировала в висках мысль, предупреждающая об опасности.

Он смущенным голосом объяснил:

― Это... моя мама.

В его голубых глазах не было даже намека на вопрос.

Ты сумасшедшая? Почему ты в психушке?

― Доктор Грейсон, ― вновь сказал Иэн. ― Разве ты не к ней пришла?

Сердце Эшли оборвалось и бухнулось большим черным кульком, наполненным кровью, к ее ногам.

Он обо всем расскажет в школе ― о том, что видел ее здесь, о том, настолько потерянной и забитой она выглядит, о том, что ее щеки все еще в разводах от слез, о том, что...

Иэн отомстит ей за то, как она обращалась с ним все то время, что знала.

Почему никто не был в курсе, что Иэн никакой не оборванец, а сын доктора Грейсон?

- Нет, я п-п-ришла... у меня здесь бабушка... она... ― Эшли замолчала, поняв по лицу Иэна, что он ей не верит. Она была готова сгореть со стыда ― так внимательно голубые глаза Иэна наблюдали за ней. Секунду спустя, когда она обрела способность ясно мыслить, Эшли выпалила, почти не заикаясь, что ей надо идти, и, развернувшись на скользких подошвах кроссовок, бросилась по коридору почти бегом.

«Иэн обо всем расскажет, он все расскажет...», ― в панике бормотал ее внутренний голос.

Ноги несли ее вперед к большой дубовой двери, в которую она вошла пятнадцать минут назад. Она даже не обернулась, когда в коридор вышел администратор, ― скрипнула дверь, а затем Эшли выскочила во двор и бросилась бежать к своей машине.

Ни за что. Больше ни за что она не пойдет в эту лечебницу для душевнобольных. Как же страшно. Как страшно.

Через несколько метров она рискнула снизить темп бега, а затем и вовсе пошла пешком. Из горла вырывались хрипы и белые облачка пара.

Только покинув территорию больницы, мозг Эшли перестал кувыркаться в черепе, и в наступившей тишине она почти услышала:

― Ты пришел за Скай?

― Да.

Эшли была шокирована, изумлена, выбита из колеи. За один час произошло столько удивительных событий, что ей требовалось остаться наедине с собой в тишине, в своей постели, и собраться с мыслями.

Когда она забралась в автомобиль и завела двигатель, вместе со светом фар перед глазами вспыхнуло лицо Иэна Грейсона. Он был так изумлен, будто к нему на чашечку чая заглянул динозавр. Неожиданно для себя Эшли вдруг тихо рассмеялась, и звук собственного смеха, раздавшийся в машине, настолько удивил ее, что она поняла, что искренне не смеялась уже очень, очень давно, ― целую вечность.

***

Когда над головой, покрытой капюшоном куртки, прогрохотал гром, я распахнула глаза и обнаружила, что стою посреди пустынной дороги. Было необычно холодно для ноября. Разъяренный ветер где-то далеко, за пределами моего зрения, ослабленного сумерками, рвал в клочья листья, подхватывая их в воздухе и швыряя об асфальт, окунал в грязные лужи и волок дальше. Он болезненными порывами врезался в мое лицо, встрепывал волосы, проникал сквозь одежду под кожу, и мне хотелось лишь одного ― вернуться домой, забраться под одеяло в гостиной и посмотреть с родителями какую-нибудь комедию по телевизору, и чтобы обязательно мама сварила кофе с шоколадной крошкой.

Я с трудом вспомнила, почему вышла на улицу. У Дженни была очередная истерика из-за предстоящего ужина с Элизабет Хольт, невестой ее отца. И до дома Дженни всего пятнадцать минут пешком. Нужно было взять машину. Нужно было.

Если бы я взяла машину, ничего бы не случилось.

Но я не взяла.

Я бежала по дороге к дому подруги, сжимаясь в крепкую пружину из-за ледяных стрел дождя, вонзающихся в лицо и тело. А затем уши вспорол страшный свист, и я услышала крик.

Я распахнула глаза, со страшной мыслью озираясь и собираясь позвать на помощь маму.

Ночные кошмары вернулись. Они вновь вернулись.

Но я не была в своей постели и даже не была в собственном доме.

Я прижала обе руки к щекам, затем обхватила голову руками, отшатываясь назад и оглядываясь.

Не может быть.

Я все еще во сне.

Я не проснулась.

Я все еще в ночном кошмаре.

Присев на корточки, я опустила голову к земле, чернеющей в ночи неразличимым пятном, и больно ущипнула себя за тыльную сторону ладони. На глаза выступили слезы, но я не проснулась.

Я все еще была в лесу.

Так. Так. Все в порядке. Ничего страшного. Мне срочно нужно встретиться с доктором Грейсон и обсудить свое здоровье. А сейчас надо проснуться. Я ведь во сне. А люди понимают, что во сне, когда спят? Раз я понимаю, значит да. Все в порядке.

Я пыталась убедить себя в этом, и в итоге сумела выпрямиться и переступить с ноги на ногу. Про себя я повторяла, что все хорошо и я справляюсь. Я ведь не могу спать вечно. Даже если этот ночной кошмар покажется вечностью, я проснусь, когда зазвенит будильник, или папа будет слишком громко топать по коридору в сторону лестницы, или мама позвонит близнецам и будет орать на них, заставляя явиться на Рождество домой.

Нужно только подождать.

Сделав глубокий вдох и выдохнув, я досчитала до пяти и быстрым, уверенным шагом направилась вперед. Затем побежала. Бег хорошо подействовал на мое сознание, ― если я двигаюсь, значит живу, если могу бежать, значит, смогу убежать от опасности, которая меня поджидает.

Луна бледными мазками выхватывала из темноты редкие деревья, бросающие на голую землю тени, а затем и она скрылась за облаками. Я остановилась и прислушалась. Тишина. Пугающая тишина, которой просто не существует в лесах.

Я вновь зашагала вперед, не зная, что страшнее, услышать какой-либо звук или наоборот, ничего не слышать. Каждое дерево превратилось в молчаливого врага. Я цеплялась за ветки футболкой, в которой легла спать, натыкалась на иголки елей, прятавшиеся в палой листве, и каждую секунду мучилась от боли.

Продвигаясь вперед, я попыталась вспомнить, как сюда попала. В прошлый раз я просто закрыла глаза в своей кровати, едва голова коснулась подушки, а когда в следующий раз открыла их, то увидела коридор, а затем гроб с мертвым телом Кэри Хейла.

А сегодня?

Сначала все было как обычно, по самому примитивному, привычному сценарию ― мне снилось второе ноября. Сон «заезженная пластинка», который доктору Рейчел удалось полгода назад отогнать. И вот он вернулся вновь. В гораздо худшем виде.

Еще ни разу мне не снилось, что я брожу по лесу.

Вдруг где-то рядом я услышала слабый хруст веток и, сломя голову от страха, бросилась бежать. Я бежала, не разбирая дороги и не оглядываясь, пока совсем не выбилась из сил. Между лопатками собрался пот, и тут же впитался в хлопок футболки, с губ сорвалось призрачные хрипы, в горле саднило.

Еще чуть-чуть, упрашивала я, продолжай бежать, Скай, еще немного осталось.

Но зачем я бегу и, собственно, куда?

Почему во сне мы совершаем те поступки, которые совершаем?

Я попыталась припомнить, о чем думала, когда пришла сюда с той полянки, на которой открыла глаза, но мысли будто отформатировали. Словно что-то (или кто-то) приказал мне идти, двигать ногами. Неведомая сила.

«Я должна спрятаться и подождать утра», ― мелькнула спасительная мысль, и я замедлила шаг и огляделась. Из-за облаков выглянула луна, и благодаря ее призрачному белому свету я увидела слева от себя в трех шагах впереди кусты ежевики, так тесно сплетенные между собой ветвями, что они образовали укрытие. Я опустилась на колени и ползком забралась внутрь, где решила затаиться до самого утра. Усталость навалилась сразу же, как отпала необходимость двигаться и бежать. Тело стремительно остывало, кожу стало покалывать от холода. Опустив на колени, тесно прижатые к груди, руки, я положила сверху голову и задремала.

― Я не вполне уверена, что она виновата, ведь такая милая девушка...

― Замолчи! Не смей произносить вслух эти слова!

Я подняла голову и проморгавшись, поняла, что я все еще в лесу под ежевичным кустом. Лунный свет падал на тропинку, с которой я сошла, сейчас по ней шли двое ― мужчина и женщина. Она лепетала слабым, испуганным голоском, а он раздраженно бурчал. Он тоже был напуган.

Они шли достаточно медленно, чтобы я успела разглядеть их. У мужчины в руке была керосиновая лампа, и ее фитилек слабо подрагивал. Благодаря свету я увидела, что на обоих была странная одежда, а у женщины еще и чепец на голове, из-под которого выбились кудрявые пряди волос.

― Но ведь никто не должен...

― Я не желаю больше ничего слышать. Надеюсь, ты понимаешь, что если кто-то узнает о твоих мятежных мыслях, ты отправишься на костер вслед за ней!

Я нахмурилась, решив, что ослышалась, ― неужели они собираются кого-то сжечь на костре, как в каком-то Средневековье?

― Тебя приговорят к смерти, ― добавил мужчина, а затем он и его спутница отошли на такое расстояние, что я не смогла их расслышать. Огонек бледнел, слова стали совсем неразборчивыми, и я, осмелившись, вылезла из укрытия и направилась вслед за ними. Мне удалось нагнать их меньше, чем за минуту; старики продолжали дискутировать на тему сожжения, очищения огнем и освобождения бессмертной души.

Даже продолжая приглушенно пререкаться, мужчина заботливо убирал морщинистой рукой ветки с пути, а женщина грустно плелась за ним, опустив голову. Меня они не замечали, хотя я вела себя довольно шумно, все время спотыкаясь о кочки и ойкая, натыкаясь босыми ступнями на мелкие веточки и еловые иголки.

Наконец, когда чаща показалась совершенно непроходимой, мы вдруг выбрели на округлую полянку. Я пораженно вытаращила глаза на собравшихся здесь людей. Человек двести, а может быть даже больше, собрались в небольшие кучки и рассредоточились по полянке, будто ожидая чего-то.

Не чего-то, а кого-то, ― поправил внутренний голос.

Над всеми нами возвышалось громадное кострище высотой с человека, чернеющее в сумерках, стойко разгоняемых лампами собравшихся.

Я в фильме ужасов.

Неужели я следовала за стариками только за тем, чтобы оказаться на этой страшной поляне и стать свидетелем убийства? Они ведь явно не на пикник тут собрались. Они собираются сжечь девушку.

На мое волшебное появление из-за деревьев никто не обратил внимания, хотя я могла поклясться, что одна приземистая старушка со сморщенным как сухофрукт лицом смотрела прямо на меня. Или сквозь меня на группу людей, которая стояла за моей спиной.

Я обернулась и громко осведомилась, что здесь происходит, но никто не отреагировал.

Я ― человек невидимка.

Около пяти минут я шаталась среди собравшихся людей, надеясь, что встречу хоть кого-нибудь знакомого из реальной жизни. А затем в воздухе будто что-то появилось. Старики, за которыми я следила, подобрались, замолчали, и посмотрели сквозь меня в сторону костра. Слева от них то же самое сделали еще четверо людей помоложе ― все мужчины, в потрепанной рабочей одежде.

Напряжение нарастало, и я обернулась, чтобы проследить за их взглядами, хотя уже знала, что увижу. Все замерли будто зомби, наблюдая за тем, как на опушку с противоположной стороны леса вышли трое: двое высоких худых мужчин и девушка. Ее я узнала даже издалека. Она была среднего роста и телосложения, шла ссутулившись, будто что-то невидимое пыталось прижать ее к земле. Ее волосы были собраны под такой же чепец, который носили все женщины в моем ночном кошмаре, но несмотря на это я знала, какого они цвета.

Я видела ее каждый день, когда смотрелась в зеркало.

Я поняла, что мне придется наблюдать, как «Вторая Я» сгорит на костре. Она даже не сопротивлялась, и лицо ее было пугающе равнодушным, неживым, будто она внутри она уже давно умерла и сейчас опушку пересекала пустующая оболочка.

Ее подняли на кострище, а затем к высокому деревянному столбу крепко прикрутили тонкие запястья и лодыжки пропитанной керосином веревкой. Вокруг поднялся одобрительный гвалт, но мое сознание будто разделилось надвое ― не каждый день наблюдаешь, как тебя заживо сжигают на костре.

Один из мужчин подошел к костру с факелом и тот вспыхнул, словно спичка. Я все стояла, не шевелясь. Она на костре тоже не шевелилась. Она не кричала, не пыталась высвободить руки и ноги, не издала ни звука. Лишь спокойно оглядывала гудящих, как пламя, людей, собравшихся насладиться ее смертью.

«Виновна!», ― перекрикивали самые шумные посетители казни. Меня затошнило, но я не могла оторвать взгляда от ее лица, до которого минута-две и доберется жадный огонь.

Чудовища, ― хотелось сказать мне, но слово застряло в горле не потому, что никто бы все равно не услышал, ведь я призрак, а потому что девушка на костре, «Вторая Я» вдруг посмотрела прямо мне в глаза. Ее онемевшее от отсутствия эмоций лицо все еще оставалось пустым, но что-то во всем облике выдало безграничную злобу. Или может быть я знала, что она злится, потому что она ― это я.

Я неосознанно шагнула назад, испугавшись, потому что это лицо ― мое лицо ― никогда не было таким страшным, таким пугающим. Теперь, когда она посмотрела на меня, я стала частью казни.

Это сон. Она даже не на меня смотрела. Она и не может на меня смотреть, потому что это чертов ночной кошмар и меня здесь даже нет. Всего этого не существует.

― О Боже. Только не это!

Я поперхнулась собственными мыслями, когда услышала за своей спиной голос Кэри Хейла.

― НЕТ! ― завопил он, ничего вокруг не замечая кроме костра, бушевавшего в нескольких метрах впереди. Он оттолкнул меня с дороги, и я полетела в сторону и с трудом удержалась на ногах.

― ОНА НЕ ВИНОВАТА! ОНА НЕ ДЕЛАЛА ЭТОГО!

Мы с двойником одновременно посмотрели на Кэри Хейла. А затем я сгруппировалась и бросилась за ним следом.

Вдруг он, бросившись в костер, сгорит?

Он все еще вопил, как умалишенный, а я лавировала между зрителями казни как заправский спринтер. Я вытянула руку вперед, приготовившись схватить его за шкирку. Еще шаг и он прыгнет в пламя. Огонь дыхнул мне в лицо жаром и ядовитым дымом. Глаза застлало болезненной пеленой и я закашлялась, на секунду потеряв Кэри Хейла из виду. Только благодаря его бесконтрольным ругательствам, я бросилась на его голос и успела до того, как он шагнул огненное море.

― ЭЙ! ― Я смела его тело своим с таким рвением, что мы оба полетели на землю, и я оказалась сверху. Он в шоке уставился на мое лицо, но пребывал в прострации недолго. Сбросив меня как пылинку, он попытался снова добраться до огня и покончить жизнь самоубийством, но я схватила его обеими руками за запястье и потянула на себя.

― Что ты делаешь?! Я ЖЕ ЗДЕСЬ! Я ЖИВА! Я ЖИВА!

Я готова была обхватить его руками и ногами, только чтобы не пускать на верную смерть, а затем вдруг поняла, что Кэри Хейл одет в белую футболку и шорты, ― вещи, которых еще не существовало в Средневековье. И в следующую секунду, когда мозг пронзила догадка, я распахнула глаза и испуганно задергалась, попытавшись отстраниться от непонятной черной штуки нависающей надо мной.

Падающей на меня.

Что это?

Конвульсии спровоцировали болезненные вспышки по всему телу, и я застыла и затаила дыхание ― потому что нет дыхания, нет боли.

Где я?

Успокоившись, я поняла, что черная штука надо мной ― это шторы с моего окна, в которых я почему-то запуталась. Я с трудом выпутала руку из покрывала, обхватившего тело, словно в кокон, и убрала шторку с лица. Перед глазами появилась привычка картинка ― белый потолок с золотыми контурами лилий.

Я дома.

Грудь болела от малейшего вздоха, будто я долгое время что есть мочи орала, и кроме горла болело все тело. Приложив все силы, которые имелись в моем теле, измотанном ночным кошмаром, я села и подавила тошноту от головокружения. Боль усилилась, теперь начинаясь от затылка и заканчиваясь кончиками пальцев на ногах.

Я дома.

Однако облегчение, наступившее после этой мысли тут же отхлынуло назад, как волны во время отлива. На полу были грязные следы от босых ног.

Только не это.

Грязь была и на кровати и на покрывале.

Нет, нет, нет.

Силы, которых не было минуту назад, вернулись вдвойне, и я резво вскочила на ноги и, морщась от боли, бросилась к зеркалу на дверце шкафа.

Только не это.

Но все было так, как я и боялась ― все тело, а особенно руки и ноги ― в грязи и царапинах. Некоторые до сих пор набухали кровавыми бисеринками и всасывались в покрывало. Я сбросила его на пол и приподняла край своей грязной футболки, сглатывая горечь, собравшуюся во рту.

Живот перечеркнула по диагонали воспаленная царапина ― подарок от ежевичного куста, за который я зацепилась, когда вылезала, чтобы последовать за стариками.

О черт.

Я встретилась взглядом с отражением. Линзы все еще покоились в специальном контейнере в ванной комнате, поэтому разноцветные глаза дополнили безумный образ, собранный из грязи, листочков, торчащих во всклоченных волосах, и кровавых царапин на локтях.

Я действительно сошла с ума.