<68>
Дверь едва слышно скрипнула, и в проёме вновь появился Бог.Нет-Дедушка.
На Его лице не было той вечной, насмешливой отстранённости. Только усталость. Глубокая, древняя, даже страшная — усталость от власти, от любви, от необходимости быть тем, кто решает.
Я медленно встал, вновь заслоняя Эль своим телом, как будто это хоть что-то могло изменить. Он кивнул мне — коротко, почти по-отцовски, и прошёл вглубь комнаты.
— Решение принято, — тихо сказал Бог. — Рафаил будет лишён сана Архангела. Он отправится в изгнание… не в Ад, но и не в Рай. В тишину. В одиночество. Без возможности вмешиваться. Без права наблюдать за теми, кого он предал.
Воздух сгустился. Эль крепче сжала мою ладонь. Я чувствовал, как внутри неё поднимается боль — не столько из-за Рафаила, сколько из-за того, что этот выбор был сделан. И что он был справедлив.
— Ты уверен? — хрипло спросил я. — Это ведь твой сын. Один из первых.
Бог отвёл взгляд. Его плечи чуть опустились.
— Уверенность тут ни при чём, Азраил, — ответил Он. — Я не только Отец. Я Суд. И если я не вынесу приговор, кто тогда?
— Забавно, — лениво протянул Люцифер, входя следом и по привычке беря яблоко со стола. — Почему-то, когда ты судил меня и сослал на каторгу управлять Адом, ты не выглядел так подавленно.
Бог усмехнулся, не оборачиваясь:
— Потому что я доверил тебе ответственную работу. Думал, может, вырастешь наконец. Оторвёшься, как говорится, от моей божественной титьки.
Люцифер чуть не поперхнулся яблоком, а Эль тихо хихикнула, всё ещё держась за мою руку.
— А ты, выходит, ещё и с юмором… — пробормотал он. — Не зря я всё детство подозревал, что ты читаешь мои дневники.
— Я их не читал. Я их редактировал, — сухо заметил Бог. — У тебя ужасный слог. Страницы нытья про "никто меня не любит" я в итоге передал для обучения начинающим ангелам-искусителям. Чтобы знали, как не надо.
Я не выдержал и рассмеялся. Да и все мы — немного. Даже Эль. Смех не был громким, но он напоминал нам: пока мы смеёмся — мы живы.
— А Рафаил знает? — спросил я после паузы.
— Знает, — кивнул Бог. — Михаил передал. Он принял решение молча. И... я думаю, он понял. Я всё ещё люблю его. Но любовь — не щит от последствий.
Эль выдохнула. Словно освободилась от тяжести. Я чувствовал, как она сжимает мою ладонь не от боли — а чтобы не отпустить. Чтобы быть здесь. Со мной.
— Тогда пусть будет так, — сказал я тихо. — Пусть будет конец.
— Или начало, — добавил Бог. — Если вы оба готовы.
Я посмотрел на Эль. В её глазах — миры. Слёзы, смех, боль и свет. Она кивнула.
— Готовы, — ответил я. — Мы уже были в аду. Пришло время жить.
Бог медленно кивнул. Казалось, Его взгляд становился глубже. Не как у того, кто видит всё — а как у того, кто чувствует. Кто терял, ждал, прощал.
— Тогда ступайте, — сказал Он. — Суд окончен. Но история — ещё нет.
Он повернулся к выходу, и свет за Его спиной чуть дрогнул, будто сам воздух затаил дыхание. Люцифер остался стоять, уставившись в недоеденное яблоко, потом фыркнул и положил его обратно на стол.
— Драматично, как всегда, — пробормотал он, но в голосе не было привычной язвительности. Только усталость. Та самая, что объединяла нас всех.
Эль подошла ближе, её пальцы переплелись с моими сильнее. Мы шли к двери, как будто выныривали из чёрной воды. Мир за порогом был всё тот же — и совершенно другой.
Перед выходом я задержался на мгновение.
— Ты сказал, история ещё не окончена, — тихо обратился я к Дедушке. — Ты ведь знаешь, чем она закончится?
Он обернулся, и в Его глазах мелькнуло что-то человеческое. Теплое, пугающее своей беззащитностью.
— Я знаю, как она может быть. Но только вы решаете, как она закончится на самом деле.
Мы вышли.
И в этот момент я понял: больше нет пути назад. Но впервые за долгие века — это не пугало меня. Потому что её ладонь была в моей. Потому что мы были вместе.
И, возможно, впервые с сотворения времени, тьма и свет шагнули вперёд — в одну сторону.
****************************************************************************
Ночь была спокойной. Эль и Азраил спали, прижавшись друг к другу, когда вдруг — будто по невидимому сигналу — оба погрузились в один и тот же сон.
Перед ними стоял мальчик, лет десяти. Та же тёмная прядь, падающая на лоб. Те же глаза — глубина, в которой можно утонуть. Он был как две капли воды похож на Азраила.
Мальчик подошёл к Эль, осторожно коснулся её щёк ладонями, губы двигались — но звука не было.
— Я не слышу тебя… — прошептала она.
Тот резко повернулся к Азраилу, закричал — но тишина стояла глухая, мёртвая. Тогда ребёнок схватил руку Эль, потом руку Азраила и соединил их.
В тот же миг воздух вокруг будто раскололся, и в их головах прозвучало одно-единственное слово:
— Забыли.
Мальчик повторял его снова, громче, с отчаянием в голосе:
— Забыли… забыли… забыли!
Эль вскрикнула и проснулась. Её тело дрожало, дыхание сбилось. Азраил тоже открыл глаза, мгновенно ощутив холод, пронзивший комнату.
— Я тоже видел его, — тихо сказал он. — Возможно, это наш ребёнок....он пытается что-то сказать… предупредить нас.
Эль смотрела в темноту, бледная, сжимающая простыню в пальцах.
— Нет… — прошептала она. — Если он предупреждает… значит, что-то снова случится. С ним. С нашим ребёнком…Я не смогу это пережить,Азраил...Только не снова....
Азраил обнял её, чувствуя, как она дрожит.
— Не спеши с выводами. Мы разберёмся. Но пока… никому. Ни слова.
Она кивнула, но глаза её остались широко открытыми, устремлёнными в темноту — туда, где эхом всё ещё звенело одно слово:
«Забыли…»