𝔙 𝔪𝔢𝔱𝔯𝔢 𝔬𝔱 𝔱𝔢𝔟𝛾𝔞

Тру сонные глаза, кликаю по еще одному видео, а на подносе, рядом с кроватью, стынет недоеденная яичница с беконом.

Не спал всю ночь, просматривал одно за другим ее видео. Можно сказать, прошел марафон Юлий Гаврилины, хотя о кистозном фиброзе там так себе рассказано.

Пробегаю глазами сайдбар и перехожу на следующее видео.

Это прошлогоднее. Освещение слабое, практически никакое, если не считать яркого пятна камеры. Похоже на какое-то собрание по сбору средств, проходящее в полутемном баре. Над сценой болтается здоровенный баннер: СПАСИ ПЛАНЕТУ — ПОДДЕРЖИ ДЕНЬ ЗЕМЛИ.

Камера нацелена на мужчину с акустической гитарой, сидящего на деревянной табуретке. Рядом девочка с каштановыми кудряшками. Он играет, она поет. Оба уже знакомы мне по предыдущим видео — отец Юлий и ее сестра, Валентина.

Камера переходит на Юлю — на лице широкая улыбка, зубы белые и ровные, как я и думал. Макияж тоже присутствует, и выглядит она — кто бы мог подумать — совершенно по-другому. Впрочем, дело даже и не в макияже. На видео она счастливее. Спокойнее. Не похожа на ту, которую я видел здесь своими глазами. И когда она вот так вот улыбается, то даже канюля в носу совсем ее не портит.

— Папа, Вали! Вы тут всех затмили! Если даже мне суждено умереть, не дожив до двадцати одного года, то по крайней мере в баре я побывала. — Она поворачивается, и камера показывает женщину с такими же длинными каштановыми волосами, сидящую рядом с ней в ярко-красной кабинке. — Скажи привет, мам!

Женщина улыбается и машет в камеру рукой.

Мимо столика проходит официантка, и Юлия останавливает ее:

— Будьте добры, бурбон, пожалуйста. Чистый.

— Нет-нет, она не будет! — слышится шокированный женский голос.

Я фыркаю от смеха:

— Молодец, Юлия. Зачетная попытка.

Включается яркий свет. Звучавшая на заднем плане песня кончается, и Юля бурно аплодирует, а потом направляет камеру на улыбающуюся ей со сцены сестру.

— Так вот оно что, — говорит Валя и указывает на Юлю. — Оказывается, моя сестренка сегодня тоже здесь. Мало того, что она борется за свою жизнь, так теперь еще и планету спасает! Давай, Юля, покажи им!

В моих динамиках растерянный и смущенный голос:

— Вы что, ребята, заранее это спланировали?

Перед камерой ее мать. На губах улыбка.

— Давай, детка. Я сниму!

«Картинка» расплывается, дрожит, и телефон переходит из рук в руки.

Она вешает на плечо свой портативный концентратор кислорода, публика приветствует ее восторженными криками, а сестра Валя помогает подняться на сцену и выйти на свет. Юлия нервно поправляет канюлю и, получив от отца микрофон, поворачивается к собравшимся:

— Я первый раз буду делать это на публике. Так что не смейтесь.

Разумеется, все смеются, включая и саму Юлю. Только ее смех немного напряженный. Она настороженно смотрит на сестру, и Валя говорит что-то неразборчивое. Микрофон улавливает только «очень и еще чуть-чуть».

И что бы это могло означать?

Как ни удивительно, лицо Юли разглаживается, словно по мановению волшебной палочки, нервозность улетучивается. Ее отец начинает наигрывать на гитаре, и я мурлычу под нос, еще не поняв, что именно они поют. Публика подхватывает, люди раскачиваются в такт, головы движутся влево-вправо, ноги отбивают ритм.

— Я слышал тайный звуков строй…

Вау, они еще и петь умеют.

Голос у Юлий хрипловатый и мягкий, ровный, как и надо, а у ее сестры — чистый и сильный. Камера приближается к Юлий, черты ее лица оживают в свете лампы, и я кликаю по клавише «пауза». Беззаботная, улыбающаяся, счастливая, она стоит на сцене рядом с отцом и сестрой. Интересно, что же так взволновало ее вчера.

Запустив пальцы в волосы, любуюсь ее длинными прядями, тенью, падающей от ключицы, улыбающимися теплыми глазами. Адреналин румянит ей щеки.

Врать не буду. Она красива.

На самом деле красива.

Отвожу взгляд и… Секундочку. Не может быть.

Подсвечиваю курсором количество просмотров.

— Сто тысяч? Это что, шутка?

Да кто она такая, эта девчонка?

Не прошло и часа, как меня разбудили пронзительные звуки из коридора, а потом, после полудня, сорвалась и вторая моя попытка уснуть — в палату вломились мама и доктор Николай. Скучая, подавляю зевок и смотрю в окно на пустой двор. Ледяной ветер и прогноз погоды, обещающий снег, гонят прохожих с улицы под крышу.

Снег. По крайней мере, что-то, чего стоит ждать.

Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу — поскорее бы этот мир укрыло белым одеялом. Снег я не трогал с тех пор, как мама в первый раз отправила меня в первоклассную, самую передовую больницу, где мне предстояло стать подопытной морской свинкой и испытать на себе новейшее экспериментальное средство для борьбы с B. cepacia. Заведение находилось в Швеции, и лекарство доводили там до совершенства полдесятка лет.

Судя по тому, что через две недели меня отправили домой ни с чем, до совершенства им было еще далеко.

О пребывании там в памяти почти ничего не осталось. Поездки в больницы всегда ассоциируются с белым. Белые больничные простыни, белые стены, белые халаты — все смешивается воедино. Но я помню горы снега, который шел и шел, пока я там находился. Такого же белого, но менее стерильного. Настоящего. Я мечтал о том, как поеду кататься на лыжах в Альпы, — и к черту эту легочную функцию. Но пока приходилось довольствоваться прикосновением к тому снегу, который лежал на крыше арендованного мамой «Мерседеса».

— Даня. — Ее строгий голос врезается в мои грезы о свежей мягкой белизне. — Ты слушаешь?

Она что, издевается?

Я поворачиваю голову, смотрю на нее и доктора Николай и качаю головой, как та игрушка, хотя и в самом деле не слышал за все время ни слова. Они обсуждают результаты моих первых, после начала пробного курса, тестов. Прошла неделя или около того, но, как обычно, ничего не изменилось.

— Нужно набраться терпения, — говорит доктор Николай. — Первая фаза клинических испытаний на людях началась всего лишь восемнадцать месяцев назад.

Я смотрю на мать — она внимает доктору, энергично кивает, и ее короткие светлые волосы прыгают вверх и вниз. Интересно, за какие ниточки ей пришлось подергать и сколько денег выбросить, чтобы устроить меня сюда.

— Мы наблюдаем за ним, но Данил должен помочь нам. Должен свести к минимуму посторонние влияния. — Доктор смотрит на меня, и ее худощавое, тонкое лицо серьезно. — Дань, риск перекрестной инфекции еще выше сейчас…

Я не даю ей закончить:

— Не кашлять на других больных. Понял.

Она хмурится, и ее черные брови ползут вниз.

— Держаться на удалении так, чтобы исключить возможность прикосновения. Ради их и твоей безопасности.

Поднимаю руку жестом клятвенного обещания и произношу слова, которые можно, наверно, считать девизом всех больных кистозным фиброзом:

— Всегда полтора метра.

Доктор Николай кивает:

— Ты понял.

— У меня B. cepacia, так что этот разговор бессмысленен. — И в ближайшее время положение не изменится.

— Ничего невозможного нет! — уверенно говорит она.

И моя мама тут же подхватывает:

— Я верю. И ты тоже должен верить.

Я широко улыбаюсь, показываю аж два больших пальца, а потом поворачиваю их вниз и стираю улыбку. Какая чушь.

Доктор Хамид прокашливается и смотрит на мою маму:

— Ладно. Я вас оставлю.

— Спасибо, доктор. — Мама пожимает ей руку с таким энтузиазмом, словно только что подписала контракт со своим самым несговорчивым клиентом.

Доктор Николай улыбается мне одними губами и выходит. Мама поворачивается, впивается в меня колючим взглядом и рубящим голосом говорит:

— Мне стоило огромных усилий добиться включения тебя в эту программу.

Если под «усилиями» понимать выдачу чека, которого хватило бы для отправки в колледж небольшого поселка, то она действительно сильно постаралась, чтобы я смог стать живой чашкой Петри.

— И чего ты хочешь? Благодарности за то, что засунула меня в еще одну больницу, где я только время попусту теряю. — Я встаю и подхожу к ней ближе. — Через две недели мне исполнится восемнадцать. По закону — совершеннолетний. И тогда ты уже не сможешь мною командовать.

В первое мгновение она теряется, но потом берет себя в руки, смотрит на меня в упор, хватает со стула у двери тренч «Прада» из последней коллекции, надевает и, оглянувшись, бросает:

— Увидимся в твой день рождения.

Я выглядываю в коридор, провожаю ее взглядом и вижу, как она, цокая каблуками, подходит к сестринскому посту. За столом Лара перекладывает какие-то бумажки.

— Лариса, правильно? С вашего позволения, я оставлю вам номер своего сотового. — Мама открывает сумочку, достает бумажник. — Если цевафломалин не поможет, Даня… с ним будет трудно.

Не дождавшись ответа, она вынимает визитную карточку.

— Он пережил так много разочарований и теперь уже не ждет ничего хорошего. Если возникнут проблемы, позвоните мне? — Мама бросает на стойку карточку и кладет сверху сотенную, как будто это не больница, а какой-то модный ресторан, а я — столик для особого гостя. Вот так. Великолепно.

Лара непонимающе смотрит на деньги, вскидывает брови и поднимает голову.