Начнем сначала?
— «Прошу перевести мою дочь, Чернецову Евсению, из 10-В класса в 10-Г в связи с неблагоприятной атмосферой в классе и затруднённой адаптацией к коллективу. Считаем, что обучение в другом классе поможет Евсении сосредоточиться на учебе и чувствовать себя спокойнее. » — читает директор заявление. Без особого интереса. Бумага шелестит в её руках. Пальцы в кольцах, ногти под лаком — аккуратно постукивают по столу. Сначала смотрит на маму, потом — на меня. Долго, с прищуром.
Завтра — новый класс, другой кабинет и новая классная руководительница. Главное — там не будет Ромы. Одной проблемой меньше, и это, пожалуй, радует. Или, по крайней мере, должно радовать.
***
Я подошла к кабинету 405. Табличка сбита, ручка шатается. За дверью — шум. Кто-то смеётся, кто-то хлопает по парте, кто-то матерится — вполголоса, но уверенно.
— Чернецова? — я вздрогнула. За спиной раздался спокойный, немного хрипловатый голос. Обернувшись, я увидела Раису Николаевну — второго учителя по биологии, женщину около сорока. Короткая стрижка «боб», зелёно-карие глаза. Плотная блузка, прямая юбка, на лацкане — брошь в форме листа.
— Зайдём?
Класс затихает, как только мы входим. Она говорит просто:
— Ребята, у нас новая ученица — Евсения Чернецова.
Пауза. Тишина тяжёлая. Дежавю. Я уже стояла вот так — всего пару недель назад. Те же взгляды: оценивающие, ленивые.
— Сядешь с Петровой, — кивает Раиса Николаевна. — Третья парта у окна.
Я сперва даже вздрогнула — Петрова? Неужели сестра Антона?
Она повернулась и слегка улыбнулась. Румяные щеки, светлые волосы, две маленькие косички на плечах. Светлая, простая, с добрыми глазами. Не глазела, не жрала взглядом, как другие.
Я села, парта тихо скрипнула. Она пододвинулась ко мне. От неё пахло мятной жвачкой и чем-то домашним — постиранным, тёплым.
— Я Оля. Если что — подскажу. Тут у нас всё норм, только Гришка сзади — дебил, не пугайся.
Они и правда чем-то похожи: оба такие светлые, будто альбиносы. Белёсые ресницы, почти прозрачные. Те же тонкие пальцы. Как у пианистки. И улыбка — сдержанная, будто чуть виноватая. Не могу отделаться от ощущения, что в ней есть что-то от него. Но, может, это просто фамилия.
Спросить — значит признать. А мне бы не хотелось. Я тут не для того, чтобы снова впутываться в всё это. Я в другой класс перешла не просто так.
В посёлке однофамильцы — не редкость. Особенно в школе, где полкласса — Кузнецовы, а вторая половина — Ивановы. Может, и не сестра вовсе.
Раиса Николаевна уже говорит про фотосинтез. Без бумажки. Голос — живой, уверенный. Как будто она правда любит эту свою ботанику.
Класс притих. Даже сзади, где какой-то долговязый пацан что-то бормотал под нос, замолк.
Я краем глаза смотрела на гербарий у неё на столе. Сухой клён. Ромашка. Микроскоп — старый, с облезшим окуляром. Не музей — кабинет биологии. Живой. Не пыльный.
Этот класс оказался самым нормальным. Никто не таращился, не спрашивал, чего я сюда пришла, почему не в том осталась. Будто не в параллель перешла, а вообще в другую школу.
Придурки, конечно, были — без них никуда. Но в целом класс оказался дружным. Что-то обсуждали, подкалывали друг друга. Свой у них какой-то ритм — привычный, слаженный. И меня в него приняли.
Оля сразу взяла меня в свою компанию. Мы с ней почти сразу срослись. По школе в основном вдвоём и ходили.
***
Прошло уже несколько дней. Я не видела Егора. И не слышала. Он просто... пропал. Я прокручивала в голове: может, заболел? Уехал? Поссорился с кем-то? Но ведь он бы сказал. Хотя бы мне.
После последнего урока Олька сказала, что ей срочно надо уйти. Без подробностей. Побежала вниз, громко стуча каблуками по кафелю. Я осталась.
Подошла к кабинету в надежде встретиться с Егором. Встала возле стены. Смотрела по сторонам. Несколько девчонок из его класса прошли мимо, переглядываясь и хихикая, не особенно скрываясь.
И вдруг — она. Стояла чуть поодаль, у окна, с наушниками в ушах. Девочка из их класса. У неё было лицо, которое запоминается. Притягательное. Я не знала её имени. Высокая, худая, глаза густо подведены, остро выстриженная чёлка, которую она каждые пять секунд дёргала нервным движением. Нос проколот насквозь, маленькое кольцо блестит. Юбка короткая до наглости, берцы — массивные, будто армейские.
Я сама не поняла, как подошла.
— Привет, — вырвалось. Голос у меня был тише обычного.
Она чуть вздрогнула, вынимая один наушник. Плеер — тёмно-синий, на проводе — обмотанный скотчем штекер. «Panasonic». Настоящий.
— Салют, — голос был низкий, вразрез с её тонкой шеей. — Ты кто?
— Я Еся.
— Прикольное имя, — усмехнулась, чуть скосив губу. Спрятала плеер в карман — бережно, будто это что-то живое. — А чё хотела?
— Ты не в курсе, где Егор?
Она хмыкнула и качнула бедром, откинувшись на одну ногу. Пальцами нервно вертела серебряное кольцо на большом пальце.
— Придурок этот? — лицо перекосилось на секунду. — Не было его. Неделю уже, может, больше. Он вечно так.
Я опустила взгляд, но плечи всё равно выдали тревогу. Она это заметила.
— А вы чё, типа встречаетесь, что ли?
Я вскинула бровь, усмехнулась, почти фыркнула:
— Нет. Просто... интересно стало.
— А-а, — кивнула. Потом вдруг, будто вспомнила: — Ты ж новенькая? Из города?
— Да. Из Москвы.
— Лика. — Она протянула руку — неожиданно мягкую и тёплую, как будто совсем не подходящую под её берцы и кольца. — Ты только пришла, а про тебя уже вся школа трындит. Сразу с Ромой сцепилась?
— Он сам начал, — хмыкнула я, сдерживая раздражение. — Рот открыл и начал нести хрень. Я просто ответила.
— Правильно. С Ромой только так, — её губы тронула одобрительная ухмылка.
Где-то в коридоре звякнул звонок.
— Мне на химию, — сказала она и сдвинула ремень на бедре. — Приятно было.
— Взаимно.
Она уже отвернулась, но вдруг остановилась, чуть повернув голову. Глаза — серьёзные, чуть прищуренные, как у кошки, которая что-то учуяла.
— И... не жди его особо. Он, если пропал — значит, у него сейчас свои дела. Не лезь туда.
Я кивнула. Поняла, что это было сказано не со злостью. Скорее — как предупреждение. По-доброму, почти с заботой.
Лика пошла — шаг уверенный, берцы гулко отбивают по кафелю. За ней тянулся след из запаха лака, дыма и чего-то ещё, неуловимого.
Как будто я только что встретила кого-то важного.
***
Я сидела за партой, готовясь к контрольной по геометрии, когда ко мне подошла Оля. Она вертелась с каким-то модным журналом, но явно была не в настроении.
— Слушай, Есь, как у тебя с физикой? — спросила она, подпирая щеку рукой.
Я закрыла учебник и посмотрела на неё.
— Вроде нормально, а что?
— Поможешь? Я в физике вообще полный ноль. Ни «деда», ни формул не понимаю, — нахмурилась она.
— Какого деда? — удивилась я.
— Наш физик, Виктор Иванович. Он типа основной учитель. А Вера Алексеевна у нас только заменяла. Он с больничного вышел — всё, конец сказке.
— А... понятно, — протянула я. — Мне Вера Алексеевна нравилась.
— Мне тоже, — кивнула она, губы дрогнули. — А этот... только и делает, что орёт. Говорит, что я «туплю специально». При всём классе. Мразота.
Она резко хлопнула ладонью по парте — громко, злость прорвалась наружу.
— Вот урод, — сказала я тихо.
— Угу. Потом пол-урока в туалете просидела. Плакала, как дура, — выдавила она, отводя взгляд.
— Чё ты сразу не сказала?
— Да стремно как-то. Вроде взрослая уже, семнадцать, а реву из-за физики.
— Оль, ну ты чего... — я дотронулась до её руки. — Это не слабость. Я бы на твоём месте, может, тоже сорвалась.
Она чуть усмехнулась, еле-еле, с грустной искрой.
— Значит, поможешь?
— Конечно. После школы зайдём ко мне, чай заварю, сядем — разберёмся. Но сильно не рассчитывай, что сразу Эйнштейном станешь.
— Ничего, мне бы просто не умереть на следующей контрольной, — вздохнула она и улыбнулась уже чуть живее.
***
К вечеру на улице уже темнело, фонари во дворе загорались как попало — один мигал, другой не работал. Мы с Олькой дошли до моего дома.
Я щёлкнула замком — дверь, как обычно, заело.
— Проходи, — бросила я, скидывая ботинки на коврик.
Оля шагнула внутрь и остановилась посреди коридора, огляделась.
— У тебя уютно, — сказала, кивнув на занавески с бледным цветочным узором.
Мы устроились на кухне. Я поставила чайник, чиркнула спичкой — пшик, вспыхнул огонь. Оля положила тетрадь на стол. Линейка упала, карандаш укатился под хлебницу.
— Значит, — Оля зевнула, прикрыв рот ладонью и тут же щекой уткнулась в неё, — Тема: «Движение тела по наклонной плоскости».
Берусь за листок, рисую — медленно, карандашом, с нажимом. Под грифелем хрустела бумага. Горка, кубик, стрелочки — всё как в детской раскраске.
— Вот тебе горка. Вот на ней кубик. Он скатывается вниз, да? На него действует сила тяжести — вниз. Нормальная сила перпендикулярна горке, но это никого не ебет, потому что нас интересует только то, с какой скоростью кубик скатится и не убьёт ли он кого внизу.
Оля кивнула, но взгляд у неё стал мутный, как будто я только что перешла на древнегреческий.
— Погоди, — она подняла глаза, чуть прищурилась, — Это как вот когда с горки поехал на жопе?
— Да, — довольно ответила я, радуясь, что она что-то уловила. — Только там масса побольше, и трение меньше — жопа по снегу хорошо идёт.
— Почему у нас так не объясняют? — пробормотала она, уткнувшись в тетрадь. — Если бы ты вела уроки, я бы, может, и не спала на них.
Я протянула ей лист с формулой:
— Вот, a = g * sin(угол). Чем круче горка, тем сильнее кубик пиздячит вниз. А если трение больше — тем сильнее кубик тормозит.
Она залилась смехом, уткнувшись лбом в тетрадь.
На кухне повеяло тёплым — чайник наконец вскипел.
***
Середина дня. По расписанию — физика. Самый хреновый кабинет на втором этаже: линолеум пузырями, окна в ледяной крошке, батареи не греют.
Головы в классе клюют, народ растёкся по стульям, как кисель по тарелке. Звенящая, полусонная тишина.
Оля сидела рядом, стараясь выглядеть спокойной — ну, как старалась. Пальцы теребили край тетрадки, на обложке — выцветший зайчик, как будто тоже уставший. Её ногти царапали картон, и звук этот резал мне слух.
Сзади Козырев и Грачёв, чертили в учебнике Ломоносова: дорисовали клыки, сигарету. Тихо фыркали. И тут — он.
В класс зашёл Виктор Иванович.
Впервые вижу его — жилистый, с седыми бакенбардами, в поношенном пиджаке, который, кажется, уже пережил как минимум один госпереворот. Штаны с лампасами, походка с лёгким хрустом — хромал едва заметно, но уверенно.
Он не поздоровался. Просто дошёл до стола, тяжело шлёпнул журнал о крышку. Звук — как будто по металлу кулаком.
— Так, сели, рты закрыли, мозги включили. У кого их не было — не мешайте остальным. — прогремел он, проходя мимо рядов.
Я сжалась чуть-чуть. Он прошёл мимо меня, остановился, прищурился.
— Новенькая? — спросил, глядя сверху вниз. — Фамилия?
— Чернецова.
Он хмыкнул.
— Понятно. — словно диагноз поставил.
— Значит так, — продолжил он, обводя нас взглядом, как командир роту. — Сегодня тема: "Работа силы и механическая энергия".
Он повернулся к доске, взял мел — и тот заскрипел, как по стеклу:
— A равно F умножить на S умножить на косинус угла...
Оля сидела прямо, почти не дышала. Я краем глаза смотрела на неё. Она всё записывала, быстро, аккуратно, иногда глядя в формулы, что мы вчера расписывали.
Минут через двадцать, как все уже окончательно стекли по стульям, он резко повернулся.
— Ну что, отличники, кто мне скажет, что такое работа силы?
Он оглядел класс.
— Так. К доске пойдёт... Козырев. — ткнул пальцем, в задний ряд.
Козырев поплёлся, что-то проблеял, написал не то, перемазал, стёр рукавом.
— Садись, герой. Сила есть — мозгов не надо.
Кто-то прыснул в кулак, быстро сдержавшись. Учитель медленно обернулся, скользя взглядом — тяжёлым, с упрёком.
— Так. Петрова. К доске.
Оля вздрогнула, поднялась, как на расстрел. Я боком посмотрела на неё — лицо белое, но подбородок сжат. Вышла.
— Формула. Работа силы. И внятно, не как в прошлый раз, когда у меня уши свернулись в трубочку от твоих объяснений.
— Работа силы — произведение силы на путь, — чётко сказала Оля. — В направлении действия этой силы. A = F * S * cos альфа.
Он прищурился и посмотрел на неё с сомнением.
— Удивительно, — сказал он, отвернувшись к классу. — Чудо случилось: Ольга что-то знает. Правда, если я задам задачу, она, как обычно, превратится в амёбу.
Полкласса хихикнуло. Те, кто знал Олю поближе — отвели глаза.
Хотелось встать и сказать: «Может, для начала научись объяснять и учить по-человечески, а уже потом что-то комментировать?»
Дал задачу с наклонной плоскостью.
Формулировка с подвохом.
Оля решала. Пальцы судорожно цеплялись за мел. Она писала медленно — слишком медленно для его нервов, но точно, по порядку. Мы ещё вчера корпели над этими задачами: записывали, стирали, снова писали. Я видела — она всё знает.
А он стоял, как ястреб над мышью. Брови нахмурены, лицо сухое, неподвижное — словно у памятника какому-нибудь уставу. Периодически щёлкал ручкой, отчего воздух будто дрожал.
— Быстрее, быстрее, у нас тут не санаторий! — бросил он, не глядя.
Словно выплюнул что-то горькое.
Я почувствовала, как Оля сжалась. Но она не остановилась. Продолжала писать — неуверенно, но точно, будто вспоминала не формулы, а как правильно ходить.
— Кто так решает? — пробормотал он и усмехнулся. Больше для себя.
Я не выдержала. Тихо, но чётко:
— Она правильно решает, — Оля сразу стала увереннее писать.
Он повернулся моментально.
— Это кто у нас тут вторая училка? — рявкнул он. — Фамилия?
— Чернецова, — спокойно ответила я, чуть приподняв подбородок. Гордость сквозила даже в интонации.
— Смотри-ка, с характером. Не советую его показывать. Характер у меня тоже есть.
— Я просто сказала, что у неё всё правильно. Это не преступление, надеюсь?
— Надеяться можешь дома, — он замолчал на секунду, потом бросил: — Не лезь, если не просили. А то следующей к доске пойдешь.
Оля решила задачу. Он проверил. Долго. Потом с кислым лицом сказал:
— На четверку с двумя минусами, если глаза закрыть. Садись.
Она вернулась на место. Я чуть-чуть придвинулась ближе и шепнула:
— Ты молодец.
Она не ответила. Только коротко кивнула.
И — совсем чуть-чуть — улыбнулась. На мгновение.
***
— Еся! — выкрикнула Оля и закружилась посреди коридора. Волосы взметнулись, рюкзак соскользнул с плеча. — Это... это просто лучший день!
Я приподняла брови и чуть прищурилась.
— Серьёзно? — остановила я её, слегка придерживая за локоть, чтобы не врезалась в стену. — Я думала, ты расстроена из-за физики.
Оля замерла, сделала несколько сбивчивых вдохов — щёки пылали, глаза сияли, как у ребёнка.
— Нет! — выдохнула она, почти смеясь. — Ты вообще видела его лицо? Он точно не собирался ставить мне четвёрку!
— Так она же с двумя минусами, — напомнила я, поджав губы. Пыталась сохранить серьёзность, но улыбка уже подкрадывалась.
Оля отмахнулась.
— Он не имеет права ставить два минуса! Это вообще не оценка, — хохотнула она звонко. — Ты видела, как он напрягся, когда понял, что я всё правильно решила? У него реально глаз дёрнулся. Я даже испугалась — думала, «скорую» вызовет.
Я рассмеялась.
— Ты моя спасительница, — тут же сказала она и ткнула в меня пальцем с самым серьёзным видом. — Если бы ты не вмешалась, он бы начал давить. А так... ты его сбила, он растерялся.
— Я просто не выдержала, — пожала я плечами. Так было правильно.
Она кивнула. И снова закружилась.
— Это победа! Четвёрка! — и вдруг прижала ладони к груди. — Ты не представляешь, как это важно. Мне просто нужно было почувствовать, что я не безнадёжная.
Я посмотрела на неё — раскрасневшуюся, оживлённую, по-настоящему тёплую и счастливую. Но вдруг в ней что-то изменилось. Будто щёлкнуло. Взгляд стал другим. Оля распахнула глаза, приоткрыла рот, сдвинула брови — как будто увидела нечто невозможное.
— Чё?..
Люди вокруг нас тихо, но настороженно стали сбиваться в группы. Шёпоты и взгляды — всё это давило.
Я повернулась и увидела их — Полина шла рядом с Ромой, держала его за руку крепко — так, будто боялась, что он сейчас исчезнет. На его щеке расползался тёмно-синий синяк, почти свежий, как будто он всю прошлую ночь дрался. Он слегка сутулился, с опущенными плечами и усталым взглядом, будто вовсе не спал. Но Полина... Она светилась. По её лицу расплывалась улыбка — чистая и яркая. Казалось, ничто не могло её тронуть. Она шептала что-то тихо, почти смешно.
В груди будто острыми иглами расползалась боль — я не знала, откуда она, почему она тут, почему сердце колет и ломается.
Я ведь ничего к нему не чувствую. Только отвращение. Раздражение. Но сейчас не могу понять, почему мне невыносимо видеть их вместе. Хочется кричать. Плакать. Убежать. Просто не быть здесь.
Дышать стало тяжело, будто воздух сгустился и обжигал горло.
Оля стояла в пяти шагах. В её глазах был настоящий шок — она смотрела то на них, то на меня, не зная, куда деть свои эмоции.
— Серьёзно? Рома теперь с этой... Полиной? — с какой-то личной обидой прошипела Оля, когда они скрылись за углом. — Как клещ в него вцепилась. Видела, как руку его держит?
Я сделала медленный вдох. Горло сжало. Внутри всё стянуло в тугой узел — будто организм не понимал, как на это реагировать. Но я не подала виду.
— А тебе-то что? — сказала тихо, почти без интонации.
— Что? — Оля нахмурилась, потом выпрямилась, будто ей только что в лицо брызнули водой. — Да мне-то ничего. Просто... это же Полина. Ты её не знаешь. У нас тут всегда была типа звезда. Ещё с начальной школы — все за ней бегали. Но не Рома.
Я наконец посмотрела на неё. Она уставилась в ту сторону, где Рома с Полиной скрылись за поворотом. Губы поджаты, брови чуть сведены.
— Это странно, — усмехнулась Оля, но не весело. — Может, просто надоело одному быть. Или...
На секунду она умолкла. Покосилась на меня, как будто искала на лице ответ.
— Есь... — голос у неё стал тише, мягче, чем обычно. — Ты норм?
Я посмотрела в сторону, чтобы не встречаться взглядом.
— Нормально, — ответила. Сухо.
Но это была ложь.
Мне хотелось уйти. Спрятаться. Сделать вид, что меня вообще не существует.