Ты умеешь рисовать?
На перемене было дико холодно. Мы с Олей стояли у батареи в конце коридора. Она держала руки над железной решёткой, где с утра кто-то уже положил сушиться пару варежек — детских, с медведем, мокрых насквозь.
За окнами — серая вата. Деревья без листьев, как провода. На школьном дворе девчонки лепили кривого снеговика, хихикая и швыряясь ледяными крошками.
Лика летела по коридору как танк, в своих тяжёлых берцах. Волосы собраны в какой-то растрёпанный хвост, чёлка липла к виску, будто она полчаса носилась под снегом. На ней была потрёпанная кожанка, надетая поверх толстого вязаного свитера, а через плечо болтался зелёный рюкзак, увешанный нашивками — одна, чёрно-жёлтая, с надписью «Nirvana», сразу бросалась в глаза. Она резко затормозила перед нами, и я невольно подняла взгляд. Лика выглядела так, будто всю перемену носилась по школе в поисках кого-то.
Мы с Олей застыли, как две сосульки. Лика окинула нас взглядом, будто прикидывала, стоит ли вообще с нами разговаривать.
— Здорово, — буркнула она мне, а на Олю только мельком зыркнула. — Слышь, Еся... Ты рисовать умеешь?
Я чуть дёрнулась.
— Ну... да, — ответила я, пытаясь понять, к чему она клонит. — А что?
— В техникуме завтра концерт. Меня поставили выступать, — говорила она быстро, сдержанно, но раздражение сквозило сквозь каждое слово. — Там типа «акция против алкоголя». Если я до вечера не притащу им плакат — снимут. Прямым текстом сказали. Типа: «Найди художника, делай как хочешь, но чтобы к завтрашнему было». А у меня... — она махнула рукой. — Ноль. Все, кого знаю, слились. Кто «болеет», кто «не умеет».
Я молча кивнула.
— Плакат — это ватман, что ли? — уточнила я, косясь на рулон в её руке.
— Ага, вот он, последний, — сказала она, постучав по рулону пальцами. Вид у него был уже потрёпанный, как будто его с боем добывали. — Фломики есть. Краски могу найти, если надо.
Я посмотрела на неё: чёлка опять лезла в глаза, и она в миллионный раз дёрнула её назад, чуть ли не с ненавистью. Брови нахмурены, губы сжаты — как будто она готова была разнести весь техникум. Но злилась она не на меня — на этот бардак и на всех, кто её кинул.
Я недолго думала. Почему-то захотелось согласиться. Просто... она классная. Не как остальные.
— У меня дома нарисуем, — предложила я. — После уроков. У меня краски, кисти — всё есть. Быстро накидаем. Главное, чтоб ты знала, что там рисовать.
Она чуть моргнула, как будто не ожидала, что я соглашусь так сразу.
— Ты серьёзно? — переспросила она, чуть наклонившись ближе.
— Да. Всё равно после школы делать нечего.
Лика выдохнула — коротко, но с облегчением.
— Спасибо. Реально, — сказала она, и в голосе послышалась искренняя благодарность. — Я уже думала, пошлю их всех и не выйду.
— Не, ну это ж «акция против алкоголя», — фыркнула я. — Надо выйти.
Иначе вдруг подумают, что ты за.
Лика заржала — хрипло, от души, так что её смех эхом разнёсся по коридору. Она тряхнула головой, и волосы опять упали на глаза, как назло.
— Аха, точно, — выдавила она, всё ещё посмеиваясь. — Ладно. Тогда после школы — к тебе. Где встречаемся?
— У раздевалки, — ответила я, уже представляя, как мы будем возиться с этим плакатом.
— Замётано, — кивнула Лика, развернулась на каблуках своих берцев и потопала дальше.
***
Лика уже топталась у крыльца — ватман, зажатый подмышкой, чуть выгнулся, шарф висел через одно плечо. Изо рта валил пар, густой, как сигаретный дым, — мороз бил в лицо, колол щёки, а она стояла с упрямым видом, подбородок чуть вздёрнут.
— Пошли? — голос у неё сухой, а взгляд тёплый. Как будто проверяет: не передумала ли я.
— Пошли, — кивнула я, втянула голову в воротник и сунула ладони в рукава куртки — пальцы уже ныли от холода.
Сошли с крыльца, шагнули на утоптанную тропку между школьным забором и сугробами. Снег хрустел под ботинками — мерзлый, как сахар. Солнце низко, бело-оранжевое, резало глаза сквозь голые ветки. Мороз будто злее стал — звенящий, хищный. Дышать тяжело, носы красные, сопли стынут.
Лика шла чуть впереди. Рюкзак скрипел ремешками на каждом шаге. Она шлёпает берцами, не скользит, как мы с Олькой, а будто бы специально давит на каждый шаг — с таким видом, будто не снег под ногами, а чья-то башка.
— А что петь будешь? — Оля сбоку вспыхнула вопросом, брови вскинула. У неё всегда голос с этим дурацким удивлением.
— На концерте? — Лика даже не повернулась. Только плечом дёрнула, рюкзак поправила. — Цоя. «Мама, мы все сошли с ума». Сказали — мол, выбери что-нибудь другое, чтоб про бухло было.
— А чё другое-то? — удивилась я, в тон Оле, хмыкнув. — Это ж и так про бухло.
Лика усмехнулась краешком рта — почти незаметно.
— Вот и я так сказала, — бросила через плечо. — Буду петь эту. Всё равно всем до пизды, чё там в словах.
Оля прыснула, варежкой рот зажала, чтоб смех в ней спрятать. Потом зашмыгала носом.
Мы свернули за угол, шагали вдоль покосившегося забора. Снегири где-то трещали, воздух стеклянный, хрупкий.
До моего дома оставалось чуть — он вынырнул из сугроба: тёмный, обветшалый, с покосившимся крыльцом, как у сломанной табуретки.
— Ну, заходите, — сказала я уже на крыльце.
Лика глянула на фасад — быстро, будто прикинула что-то в уме, — но ничего не сказала. Поднялась по ступенькам, рюкзак подправила, чтоб не спадал. Оля шагнула за ней, аккуратно.
В прихожей стоял полумрак, пахло варёной картошкой и старым деревом. Мы молча раздевались — варежки, шарфы, пуховики — всё сбрасывали на пол, как ненужное.
Комната встретила теплом, даже душной тяжестью после улицы. Шторы прикрыты, батареи стучат. В воздухе — тёплая пыль с запахом краски и бумаги.
— А чё, где можно посмотреть на твоё искусство? — спросила Лика, небрежно, осматривая комнату. Губы чуть скривила, то ли от сквозняка, то ли от иронии.
Я достала из письменного стола блокнот — края мятые, обложка в пятнах чая, уголок отклеен. Протянула ей.
Лика села на край кровати, сбросила ватман на пол — легко, будто он ей уже не нужен. Блокнот держала на коленях, щёлкала ногтем по обложке — короткий сухой звук, как зажигалкой. Оля устроилась рядом, свернулась калачиком, обняла колени.
Я рылась в ящике, вытаскивая краски, кисти, карандаши. Из кухни доносилось капанье крана. Где-то за окном тявкнула собака — и сразу смолкла.
Лика листала. Шелест страниц. Вдох. Пауза. Снова шелест.
— Ни хера себе, — наконец буркнула. Голос тихий, без ёрничества, даже странно. Не отрывает глаз от листа. — Рисовать-то умеешь.
Я не ответила. Просто села на пол и стала выкладывать кисти ровным рядом, как по линейке. Старые, ободранные, щетина торчит клочками — как у старых зубных щёток.
— У тебя штрихи жёсткие, — добавила Лика. Словно между делом. — Как будто нервничаешь, когда рисуешь. Или злишься.
Я на секунду задержала дыхание. Пальцы в банке с водой дрогнули.
— Это мой стиль, — буркнула я, крутанув крышку банки. Старая, хлипкая, с резьбой сбитой. Стоит с вчерашнего дня — воняет краской.
Лика закрыла блокнот, подержала его в руках, потом коротким движением вернула мне.
Оля зевнула, прикрыла рот рукавом. Глянула на меня, на Лику, снова на меня. Тихо, почти шёпотом:
— Ты сама училась, да?
— Ну, да, — пожала я плечами. — В Москве была студия, но я забила.
Лика вскинула бровь — не удивлённо, скорее как будто что-то про меня поняла. Чуть наклонила голову, волосы соскользнули вперёд, закрыв щёку.
— Почему? — Оля наклонилась ближе, зацепила носком ковёр, и тот собрался гармошкой.
— Задолбало, — сказала я, снова пожав плечами. — Там всё эти... яблоки, кувшины, складки драпировки. Четыре часа подряд. У кого какой рефлекс — у меня рвотный.
Оля прыснула — коротко, по-детски, прикрыв рот ладонью. Потом виновато взглянула на Лику. Та чуть дёрнула уголком рта — едва заметно, словно позволяла себе микроскопическую усмешку. Посмотрела на меня пристально, с какой-то невыученной серьёзностью.
— Ещё бы, — хмыкнула она. — Я б сдохла, если б меня заставили сидеть перед ебучей грушей четыре часа подряд.
Я рассмеялась — негромко, но по-настоящему. Оля тоже улыбнулась.
Молчали. Секунду, две. Батарея стукнула, в углу кроссовки валяются криво. Лика повернула голову, уставилась на них. Потом тихо, медленно — как пробует слово на вкус:
— А ты... что бы хотела рисовать?
Я зависла. Взгляд — на кисти. Потрёпанные, тонкие. Две — с обкусанными ручками. Одна — совсем лысая, торчит как старый веник. Пальцы сами поправляют их, ровно кладут на край коробки.
— Природу, — сказала я, будто сомневаясь, словно это было странным признанием.
Я достала мягкий карандаш — «2B», самый послушный. Привычно поводила кончиком по ногтю, проверяя остроту. Потом опустила взгляд на лист, развернула и придавила углы книгами, чтоб не сворачивался.
— Ну давай, Есь, — Лика присела на корточки, локтями уткнулась в колени. — Надо что-то мощное. Чтобы понятно было. Что бухать — отстой. Только не вот это вот школьное говнище с лозунгами типа «Алкоголь — яд».
Я кивнула, крутя карандаш в пальцах. Голова пока пустая, но пальцы уже чесались начать.
— Может, бутылку нарисовать? — предложила Оля, чуть наклоняясь вперёд. — Ну, типа, разбитую. И вокруг неё... не знаю, черепушки какие-нибудь? Как в пиратских фильмах.
Лика фыркнула, но не зло, а так, будто оценила попытку.
— Черепушки — это уже перебор, Оля. Слишком по-детски. Надо что-то, чтоб цепляло. Чтоб люди остановились и задумались, но без всей этой херни про смерть. — она посмотрела на меня, прищурилась. — Есь, ты ж можешь что-то крутое замутить.
Я хмыкнула, не отрывая глаз от ватмана. Карандаш коснулся бумаги — лёгкая линия, пока просто для разгона.
— А давай как на старых плакатах, — подала голос Лика. — Помнишь, где мужик руку так вперёд выставляет? — она подняла ладонь, будто тормозит кого-то. — И жирно так, красным: «НЕТ».
— Сойдёт, — сказала я. И карандаш сам поехал по бумаге — плечо широкое, отведено назад, ладонь вперёд, будто стоп. А сбоку — чужая рука, тянется с рюмкой. И сверху: жирно, печатными — «НЕТ».
— Так, — я отложила карандаш, потёрла пальцы. — Набросок есть. Теперь краска. Лика, бери чёрную и серую — под тень и фон. Оль, возьми красную и все синие, что есть. Только воды не лейте, а то лист пойдёт волнами.
Оля сразу вскочила, схватила тюбики, чуть не уронила банку. Лика поднялась лениво, но в глазах у неё — азарт. Взяла кисточку, повертела в пальцах, как нож, и кивнула мне.
Я усмехнулась краешком губ. Мы втроём склонились над ватманом. Комната наполнилась шорохом кистей, поскрипыванием пола и редкими смешками Оли, когда она случайно мазала не туда. Лика работала молча, но аккуратно, следуя моим указаниям. Я вносила последние штрихи — тонкие линии, чтобы вытянуть картинку, сгладить косяки и собрать всё в одно целое.
— Это будет пиздец как круто, — пробормотала Лика, не отрываясь от работы.
Плакат был почти готов. Мы сидели на полу, в полутьме. Лист ещё немного выгибался, но краска легла как надо — густо, жирно. В углу алели буквы «НЕТ», а кулак вышел таким мощным, будто и правда врежет любому, кто сунется с рюмкой. Лика чутка размазала тень на плече, я подправила границы, а Оля аккуратно выводила фон синим.
Мы молчали. Только кисти шуршали по бумаге, а в воздухе стоял стойкий запах гуаши. Комната будто затаилась. Вдруг стало спокойно, легко. Без этих натянутых улыбок и разговоров ни о чём — просто тёплая усталость и кайф от того, что вышло по-настоящему круто.
Лика стояла рядом, руки на бёдрах, губы поджаты, но глаза блестели. Видно было — довольна собой.
— Ну шо, шедевр готов, — хмыкнула она, в который раз поправляя чёлку. — Осталось дотащить и не помять.
Оля села на корточки, глядя на плакат с гордостью, как будто сама придумала идею.
— Он высохнет до завтра?
— Ага, — кивнула я. — Пусть тут полежит. Только не трогайте.
Она на секунду замерла, потом тихо выдохнула:
— Девки... ну, пиздец, как выручили. — голос был какой-то не такой, как обычно. Без понтов. Серьёзный. — Без вас бы я, наверно, всё нахрен бросила.
— А тебе оно зачем, если честно? — спросила я, в упор глядя на неё.
— В этом году один шанс поступить на бюджет через эту всю херню. Если участвуешь в конкурсах, концертах, активностях всяких — плюсуют баллы. Особенно если по профилю. У меня музло как допнаправление.
Она замолчала, посмотрела куда-то мимо.
— Дома бабка, мать шляется хрен знает где, денег — ноль. Так что либо я вцеплюсь зубами, либо буду дохнуть на кассе в «Роднике». А я не хочу туда.
Я смотрела на неё, и внутри будто что-то ёкнуло. Лика казалась вдруг очень настоящей. Как будто и она еле держится — но не показывает.
— Ты молодец — я чуть качнула головой. — Не все бы так.
Она посмотрела на меня — быстро, без ухмылки. Просто спокойно, даже немного мягко.
— Спасибо, — сказала. А потом вдруг добавила: — Слушай... а вы не хотите завтра прийти? Ну, на концерт?
— А серьёзно можно? — Оля оживилась, глаза засияли.
— Конечно. Начало в пять, но лучше пораньше прийти.
— Ну тогда мы... — я замялась, взглянула на Олю. Та уже кивала, вся на позитиве.
— Придём, — за меня вставила. — А кто нас отвезёт?
— Я договорюсь, чтобы батя с работы закинул. У него «Нива», он всё равно мимо проезжает. Заберёт нас вчетвером, если что.
— Вчетвером? — я прищурилась.
— Я, вы и ещё один кент. Аппаратуру помогает таскать.
Я кивнула.
— Ну тогда завтра, у школы, в четверть пятого?
— Замётано.
Ещё немного посидели, обсудили, во сколько выходить и что с собой взять. Оля пошла в туалет, я осталась с Ликой вдвоём.
— Ты, кстати... — начала она, уставившись в пол. — Нормальная ты. Я думала — выёбистая какая-нибудь, столичная вся из себя.
Я усмехнулась.
— А ты не такая уж злая, как казалась.
— Не привыкай, — буркнула она с кривой ухмылкой. — Просто... рядом с нормальными людьми не хочется быть мразью.
Повисла тишина. Где-то за окном проехала машина — по хрусту шин ясно, что на шипах. Я устало опустилась на диван, закинула ногу на ногу. Комната будто выдохлась после всего.
Лика глянула на часы, резко поднялась.
— Всё, я сваливаю. Мамка взбесится, если узнает, что я где-то шляюсь.
В этот момент вернулась Оля:
— Ну и я пойду.
Когда за ними закрылась дверь, стало непривычно тихо. Я поставила кружку с водой на батарею — отмачивать кисти. Убрала краски, свернула ватман в плёнку, собрала всё по ящикам.
Села на кровать. Устала как собака. Но улыбка всё равно вышла сама по себе.
***
Уроки еле отсидели — мысли были уже не о химии, а о концерте. Мы с Олей вылетели из класса, в раздевалке чуть не порвали рюкзаки, пока доставали шмотки. Снаружи — та же серая муть, только теперь с мелким снегом, который лез в глаза и щипал щёки.
— Ты чё наденешь? — Оля шагала рядом, натягивая аккуратную серую шапку с помпоном. Щёки у неё уже алели, изо рта вырывался пар. — Я, наверное, свитер и джинсы.
— Норм, — я засунула руки в карманы пуховика, плечи подняла. — Я в водолазке и брюках.
Оля хмыкнула — видно было, что в голове она уже прикидывает образ. Мы свернули к её дому — она жила ближе — и решили собираться у неё, чтобы не бегать по посёлку туда-сюда.
В квартире пахло горячим чаем и свежими булочками — её мама напекла их с утра, и они лежали под полотенцем на кухне. Мы скинули куртки в прихожей, разулись и рванули в комнату. Лампочка мигнула пару раз, прежде чем загореться ровно. Комната была уютная: кровать с аккуратно застеленным пледом, пара плакатов с цветами и один — с Цоем, стол завален тетрадками, но всё по своим местам.
— Так... — Оля открыла шкаф, вытащила свитер. — Этот пойдёт? Или может, ту голубую рубашку?
— Свитер бери, — я плюхнулась на край кровати. — С джинсами нормально будет.
Она кивнула, положила свитер на стул и достала тёмно-синие джинсы — прямые, без дыр и потёртостей. Я тем временем стянула школьный сарафан и полезла в рюкзак за чёрной водолазкой — тонкой, но тёплой. Натянула её, глянула в зеркало на дверце шкафа. Потом надела слегка зауженные брюки и заправила водолазку — получилось просто, но аккуратно.
— Серьги надеть? — спросила она, открывая шкатулку. Там лежали простые пусеты, ничего вычурного.
— Надевай, — кивнула я.
Оля выбрала маленькие серебряные гвоздики, надела их и, поправляя волосы, посмотрелась в зеркало. Выглядела мило, как девочка из приличной семьи.
— Я, если честно, думала, что ты её пошлёшь, а ты прям реально взялась за этот плакат.
— Да не знаю, — пожала я плечами, поправляя ворот. — Мне не сложно.
Оля кивнула, схватила рюкзак и взглянула на часы.
— Ой, блин, уже почти четыре! Пора к школе, а то Лика нас там заждётся.
Мы быстро собрались: я закинула рюкзак на плечо, Оля надела пуховик и повязала шарф. Мама крикнула из кухни, чтобы вернулись не поздно, но мы уже выскочили на улицу. Мороз вцепился в щёки, но идти было недалеко — минут десять быстрым шагом.
У школы уже стояла Лика. Топталась на месте, шарф болтался, из-под шапки торчали её вечно растрёпанные волосы. Рядом был парень — высокий, худой, в тёмной куртке и с наушниками на шее. Видимо, тот самый «кент», про которого она говорила.
— Здорово, — Лика подняла взгляд, когда нас увидела. — Это Дэн, мой кореш. Он с колонками помогает.
Парень кивнул, буркнул что-то вроде «привет», но больше смотрел в плеер, чем на нас. Лика закатила глаза, но промолчала.
— Батя сейчас подъедет, — добавила она, потирая руки. — Холодрыга, блин.
Через пару минут из-за угла вырулила старая «Нива» — чёрная, с потёртым бампером и мутноватыми фарами. За рулём сидел мужик лет сорока, с короткой бородой и в вязаной шапке. Он притормозил, опустил стекло:
— Залезайте, молодёжь, — хмыкнул, явно в хорошем настроении.
Мы с Олей забрались на заднее сиденье, Лика устроилась спереди, а Дэн втиснулся рядом с нами, прижимая к себе рюкзак с какими-то проводами. В машине пахло бензином и старой кожей, на переднем сиденье валялась пачка сигарет и пустая банка из-под энергетика. Батя Лики включил радио — играло что-то старое, вроде рока, и Лика тут же сделала громче.
— Плакат не помнёте? — обернулась она.
— Не, всё норм, — ответила я, придерживая свёрнутый ватман у ног.
«Нива» дёрнулась, зашуршала шипами по снегу, и мы поехали. За окнами мелькали сугробы, фонари, редкие прохожие, закутанные в шарфы.
Лика о чём-то тихо болтала с отцом — тот кивал, изредка посмеиваясь. Дэн молчал, уткнувшись в плеер, но пару раз поднимал взгляд, когда Лика начинала ржать.
Техникум был недалеко — минут тридцать езды. Здание старое, облезлое, но внутри уже чувствовалась движуха: слышалась музыка, где-то переговаривались голоса. Лика выскочила из машины первой и хлопнула дверью.
— Пошли, — скомандовала она, и мы потащились следом, неся плакат и рюкзаки.
В холле было тепло, шумно и пахло мокрой одеждой. Лика быстро нашла какую-то тётку в очках — видимо, организаторшу — и вручила ей плакат. Та развернула, посмотрела и кивнула:
— Молодец, Лика. Хорошая работа. Повесим у сцены.
Лика что-то буркнула, но по выражению лица было видно — довольна. Обернулась к нам:
— Идите в зал, занимайте места. Я с аппаратурой разберусь.
Мы с Олей пошли в актовый зал. Народ уже подтягивался. Сцена была простая, с потёртым занавесом, но колонки, микрофон и гитары уже стояли. Мы сели в четвёртом ряду. Оля разглядывала зал, я смотрела на сцену, представляя, как Лика будет петь.
Концерт начался с тягомотных речей — сначала директриса, потом ещё кто-то. Всё про «вред алкоголя» и «здоровый образ жизни». Народ в зале шушукался, кто-то зевал, кто-то ковырялся в носу. Но когда вышла Лика — всё поменялось.
Она схватила микрофон, глянула в зал — уверенно, с какой-то внутренней искрой. Дэн за сценой подкрутил усилок, зазвучали первые аккорды. Лика запела — хрипло, мощно, будто выплёвывала слова:
— Зёрна упали в землю, зёрна просят дождя...
Зал притих. Даже те, кто болтал, замолчали. Оля пихнула меня локтем — глаза её горели. Я сама невольно кивала в такт.
Когда она закончила, зал взорвался аплодисментами. Лика чуть улыбнулась, кивнула и ушла за кулисы. Мы с Олей хлопали, пока не начали болеть ладони.
После выступления мы дождались её у выхода. Лика вышла, закинув рюкзак на плечо, уже без сценической энергии, но с лёгкой улыбкой.
— Ну как? — спросила, глянув на нас.
— Нереально круто! — Оля чуть не подпрыгнула на месте.
Лика рассмеялась:
— Плакат ваш всех порвал. Организаторша аж сфоткала. Спасибо, девки.
— Да ладно тебе, — махнула я рукой. — Это ты всех порвала.
— Ага, — подхватила Оля. — Ты как запела, там в первом ряду одна тётка рот открыла — и до конца песни так и не закрыла.
Лика закатила глаза, но было видно — тает от слов. Встряхнула волосами, будто в рекламе шампуня, и нарочито вскинула подбородок:
— Ну да, я, между прочим, рок-звезда.
К нам неспешно подошёл Дэн.
— Нормально спела, — бросил он, глядя на Лику. — Пацаны говорят, энергетика бешеная. Даже Пашка с электроники в шоке был.
— Серьёзно? — прищурилась Лика.
— Ага. Сказал, ты — «неплохой гибрид Земфиры и Шнура». Для него это, по-моему, высшая форма похвалы.
— Мама дорогая... — простонала Лика и приложила руку к груди, как от лёгкого сердечного приступа.
Мы ещё обсуждали концерт, когда в зале зазвучала скрипка — не фоновая, а живая, с надрывом. Звук резанул по нервам, как мороз по пальцам. Тонкая, чистая мелодия заполнила зал, и все замолкли.
— ...Блядь, — выдохнула Лика. — Только не она.
— Полина? — догадалась Оля.
— Ага, — Лика сощурилась зло. — Что она тут делает со своей сраной скрипкой?
Оля не ответила — просто кивнула в сторону сцены. И правда, там стояла Полина: белая блузка, юбка по колено, скрипка прижата к плечу. Играть она умела, тут уж хрен поспоришь.
— Из-за неё я на всех конкурсах второе место занимала, — буркнула Лика. — Полбалла, блядь, не хватало.
— И хахаль её пришёл, — усмехнулась Оля, наклонившись ко мне. — Вон, глянь.
Мы синхронно повернулись к дверям.
У выхода стоял Рома.
В кожанке. С букетом. В кожанке. С букетом. Белые розы — не дешёвка с развала, а нормальные такие, аккуратно перевязанные ленточкой. Волосы чуть растрёпаны, руки в карманах, будто просто зашёл постоять. Шапка сбилась набок, вид какой-то нарочито небрежный. Руки в карманах, будто просто зашёл постоять.
И у меня внутри всё сжалось.
— Тоже мне, Ромео, — фыркнула Лика. — Хоть бы шапку снял, концерт всё-таки.
Я краем глаза снова глянула на него.
И он смотрел. Не на сцену.
На меня.
Наши взгляды встретились. Я отвернулась, но было уже поздно — он видел. Смотрел в упор, спокойно, будто говорил: да, я здесь. И да, я тебя вижу. Без ухмылки. Просто взгляд — как тогда. Когда почти коснулся моих губ.
Я сглотнула. Горло будто пересохло.
— Ты чего? — шепнула Оля, посмотрев на меня.
— Да ничего, — резко выдохнула я. — Душно тут. Пошли в коридор?
— Пошли, — согласилась Лика. — А то я эту виолончелистку сейчас в футляр засуну.
— Это скрипка, — буркнула Оля.
— Да поебать, — отрезала Лика.
Мы вышли в коридор. Только когда дверь за спиной захлопнулась, я смогла вдохнуть нормально.