Между нами

«Прошлое не умирает. Оно дышит рядом, ждёт момента, чтобы напомнить, что оно ещё здесь.»
— Уильям Фолкнер

🎵 Desierto —baby

Ник

Я лежал, глядя в потолок, но видел только её. Её глаза, дрожащие ресницы, как она прижималась ко мне, словно искала в моих объятиях ответ на все свои вопросы. Её дыхание всё ещё ощущалось на моей коже.

Я чертовски эгоистичный ублюдок.

Но, чёрт возьми, мысль о том, что я был первым... единственным, кто коснулся её так, — она сводила меня с ума. Это вгрызалось в меня, будто метка. Будто теперь я не просто был с ней — я стал частью её истории, частью того, чего не было до меня. И я не мог ни забыть, ни отпустить это.

Она выбрала меня. Меня. Ни с кем до, ни с кем кроме. Только я. И от этого в груди что-то болезненно сжалось. Не из вины. Из жадности. Из желания, чтобы она больше никогда не принадлежала никому другому.

Я помнил каждое её движение — сначала осторожные, неловкие, потом всё смелее. Как дрожали её пальцы, когда она впервые прикоснулась ко мне иначе. Как она зажмурилась, когда стало больно, но не отстранилась. Как стиснула зубы, сдерживая стон, но не позволила себе убежать. Потому что верила.

А потом... всё это прорвало.
В ней будто что-то раскрылось. Как лепестки, уставшие бояться холода.

Я сжал зубы, чтобы не сказать вслух, как меня это разнесло изнутри.

Не из-за секса — я знал, каким бывает хороший секс.
Но это... было что-то другое.

Её руки на мне были не просто касанием. Они были принятием. Неважно, кто я был до неё — с этим багажом, с тем, что сожгло меня изнутри.
В тот момент она будто обняла всё во мне. Даже то, о чём не знал никто.

Я отвёл взгляд.

Потому что боялся, что влюбляюсь.

Слишком глубоко.
Слишком быстро.
Слишком по-настоящему.

И теперь я боюсь — не за себя. За неё. За нас.

Потому что я уеду. Потому что это не просто интрижка накануне отъезда. Не вспышка, не увлечение. Потому что я уже давно, черт побери, строил в голове картинку с ней. С нами. Где-то глубоко, ещё до того, как осознал, что не шучу. Что не играю.

Я думал, что контролирую. Что держу всё под контролем — чувства, мысли, действия. Что могу позволить себе быть с ней, и при этом не потеряться. Но, чёрт... теперь понимаю: не я держу ситуацию. Она — держит меня. Крепко. Тихо. Без усилий. Просто живёт внутри меня — и всё.

Я влип. Глубоко. Без возможности выбраться. И больше всего пугает, что это даже не страшно. Это — правильно.

Февраль держался упрямо. Вечера выдались пронизывающе холодными, и даже горячий кофе едва спасал от ветра, что тонко пробирался под воротник. Мы с Нэйтаном сидели на скамейке возле главного корпуса — старого, покрытого наледью, будто время само застыло на его стенах. Вокруг было пусто. Сессия позади, занятия отложены, впереди — стажировка, к которой каждый из нас готовился по-своему. И всё же мы оказались здесь, вдвоём, в тишине, что позволяла говорить не спеша.

— Отец устроил мне сцену сегодня утром, — начал Нэйтан, будто между делом, глядя куда-то в сторону заснеженной дорожки. — Из-за отчёта. Я ошибся в одном пункте. Он говорил сдержанно, но в его голосе было достаточно, чтобы ощутить, как всё, что я сделал до этого, будто перестало иметь значение.

Я бросил короткий взгляд в его сторону.

— Ты справишься.

Он едва усмехнулся:

— Наверное. Просто иногда хочется выключить всё это. Ответственность, ожидания, репутацию. Уехать куда-нибудь, где никто не знает, чья у меня фамилия. — Он сделал глоток. — Хотя бы на пару дней.

— А Кэтрин? Как у вас?

Его губы тронула лёгкая, почти застенчивая улыбка.

— По-разному. Она будто всегда на шаг впереди. То мечтает о жизни во Франции, то всерьёз рассматривает магистратуру в Риме. У неё столько планов, что я иногда чувствую себя просто зрителем в этом спектакле. Но, чёрт возьми, она такая живая, что я не могу перестать смотреть.

Я понимающе кивнул, грея ладони о стакан с кофе. Молчание повисло между нами на несколько секунд. Затем я заговорил сам.

— Я всё чаще думаю... получится ли у нас с Мирандой сохранить это, когда я уеду.

— Думаешь, не выдержите расстояние?

— Думаю, я слишком многое чувствую. И это пугает. — Я смотрел перед собой, на серые сугробы, на искрящийся снег под фонарями. — Она стала для меня чем-то... важным. Не как увлечение или роман. А как опора, как человек, чьё мнение заставляет задуматься. Она настоящая. И всё, что у нас есть, — это время, пока я ещё здесь.

Нэйтан слушал молча. Потом тихо сказал:

— Ты любишь её.

Я не ответил сразу. Просто кивнул.

— И всё время ловлю себя на мысли, что ревную. Не к кому-то конкретному, а к самому будущему. К тому, что она останется, а я — уйду. Что день за днём нас будет разделять всё больше — километров, дел, людей.

Нэйт опустил взгляд. Потом сказал, уже твёрже:

— Миранда... Она не из тех, кто сдаётся. Не из тех, кто легко разворачивается и уходит. Ты сам это знаешь. Она сильная, упрямая и настоящая.
Он на мгновение замолчал, затем посмотрел на меня прямо: — Она — та самая, Ник. И если кто-то может пройти через расстояние, перемены, давление — это вы вдвоём. Не упусти это только из-за страха.

Я усмехнулся, но в этой усмешке не было и следа легкости. Только горечь и тревога, которые всё плотнее сжимали грудную клетку.

— Знаешь, Нэйт... Я никогда раньше не думал о том, что могу бояться любви.
Слова вырвались будто сами собой, без фильтра, без бравады.
— Но с ней всё по-другому. Это уже не просто чувство, не игра, не увлечение. Это будто... я уже поставил всё на карту.
Я замолчал, сжал пальцами стакан, наблюдая, как по стеклу ползёт капля воды.
— И если что-то пойдёт не так... я не знаю, как с этим жить.

Нэйтан молчал. Не перебивал. Он просто был рядом — как друг, как человек, который понимает больше, чем говорит вслух. А я впервые за долгое время позволил себе быть не броней, не камнем, а просто парнем, который по-настоящему влюбился.

Время сжималось. Каждый день отрывался от нас как страница из книги, которую не хочешь дочитывать, потому что знаешь — финал близко.

Документы почти оформлены. Чемодан стоит у стены, будто молчаливый напарник в побеге. Я подбрасываю в него рубашки, документы, блокнот, зарядку — всё по списку. Автоматически. Без души. Потому что душа — всё ещё здесь. В этих стенах. В её смехе. В её запахе на моей простыне. В каждом «Доброе утро», которое звучит с её губ иначе, чем с любых других.

Мы провели эти дни, будто прячась от времени. Она почти жила у меня. Её чашка рядом с моей, зубная щётка в ванной, её книги на моём подоконнике. А по вечерам — фильмы, разговоры, смех, тихое «останься», и после этого — кожа к коже, сердце к сердцу. И мне всё было мало. Слишком мало. Я становился жадным до неё. Не просто до тела — до голоса, до запаха, до взгляда. Хотел впитать её в себя, как воздух, как свет. Хотел, чтобы она осталась во мне — в каждой клетке, в каждом воспоминании.

Утро было тихим. Комната ещё хранила тепло ночи, тяжёлые шторы не впускали солнечный свет, но за окном уже начиналась жизнь — где-то вдали скрипели машины, кто-то спешил, а здесь, в квартире, время словно замерло.

Я проснулся раньше неё.

Может, потому что не мог позволить себе проспать ни одного мгновения с ней. Эти утренние часы стали чем-то личным — будто я крал у времени то, что оно собиралось у меня забрать. Миранда спала спокойно, обнажённая, наполовину укрытая простынёй. Волосы растрёпаны, губы приоткрыты, дыхание глубокое. Она выглядела такой беззащитной, тёплой, моей. Слишком моей.

Я подался ближе, медленно, будто касался снов. Мои губы скользнули по её плечу, по шее — она чуть шевельнулась, но не проснулась. Я продолжил — ниже, к ключице, к груди. Аккуратно провёл языком по нежной коже. Она вздохнула, тихо, едва слышно, и я почувствовал, как внутри начинает нарастать то чувство, которое невозможно контролировать. Жадность. Нежность. Желание раствориться в ней целиком.

Я поцеловал её грудь, язык обвёл сосок, мягко прикусил — она выдохнула, её тело едва заметно дёрнулось подо мной. Я продолжал медленно, сдержанно, наслаждаясь каждым её откликом, каждым вздохом. И я знал, что она просыпается — не умом, а телом. Ощущениями.

Я спустился ниже, по животу, задержался у линии бёдер. Остановился. Провёл ладонями по её бокам, раздвинул ноги — нежно, будто раскрывал лепестки, дрожащие от утренней росы. Моё дыхание стало глубже. Она была теплая, влажная, такая настоящая. Я скользнул языком по её чувствительной точке, чувствуя, как она отзывается.

Её дыхание сбилось. Она застонала — глухо, удивлённо, а пальцы сжались в простынях. Я улыбнулся, чуть глубже погрузился в неё, языком, губами, ощущениями. Слушал, как её голос меняется от каждого моего движения — от осторожности к нетерпению, от тихого стона к сдавленному всхлипу.

— Ник... — её голос был хриплым, полуосознанным, будто она до конца не поняла, спит или просыпается.

Я продолжал. Ровно. Настойчиво. Её пальцы скользнули в мои волосы, сжались. Бёдра дрожали, спина выгибалась, дыхание стало судорожным. А потом — я почувствовал, как она теряет контроль. Её пронесло волной — громкой, настоящей, с такой реакцией, что у меня перехватило дыхание. Я продолжал, пока она не откинулась обратно, тяжело дыша, вся горячая и влажная, словно пережила шторм внутри себя.

Я поднялся. Улегся рядом, положил ладонь ей на живот, поцеловал в висок и прошептал, с лёгкой усмешкой:

— Доброе утро, милая.

Она чуть повернула голову ко мне, лицо горело, глаза были полуприкрыты. Улыбнулась — смущённо, искренне, немного не веря в то, что только что случилось.

— Это... самое лучшее утро в моей жизни, — прошептала она, пряча лицо в подушке.

Я рассмеялся тихо и провёл пальцами по её спине.

— И, кстати... ты опаздываешь. Уже почти девять.

— Что?! — Она резко приподнялась, глаза распахнулись. — Почему ты меня не разбудил?!

Я потянулся к ней, притянул обратно в постель, целуя в висок.

— Поверь, детка... я очень старался тебя разбудить. Просто немного... по-другому.

Она рассмеялась, прижалась ко мне, всё ещё краснея. А я закрыл глаза, вдыхая аромат её кожи, зная, что таких утр у меня больше не будет. И именно поэтому хотел помнить каждую секунду.

Воздух был прохладным, но уже не таким колючим, как в начале месяца — в нём чувствовалась перемена, что-то зыбкое, почти неуловимое. Сугробы всё ещё лежали по обочинам дорог, но солнце всё чаще пробивалось сквозь серое небо, и асфальт был влажным от первых признаков оттепели.

Я припарковался у университета, двигатель ещё гудел, а внутри машины сохранялось тепло, почти уют. Миранда сидела рядом, поправляя шарф, её щёки всё ещё алели — не то от утреннего холода, не то от того, что происходило час назад в моей постели.

Она повернулась ко мне, немного прищурившись от солнца.

— Какие у тебя планы на сегодня? — спросила она, поправляя ремешок сумки на плече.

— Нужно встретиться с профессором, — ответил я, проводя взглядом по её лицу, по ресницам, по уголкам губ, которые я буквально недавно целовал. — Обсудим стажировку, финальные детали. Он должен быть здесь, в кампусе.

Её лицо на мгновение померкло, в глазах мелькнула тревога — словно тень, которую она пыталась спрятать. Миранда быстро выровняла дыхание, улыбнулась, но улыбка была натянутой, не такой искренней, как обычно.

Она кивнула, голос чуть дрогнул, но слова звучали твёрдо:

— Хорошо. Тогда, если получится — увидимся позже днём. Если нет... значит, вечером?

— Вечером точно, — пообещал я, уже чувствуя, как не хочу отпускать её даже на полдня.

Она потянулась к ручке двери, но я перехватил её ладонь, притянул ближе и поцеловал.

Слишком жадно. Слишком долго. Моё утро всё ещё ощущалось на её губах, и я просто не мог остановиться. Она чуть замерла, а потом улыбнулась — растерянно, с тем самым взглядом, в котором было всё: нежность, лёгкий стыд и ощущение принадлежности.

— Твой вкус всё ещё на моих губах, — прошептал я, прикасаясь ко лбу к её лбу.

Она опустила глаза, спряталась в шарф, будто хотела скрыться от меня — или от того жара, что проступил на её щеках.

— Ник... какой же ты, оказывается, ужасно ненасытный, — пробормотала она, улыбаясь смущённо и качая головой.

Я усмехнулся, проводя пальцами по её подбородку:

— Что поделать, когда вдохновение такое — невозможно остановиться.

Она тихо рассмеялась, оттолкнула меня шутливо, и, прежде чем выйти из машины, задержалась на секунду — снова посмотрела на меня, уже серьёзнее, с тёплым, внимательным взглядом.

— До вечера.

— До вечера, девочка, — ответил я, и как только дверь закрылась, я поймал себя на том, что уже скучаю.

Запустив пальцы в волосы, я глубоко выдохнул, откинулся на спинку сиденья. Кампус жил своей обычной жизнью — кто-то торопился на пары, кто-то сидел на ступенях с кофе, кто-то смеялся в голос рядом. Но во мне всё затихло.

Профессор был в кабинете — я знал. И разговор этот был важен. Но, чёрт, мне казалось, что весь мой фокус соскальзывает с будущего. Стажировка в Лондоне. Финальный рывок. Возможность, ради которой я работал все эти месяцы. А сейчас...

Сейчас в голове только Миранда. Её губы. Её взгляд. Её почти незаметная тревога, которую она пыталась скрыть.

Я поднялся на четвёртый этаж административного корпуса, зная, что мистер Фэллинг всегда ценит пунктуальность. Его кабинет был, как всегда, открыт наполовину. Постучал в косяк.

— Проходи, Николас, — раздался знакомый голос. — Я тебя ждал.

— Добрый день, сэр.

Он жестом указал на кресло напротив. Всё в его манере — спокойствие, сдержанность, чуть ироничный взгляд поверх очков.

— Значит, получил официальное письмо от Stanton & Reeves?

— Да, сэр. Приглашение подтверждено. Стажировка на три месяца, в отделе стратегического анализа и инвестиционного планирования.

Мистер Фэллинг кивнул, задумчиво сложив пальцы в замок.

— Компания серьёзная. И, насколько я понимаю, давний партнёр твоего отца?

— Да. Один из его близких коллег. Но они меня не тянут — я прошёл всё как обычный кандидат. Портфолио, тестовое задание, собеседование.

— Тем лучше. Это будет хорошая проверка. Stanton & Reeves — не из тех, кто играет в формальности. У них свои правила, и никому не делают поблажек. Даже детям друзей.

Я чуть кивнул. Это я уже понял по переписке: формулировки чёткие, требования жёсткие.

— Чем именно ты будешь заниматься? — спросил Фэллинг, подавая мне папку с пометкой Intern materials.

— Мне дали вводный проект. Анализ инвестиционных рисков при выходе компании на новый международный рынок. Нужно составить подробный план: с чего начать, какие стратегии использовать, как оценивать риски и какие ошибки чаще всего совершают.

— Отлично. Ты ведь изучал кейсы по международной экспансии на втором курсе?

— Да. И как раз сейчас просматриваю отчёты по провальным запускам. Хочу подготовить презентацию с примерами, где просчитались именно в стратегии.

— Это правильный подход. Там тебя не будут учить — будут слушать. Ты должен предложить идеи, которые заинтересуют. Без воды, без лишней теории.

Он встал, прошёлся к полке и достал тонкий журнал в серой обложке.

— Это отчёт по предыдущей программе. Здесь можно найти ориентиры. Возьми. — Он передал мне журнал и взглянул поверх очков. — Ну и, конечно, помни, кто ты. Ты Стоун. Но докажи, что это имя не только благодаря отцу.

Я улыбнулся чуть криво:

— Я именно это и собираюсь сделать, сэр.

Фэллинг удовлетворённо кивнул:
— Тогда начни с проекта. Первичный план мне нужен уже через пару дней. Чем быстрее покажешь себя в деле — тем быстрее я подготовлю рекомендацию.

— Спасибо вам. За доверие и за поддержку.

— Не мне — себе благодарен будешь, если не упустишь шанс, — сказал он и сдержанно улыбнулся. — Свободен, Николас.

Я встал, пожал ему руку и вышел из кабинета. В груди уже пульсировало что-то новое — не страх, а азарт. Ответственность.

Я вышел из здания, чувствуя, как на плечах тяжело оседает тишина. После разговора с профессором всё внутри гудело — не от волнения, а от напряжения. Предстоящая поездка, проект, ответственность. Всё это двигалось слишком быстро, слишком близко.

Я собирался идти к парковке, когда услышал шаги.

— Ты всё ещё любишь быть пунктуальным, Ник.
—Голос, который вычёркиваешь из памяти, а он всё равно возвращается — как эхо, от которого не укрыться.

Сиенна стояла под фонарём. Её силуэт казался почти нереальным в полумраке, как будто она вышла из какого-то сна. Или кошмара.

— Ты меня преследуешь? — я остановился, не делая к ней ни шага.

— Я не собиралась подходить, правда. — Она чуть сглотнула, поправляя ремешок сумки. — Но не смогла уйти. Не сказав хотя бы пару слов.

— Говори. Только быстро.

— Я понимаю, уже ничего не вернуть. Между нами всё закончилось. — Она говорила медленно, будто продумывала каждое слово. — Но ты даже не пытался выслушать меня.

Я чуть склонил голову, чувствуя, как под кожей ползёт раздражение.

— Ты же знаешь, я не виновата. — добавила она, — Вся эта грязь — это Майкл. Я была пьяна. Я не знала, что делаю. Я... Я же тебе тогда всё объяснила.

Я выдохнул, устало, тяжело.

— Объяснила. Но это ничего не меняет.

— Почему ты такой холодный? Ты же знал меня лучше всех. Ты знаешь, я не хотела... Я скучаю по тебе, Ник. Просто... скучаю.

Я посмотрел на неё. Долго. Без ярости, без боли. Просто с пустотой.

— Мне не интересно. — сказал я тихо, но жёстко. — Не ты. Не Майкл. Вы оба — пройденное. Я вычеркнул вас из своей жизни.

Сиенна чуть подалась вперёд, как будто от моих слов её качнуло. Она облизнула губы, словно собираясь с духом.

— Хорошо... Тогда может, хотя бы останемся друзьями? — голос стал мягким, почти умоляющим. — Я не прошу ничего лишнего. Просто... Я скучаю по тебе. Не как к бывшему. Как к человеку.

— Нет. Это невозможно.

Я сделал шаг в сторону, но она вдруг поймала меня за руку. Её пальцы — холодные, тонкие — сомкнулись на моём запястье.

— Ты же не забыл, Ник... — прошептала она, поднимая взгляд. — Ты помнишь, как было между нами. Я не могу это просто так вычеркнуть. И знаю — ты тоже не можешь.

Я уже собирался отдёрнуть руку, но в этот момент заметил, как что-то изменилось в её лице. Глаза Сиенны скользнули мимо моего плеча, вверх, куда-то вдаль. Лицо расправилось, взгляд стал каким-то напряжённо-расчётливым.

И вдруг она произнесла вслух — чётко, отчётливо, как будто на публику:

— Я знаю, Ник, тебе трудно забыть всё, что было между нами. Я тоже не забыла.

Я моргнул.
Что?..

— Ник.

Голос. Родной. Узнаваемый с полуслова. Такой, который не спутаешь ни с чьим другим.
Миранда.

Я резко обернулся.

На несколько шагов позади стояла она. Лицо без улыбки. Глаза широко распахнуты.
Смотрит не просто на меня. На нас.
На Сиенну.
На её руку, лежащую на моей.
На расстояние, которое вдруг стало катастрофически маленьким.

Моё сердце глухо стукнуло о грудную клетку.
Я увидел, как в глазах Миранды промелькнуло что-то... что нельзя было не заметить.

Что-то, чего я боялся.
То, что мог потерять.

И всё, что только что было — Сиенна, её фразы, попытки, лезущие воспоминания — всё это стало ничем. Пыль. Иллюзия.

Но... было уже слишком поздно.