born to die. | Фред Уизли.

Музыкальное сопровождение к главе:
- dreamcatcher - odd eye
- fall out boy - centuries (до момента начала битвы)
- JK - stay alive
- Электрофорез - по разбитым зеркалам
- Земфира - П.М.М.Л
- Chloe Ament - water is fine
- Lana Del Ray - Born to die
- Элли на маковом поле - где ты?
_______________________________________________

Адский грохот, рёв расплавленного металла и ярость обманутого дракона слились в оглушительную симфонию хаоса. Грингосттс рушился у них на глазах, а единственным путём к спасению оказалась спина гигантского, ослеплённого яростью существа, которое они сами же и спровоцировали.

- Держись! - закричал Гарри, впиваясь пальцами в грубую, чешуйчатую кожу дракона, который с рёвом рванул вверх по туннелю, ломая сталактиты и сметая всё на своём пути.

Рон и Гермиона, бледные как смерть, цеплялись за него сзади. Воздух свистел в ушах, слепил глаза. Они пробивались сквозь каменную толщу, и с каждым мгновением надежда на спасение таяла, уступая место леденящему ужасу.

И тогда впереди показался свет. Не искусственный свет факелов, а слепящий, настоящий солнечный свет. Дракон, почуяв свободу, издал победный рёв и вырвался из недр земли в открытое небо.

Они летели. Высоко над Лондоном, над крышами домов, над Темзой. Ветер бил в лица, заставляя задыхаться. Но их восторг длился недолго. Дракон, измученный и яростный, начал терять высоту. Его крылья работали всё медленнее.

- Он падает! - завопила Гермиона.

Гарри успел лишь крикнуть «Задержи дыхание!», прежде чем дракон камнем рухнул вниз, в ледяные воды большого озера где-то за пределами города.

Удар о воду был оглушительным. Холод обжёг кожу, выбил из лёгких воздух. Они погрузились в мутную, тёмную глубину, потеряв друг друга из виду. Гарри отчаянно барахтался, пытаясь вынырнуть, чувствуя, как тяжёлые одежды тянут его ко дну.

Он вырвался на поверхность, отчаянно хватая ртом воздух. Рядом вынырнул Рон, отплёвываясь и ругаясь. Чуть поодаль показалась Гермиона, её волосы слиплись на лице.

- Чаша! - первое, что выкрикнул Гарри, сжимая онемевшую руку. - Где чаша? -

Она была там. Мятая, почерневшая от жара, но целая. Крестраж был у них.

С огромным трудом они выбрались на берег, промокшие, дрожащие от холода и адреналина. Они рухнули на холодную землю, не в силах пошевелиться.

Именно в этот момент в голову Гарри вонзилась знакомая, жгучая боль. Он вскрикнул и схватился за шрам. Мир поплыл перед глазами, сменившись другим...

...Он видел огромную, пустую залу. Трон. И на троне - он. Волан-де-Морт. Его змеиное лицо было искажено нечеловеческой яростью. Он что-то кричал, его тонкие пальцы сжимали подлокотники трона так, что трещала кость. Он чувствовал это. Чувствовал потерю. Его гнев был огненной бурей, сжигающей всё на своём пути. Он знал. Знал, что крестражи в опасности. Знал, что кто-то охотится на них. И его ярость обрушилась на того, кто стоял перед ним - на Крюкохвата. Гоблин лежал на полу, умоляя о пощаде, но бесполезно. Зелёная вспышка. Крик. Тишина...

Видение отпустило его так же внезапно, как и началось. Гарри откашлялся, чувствуя вкус крови на губах.

- Он знает, - прохрипел он, глядя на испуганные лица друзей. - Он знает, что мы забрали чашу. Он убил Крюкохвата. -

Ужас, холодный и липкий, сковал их. Они сидели на берегу озера, мокрые, беспомощные, и понимали, что теперь Волан-де-Морт будет охотиться на них с удесятерённой яростью. У них не было времени.

- Где ещё? - почти безумно прошептал Гарри, сжимая чашу. - Где ещё может быть крестраж? Он должен быть в Хогвартсе. Это единственное место, которое имеет для него значение! -

Мысли метались, пытаясь найти зацепку. Основатели. Салазар Слизерин - медальон. Годрик Гриффиндор - меч. Хельга Пуффендуй - чаша. Кого не хватало?

- Когтевран, - вдруг выдохнула Гермиона, её глаза расширились. - Ровена Когтевран. Её реликвия... диадема. Говорили, она даёт мудрость тому, кто её наденет. -

Диадема. Потерянная диадема. Легенда.

- Она в Хогвартсе, - с абсолютной уверенностью сказал Гарри. - Он спрятал её там. Я чувствую это. -

***

Добраться до Хогвартса, превращённого в оплот Пожирателей, казалось невозможным. Но у них был последний козырь. «Кабанья голова». И Аберфорт Дамблдор.

Старик встретил их в своей грязной таверне с привычной угрюмостью, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение, когда он увидел их целыми.

- Вы совсем с ума сошли, - пробурчал он, отодвигая бочку с элем и открывая потайной ход в стене. - Лезть в самую пасть к змею. Идиоты, все Дамблдоры идиоты. -

Туннель был тёмным и сырым. Он вёл прямо в сердце Хогвартса - в Комнату требований. Когда они вышли из него, их ждало неожиданное зрелище.

Комната была полна людей. Не Пожирателей. Студентов. Членов Отряда Дамблдора. И во главе них - Невилл Долгопупс. Его лицо, всегда такое доброе, теперь было твёрдым и решительным. Увидев Гарри, он просиял.

- Мы знали, что ты вернёшься, Гарри! - крикнул он, и его голос был полон непоколебимой веры. - Мы готовы. Мы будем сражаться. -

Сердце Гарри сжалось от гордости и боли. Они были всего лишь детьми. Но они были готовы умереть за него. За идею.

Но сейчас было не время для битвы. Было время для поисков.

- Диадема, - сказал Гарри Невиллу. - Диадема Когтевран. Ты что-нибудь слышал о ней? -

Невилл покачал головой, но тут вперёд вышла Луна Лавгуд. Её огромные глаза были серьёзными.

- Поговори с Серой Дамой, - сказала она просто. - Призраком Когтевран. Она... она знает что-то. Она всегда такая печальная. -

Серая Дама, призрак Елены Когтевран, оказалась самой неуловимой и молчаливой из всех домовых привидений. Долгие уговоры, попытки Гарри достучаться до неё, казались бесполезными. Но когда он произнёс имя «Том Реддл», что-то в ней дрогнуло. Печаль в её глазах сменилась стыдом и ужасом.

- Он... он польстил мне, - прошептала она, её голос был едва слышен. - Он выведал у меня тайну диадемы. А потом... он украл её. Он осквернил её. Спрятал в том месте, где всё теряется. Где всё находится. -

Выручай-комната. Единственное место, которое мог иметь в виду Том Реддл.

Они ворвались туда вчетвером - Гарри, Рон, Гермиона и Ригель, которая присоединилась к ним, появившись из тени с привычной для неё бесшумной решимостью. Комната предстала перед ними в своём самом грандиозном обличье - бесконечные горы потерянных вещей, собранные за тысячу лет.

Искать диадему в этом хаосе было всё равно что искать иголку в стоге сена. Но Гарри шёл вперёд, ведомый интуицией, тем самым внутренним компасом, что вёл его всё это время. Он искал не диадему. Он искал место, которое выбрал бы сам Реддл. Место для тайника.

И он нашёл его. Старый, пыльный бюст, увенчанный потрёпанным париком. И на нём... она. Диадема Когтевран. Тусклая, покрытая пылью, но с едва заметным сиянием под ней.

В этот момент из-за груды хлама послышался злобный смех.

- Ну что, Поттер? Нашёл своё сокровище? -

Драко Малфой вышел вперёд, его бледное лицо исказила злобная усмешка. За ним, как тени, вышли Крэбб и Гойл с глупыми, жестокими лицами.

- Отдай, Поттер, - прошипел Драко, наводя палочку. - Это не твоё. -

- Отойди, Драко, - тихо сказал Гарри, не отпуская диадему. - Ты не понимаешь, что делаешь. -

- Я понимаю, что вы в ловушке! - взвизгнул Малфой.

Началась перепалка. Угрозы, насмешки. Но пока Гарри и Малфой мерялись взглядами, Крэбб, самый тупой и агрессивный из них, решил взять инициативу в свои руки. Его лицо покраснело от ярости.

- Я тебя сейчас сожгу, Поттер! - проревел он и, не целясь, выкрикнул самое страшное заклятье, какое знал. - Фьендфайр! -

Из кончика его палочки вырвался не просто огонь. Это было живое, ядовитое, адское пламя. Оно не горело, оно пожирало. Пожирало всё на своём пути, множась и разрастаясь с невероятной скоростью.

- Крэбб, нет! - закричал Малфой в ужасе, но было поздно.

Огненный шторм заполнил комнату. Пламя лизало стены, пожирая горы хлама, превращая их в пепел. Жар был невыносимым.

- Диадема! - закричала Гермиона. - Она должна быть уничтожена только ядом Василиска! -

Но было уже не до этого. Пламя набросилось на них. Они отступали, отстреливались, пытаясь найти выход. Крэбб, ослеплённый собственной яростью и мощью заклятья, которое не мог контролировать, отрезал себе путь к отступлению.

Гарри увидел, как огненная волна накрыла его. Крэбб даже не успел закричать. Он просто исчез в ослепительном всполохе пламени.

В последний момент, когда огонь уже готов был поглотить и их, Гарри увидел её - старую, обгоревшую швабру. Он схватил её, крикнув друзьям держаться. Рон подхватил под руку перепуганного до полусмерти Гойла, Гермиона и Ригель - Драко, который стоял в оцепенении, не в силах пошевелиться.

Они взлетели на метле прямо к потолку, к единственному отверстию - к люку, через который они когда-то пробирались сюда годами ранее. Адское пламя бушевало ниже, пожирая последние остатки комнаты и, вместе с ними, диадему Когтевран. Крестраж был уничтожен. Ценой жизни одного из их одноклассников.

Они вывалились из люка на пол коридора, задыхаясь, обожжённые, но живые. Драко и Гойл лежали на полу, рыдая от ужаса и потери.

Гарри поднялся на ноги и посмотрел на запечатанную дверь Выручай-комнаты. За ней бушевало чистое зло, которое они сами и выпустили на волю. Они уничтожили ещё один крестраж. Но битва только начиналась. И где-то в замке уже раздавались первые крики и звуки боя. Волан-де-Морт пришёл в Хогвартс.

***

Воздух в коридорах Хогвартса больше не пах старыми книгами и воском. Он был густым, едким, пропитанным гарью, озоном от разрядов заклятий и сладковатым, тошнотворным запахом крови. Камни под ногами вздрагивали от ударов мощных заклинаний, где-то вдали рушились стены, а эхо оглушительных взрывов сливалось с криками, заклинаниями и предсмертными хрипами.

Ригель двигалась на автомате, её тело помнило каждое движение, каждое контрзаклятие, вбитое в неё годами тренировок матери и настоящей борьбы. Она прижалась к косяку двери, пропуская мимо себя ослепляющую зелёную молнию, и тут же ответила точным «Конфринго» в грудь набегающему Пожирателю. Тот с оглушительным воплем отлетел назад, в клуб едкого дыма.

Их было трое. Она, Дин Томас и Симус Финниган. Они держали оборону у поворота коридора, ведущего в гриффиндорскую башню, куда успели увести раненых. Но силы были на исходе. Пожиратели наступали волна за волной - безжалостные, озверевшие, не знающие пощады.

- Кончаются патроны! - крикнул Симус, швыряя в наступающих очередную Взрывную прокладку, но это лишь ненадолго остановило их.

- И у меня! - ответил Дин, его лицо было залито кровью из пореза на лбу.

Ригель чувствовала, как её собственная магия иссякает, как свеча на ветру. Каждое следующее заклятье давалось всё тяжелее. Она увидела, как из-за угла выдвинулась новая фигура - высокая, худая, с маской в виде черепа. Его палочка была направлена прямо на Дина, который не успевал развернуться.

Время замедлилось. Ригель знала, что не успеет. Не успеет ни броситься вперёд, ни произнести заклятье. Она могла только смотреть, как тонкие губы под маской растягиваются в ухмылке, и слышать начало рокового заклинания...

- Авада кедавра! -

Но зелёная вспышка пришла не от Пожирателя.

Светлая, ядовито-зелёная молния ударила в нападавшего сбоку, с такой силой, что его отбросило к противоположной стене, где он и замер, обугленный и бездыханный.

Ригель резко обернулась.

В дальнем конце коридора, из клубов дыма и пыли, вышли две фигуры. Одна - высокая, поджарая, с развевающимися тёмными волосами и палочкой, из кончика которой ещё струился дымок. Эшли Нотт. Её лицо было холодной маской смертоносной ярости, а глаза горели знакомым зелёным огнём, который Ригель видела лишь несколько раз в жизни - огнём готовности убивать.

Рядом с ней, отряхивая с плеча осколки штукатурки, стоял Сириус Блэк. Его обычно насмешливое лицо было серьёзным и сосредоточенным, палочка в его руке лежала с непринуждённой готовностью опытного бойца.

- Что, заскучала без нас, племяшка? - бросил он ей, но его глаза уже сканировали коридор, выискивая новые цели.

Эшли не тратила времени на слова. Её палочка взметнулась, и следующий Пожиратель, попытавшийся поднять свою, взвыл от боли, роняя её - его рука была обездвижена и покрылась слоем инея.

- Отступайте к башне, - холодным, отточенным голосом скомандовала Эшли, делая шаг вперёд и прикрывая их собой. - Здесь мы. -

Ригель, Дин и Симус, ошеломлённые, отступили на несколько шагов. По коридору, словно разъярённые духи, пронеслись ещё несколько заклятий, но теперь это были заклятия Эшли и Сириуса - быстрые, точные, смертоносные. Они работали в идеальной синхронности, словно сражались вместе всю жизнь, прикрывая друг друга и отвечая ударом на удар.

Через минуту в коридоре было тихо. Трое Пожирателей лежали без движения. Дым медленно рассеивался.

Только тогда Эшли опустила палочку и обернулась к Ригель. Её взгляд скользнул по ней, оценивающе, проверяя на наличие ран.

- Цела? - коротко спросила она.

- Цела, - кивнула Ригель, с трудом переводя дыхание. - Вы... как вы здесь? Вы же должны были быть в Уилтшире! -

Сириус фыркнул, подходя к ним и зажигая кончиком палочки смятую пачку сигарет, которую он достал из внутреннего кармана мантии.

- Уилтшир? Милая, как только эта старая крепость начала трястись, как лист на ветру, мы все почувствовали это костяшками. - Он сделал глубокую затяжку и выпустил дым клубом. - Твоя мама чуть не вынесла дверь, пытаясь первая ринуться к камину. Пришлось её сдерживать, пока мы все не собрались. -

- Все? - недоверчиво переспросила Ригель.

- Все, - подтвердила Эшли, её взгляд был снова прикован к концу коридора, откуда могли появиться новые враги. - Молли и Артур держат оборону у Большого зала. Близнецы... - на её губах на мгновение дрогнуло подобие улыбки, - устроили какой-то особый, сумасшедший хаос где-то на западном крыле. Римус и Тонкс ищут тебя и Поттера. А Марисса... - Эшли покачала головой, и в её глазах мелькнуло нечто похожее на гордость, - Марисса пошла на самый верх. Говорит, у неё есть «незаконченные дела» с кем-то из старой гвардии. -

Ригель смотрела на них - на мать, которая была воплощением холодной, смертоносной элегантности даже посреди ада, и на Сириуса, своего безумного, отважного дядю, который курил, как будто находился на вечеринке, а не на поле боя. Они были здесь. Все они были здесь. Не потому, что их позвали. А потому, что почувствовали. Потому что это была их семья. Их дом. Их битва.

И в этот момент, сквозь грохот битвы, до них донёсся новый звук. Не крики и не взрывы. Это был низкий, леденящий душу голос, который звучал повсюду сразу, слове исходя из самих стен Хогвартса. Голос Волан-де-Морта.

- Вы сражаетесь напрасно... Отдайте мне Поттера... и никто больше не пострадает... Отдайте мне Поттера, и я оставлю школу в покое... Отдайте мне Поттера, и вам будет дарована пощада... -

В воздухе повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Даже звуки боя на мгновение стихли, подавленные мощью этого голоса и ужасом его предложения.

Первой нарушила тишину Эшли. Она медленно повернулась к Ригель, и в её глазах не было ни страха, ни сомнения. Только та самая стальная решимость, что была у неё всегда.

- Вот видишь, - тихо сказала она. - Он боится. Он предлагает сделку. Значит, мы делаем всё правильно. - Она перевела взгляд на Сириуса, потом снова на дочь. - И мы никому ничего не отдадим. Особенно Поттера. -

Сириус бросил окурок на пол и раздавил его каблуком.

- Что ж, - произнёс он, и его голос снова приобрёл привычные озорные нотки. - Раз гость такой настойчивый, пора показать ему, как в Хогвартсе отвечают на незваные приглашения. Готовься, племяшка. Похоже, вечеринка только начинается. -

Он взметнул палочку, и из её кончика вырвался ослепительный красный сигнальный шар, который пробил потолок и улетел вверх, рассыпаясь искрами - вызов и обещание возмездия.

И гром битвы снова обрушился на них, но теперь Ригель чувствовала не страх, а яростную, всепоглощающую уверенность. Они были не одни. Они все были здесь. И они будут сражаться до конца.

Адская симфония битвы гремела в ушах, оглушая, ослепляя, сводя с ума. Ригель мчалась по знакомым, но неузнаваемым коридорам Хогвартса. Казалось, сам камень стонал под ударами заклятий. Повсюду валялись обломки статуй, обгоревшие куски гобеленов, и... тела. Студенты, Пожиратели - смерть не разбирала.

Она не думала о стратегии, о крестражах, о Волан-де-Морте. Ею двигал слепой, животный инстинкт - искать своих. Видеть их живыми. Убедиться, что этот кошмар не забрал их всех.

Она свернула за угол, ведущий в один из внутренних двориков, и едва не налетела на группу гриффиндорцев, отчаянно отбивавшихся от нападения. И среди них он.

Фред.

Он стоял спиной к ней, его рыжие волосы, покрытые пылью и сажей, пламенели в отсветах заклятий. Он что-то кричал Джорджу, отбивая очередную атаку, и его голос, обычно полный смеха, теперь был хриплым от напряжения, но в нём всё ещё звучали отголоски привычного ему дерзкого бесстрашия.

- Фред! - её голос сорвался, негромкий, но он услышал.

Он обернулся. Увидел её. И всё - грохот битвы, крики, опасность - всё исчезло. На его утомлённом, перепачканном лице расцвела самая широкая, самая безумная и самая искренняя улыбка, которую она когда-либо видела.

Он не побежал к ней. Он просто распахнул руки, и она врезалась в его объятия с такой силой, что они оба едва не свалились с ног. Он пах порохом, потом, кровью и им - своим неповторимым, безумным, родным запахом. Его руки сжались на её спине так крепко, что стало больно, но это была самая лучшая боль на свете.

- Жива, - прошептал он ей в самое ухо, его губы коснулись её мочки. - Мерлин, красавица, ты жива. -

Она не могла говорить. Она лишь вжалась в него лицом, чувствуя, как дрожь, которую она сдерживала все эти часы, наконец вырывается наружу. Они стояли так, посреди ада, на несколько секунд создав свой собственный, неуязвимый мирок.

Потом он отстранился, держа её за плечи, и его улыбка стала немного кривой, серьёзной.

- Слушай, раз уж ты тут, просьбу выполнишь? - его голос был лёгким, но взгляд - нет.

- Какую? - выдохнула она, всё ещё не в силах вымолвить больше.

Он посмотрел на неё прямо, и в его карих глазах не было ни шутки, ни балагурства. Только бесконечная нежность и леденящий душу страх.

- Выживи, - просто сказал он.

И прежде чем она успела что-то ответить, он наклонился и поцеловал её. Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это был поцелуй-клятва. Поцелуй-прощание. Поцелуй-обещание. Быстрый, влажный, солёный от её слёз и его пота, полный такой отчаянной надежды, что перехватило дыхание.

В этот самый момент где-то совсем рядом рухнула стена. Грохот был оглушительным. Камни посыпались им на головы, пыль застилала глаза.

Они разомкнулись, инстинктивно пригнувшись. Фред одним движением прикрыл её собой от летящих обломков.

- Ты тоже, - прошептала она, цепляясь за его мантию. - Пожалуйста. -

Он посмотрел на неё ещё секунду, его рука легла на её щёку, большой палец провёл по коже, смазывая грязь и слёзы.

- Постараюсь, - он ухмыльнулся, и в его ухмылке снова появился проблеск того самого Фреда Уизли. - Обещания, которые нельзя нарушать - это наша семейная специальность. -

Он отступил на шаг. Ещё один. Потом резко развернулся и побежал обратно к брату, к сражению, крича что-то Джорджу и снова поднимая палочку.

Ригель стояла ещё мгновение, чувствуя на губах тепло его поцелуя и ледяной ужас в груди. Потом раздался новый взрыв, и она тоже развернулась и побежала. В другую сторону. Искать других. Помогать другим. Выживать.

Они не сказали «прощай». Они сказали «выживи». И в этом, посреди рушащегося мира, была самая главная, самая важная просьба, которую они могли друг другу озвучить. Обещание, которое нужно было любыми силами сдержать.

Коридор, который когда-то был мирным переходом к кабинету прорицаний, превратился в кровавую бойню. Воздух гудел от свиста заклятий, звенел от ударов о щиты и был пропитан едким дымом и запахом гари. В самом центре этого хаоса, подобная грозовой туче, сражалась Эшли Нотт.

Она двигалась с убийственной, отточенной грацией. Каждое её движение было экономным и точным. Щиты возникали перед ней в последнее мгновение, отражая смертоносные зелёные вспышки. Её ответные удары были быстрыми и безжалостными - «Петрификус Тоталус», сковывавший противника на месте, за которым следовало молчаливое, необратимое «Авада Кедавра». Она не кричала, не произносила громких угроз. Она просто уничтожала. Холодная, безэмоциональная машина смерти, какой её и воспитывали.

Но их было слишком много. Пять, шесть, семь Пожирателей, выжидающих момент, чтобы наброситься. Они поняли, что имеют дело не с обычной защитницей, и действовали скоординированно, заставляя её постоянно вертеться, отбивая атаки со всех сторон.

Именно в этот момент один из них, приземистый и вертлявый, сумел проскользнуть под её защитой. Его заклятье, тёмно-багровый луч энергии, пронзил её плечо, не задев жизненно важных органов, но с такой силой, что она с подавленным стоном отлетела назад, врезаясь спиной в разбитую статую одноглазой волшебницы.

Боль, острая и обжигающая, пронзила её. На мгновение мир поплыл перед глазами. Она увидела, как Пожиратели, почуяв слабину, ринулись вперёд, их палочки подняты для финального удара. Мысленно она уже прощалась. Не со страхом, а с холодной, горькой досадой. Нелепо, так глупо...

- Конфриго максима! -

Оглушительный взрыв разорвал пространство перед ней. Волна огненной энергии отбросила нападающих, как кукол. Сквозь дым и пламя шагнул он.

Римус Люпин. Его лицо было исцарапано, мантия порвана, но в его глазах горел яростный, почти дикий свет, которого она не видела со времён их юности. Он встал между ней и Пожирателями, его палочка описывала в воздухе сложные, агрессивные узоры, выстраивая мгновенную, непроницаемую стену из защитных чар.

- Назад! - его голос, обычно такой спокойный, прозвучал низким, опасным рыком, заставляя даже озверевших Пожирателей на мгновение замереть.

Несколько секунд напряжённого противостояния, и враги, поняв, что добыча ускользнула, отступили, растворившись в дыму, чтобы найти себе более лёгкую жертву.

Римус не стал их преследовать. Он резко обернулся, опустился перед ней на колени. Его пальцы, тёплые и твёрдые, коснулись её раненого плеча, заставляя её вздрогнуть.

- Глупая, - прошептал он, его голос снова стал мягким, но в нём дрожали отголоски только что пережитого ужаса. - Всегда лезешь в самую гущу. Не могла дождаться подкрепления? -

Эшли попыталась улыбнуться, но получилось лишь болезненное подобие ухмылки.

- Скучно... было стоять в стороне, - выдохнула она, чувствуя, как по руке растекается тёплая липкая кровь.

Он что-то пробормотал, проводя палочкой над раной. Боль немного утихла, сменившись тупым, но терпимым нытьём.

- Держись, - сказал он, его глаза встретились с её глазами. В них не было паники, только та же всепоглощающая решимость, что была у её дочери и того рыжего безумца. - Обещай мне кое-что. -

- Что? - она с трудом сглотнула, пытаясь отдышаться.

- Останься жива, - его пальцы сжали её неповреждённое предплечье. - Любой ценой. Останься жива. -

Это было не просьбой. Это было приказанием. Мольбой. Заклинанием.

Эшли посмотрела на него - на его седеющие виски, на морщины у глаз, на шрам на щеке. На человека, который прошёл через ад и обратно и всё ещё находил в себе силы сражаться. За неё. За них.

Она медленно, преодолевая боль, подняла свою свободную руку и положила её поверх его.

- Только... если ты пообещаешь то же самое, - её голос звучал хрипло, но твёрдо. - Не смей... не смей бросать меня здесь одну, Люпин. -

На его усталом лице появилась тень улыбки. Он наклонился вперёд и быстро, почти по-братски, поцеловал её в лоб.

- Сделка, - прошептал он.

Он помог ей подняться, и они снова повернулись лицом к дыму и хаосу, плечом к плечу. Двое старых солдат, давно потерявших счёт своим битвам, но нашедших друг в друге причину сражаться ещё за один день. Ещё за один миг.

***

Коридор, ведущий к астрономической башне, был завален обломками и телом какого-то Пожирателя. Ригель перешагнула через него, не глядя, её рука с палочкой дрожала от непрерывного напряжения. Воздух звенел от недавно отзвучавших заклятий и был густ от запаха гари и крови. Она искала своих. Кого угодно. Гермиону, Рона, хоть кого-то из гриффиндорцев.

Из-за поворота, ведя огонь и отступая, появилась знакомая высокая фигура в зелёных, а не синих мантиях. Тэо. Он отстреливался от двух Пожирателей, его движения были резкими, отточенными, но по лицу струилась кровь из рассечённой брови.

- Ри! Сюда! - крикнул он, не глядя на неё, отбивая очередной красный луч щитом, который треснул под ударом.

Ригель не раздумывая вступила в бой. Её «Ступефай!» сбил с ног одного из нападавших, дав Тэо передышку. Тот мгновенно этим воспользовался, метнув в второго что-то тёмное и вязкое, что облепило того с головы до ног, заставив захлебнуться и рухнуть.

На секунду в коридоре воцарилась тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием.

- Ну и рожа у тебя, - выдохнула Ригель, прислоняясь к стене. - Похоже, тебя уже пытались отполировать до блеска. Не получилось. -

Тэо провёл рукавом по лицу, размазывая кровь и грязь.

- А ты выглядишь так, будто только с модного показа у Слизнорта. Ни единой царапинки. Неспортивно, сестрёнка. Всегда надо соответствовать общему стилю. А общий стиль сегодня - «постапокалиптический бродяга». -

Он подошёл к ней, и его насмешливый взгляд стал серьёзным.

- Одна? -

- Пока да. Видела маму и Сириуса. Они держатся. Фреда... - её голос дрогнул, - Фреда видела. Он... живой. -

- А это, учитывая обстоятельства, уже огромное достижение, - Тэо кивнул. - Что дальше? Или просто решила прогуляться по коридорам, принимая ухаживания местных хулиганов? -

- Не знаю, - призналась она, и это прозвучало страшнее любой бравады. - Гарри куда-то пропал. Гермиона с Роном тоже. Я просто... не могу стоять и ждать. -

- Тогда будешь двигаться со мной, - заявил Тэо, и в его голосе не было места для возражений. - Два Нотта против всего света - это уже статистически значимая сила. А один - так, погрешность. Пошли. -

Они двинулись дальше, прикрывая спины друг другу. Их сарказм, их привычные подколки были теперь лишь ширмой, за которой скрывалась животная потребность выжить. И знать, что ты не один.

Они отбивались, отступали, находили короткие передышки. Тэо, как всегда, сыпал язвительными комментариями даже под огнём.

- Видишь, как тот здоровяк бежит? Прямо как горилла на тренажёре. Жалко, не могу ему посоветовать более эффективную кардионагрузку. Умрёт от инфаркта, не дожив до нашего триумфа. -

- Может, просто прикончишь его и избавишь от мучений? - рявкнула Ригель, отскакивая от взрыва, который обрушил часть потолка.

- И лишать его шанса на саморазвитие? Нет уж, это не по-гуманному. -

Но удача, казалось, отвернулась от них. Они свернули в узкий, тупиковый коридор - проход, который когда-то вёл в оранжереи, но теперь был заблокирован свежим завалом. Прежде чем они успели развернуться, с обоих концов коридора появились фигуры в масках. Их было пятеро. Они шли не спеша, уверенные в своей добыче.

- Ну вот, - вздохнул Тэо. - Загнали в угол. Как крыс. Какое клише. Я разочарован. -

- Заткнись, Тэо, - прошипела Ригель, вставая к нему спиной. Её палочка была наготове, но сердце бешено колотилось. Пять против двух. В тупике.

Зазвучали заклятья. Они отбивались, но силы были на исходе. Щиты трескались, отскакивающие заклятья оставляли на стенах глубокие шрамы. И тогда один из красных лучей пробил защиту Ригель и угодил прямо в её палочку.

Древко треснуло с сухим, болезненным хрустом. Она почувствовала, как магия, всегда готовая отозваться на её зов, угасла, словно перерезали нерв. Палочка - её палочка, прошедшая с ней через всё, - разломилась пополам и упала на пол.

Рядом раздался такой же звук. Тэо, отвлечённый на её защиту, не уследил за своим флангом. Его изящная, тёмного дерева палочка была перебита чистым, точным ударом.

Они замерли. Безоружные. В окружении.

Пожиратели медленно сомкнули круг. Один из них, высокий, с властной осанкой, снял маску. Под ней оказалось бледное, с гордыми чертами лицо, которое она смутно помнила с каких-то светских раутов - Кассиус Уоррингтон.

- Нотты, - произнёс он, и в его голосе звучала неприкрытая насмешка. - Какая трогательная картина. Двое щенков, откусивших больше, чем могут прожевать. И оставшихся без зубов. -

Тэо выпрямился, его лицо было абсолютно бесстрастным, лишь в глазах горел холодный огонь.

- Уоррингтон. А я думал, ты хоть немного умнее, чем служить молотком для забивания гвоздей. Видимо, ошибался. -

Уоррингтон проигнорировал его. Его взгляд скользнул по Ригель, оценивающе, почти по-хозяйски.

- У меня есть предложение. От лица... тех, кто ещё ценит чистоту крови, несмотря на все заблуждения. - Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. - Один из вас может уйти. Тот, кто представляет большую ценность. Чистокровный. Наследник древнего рода. -

Он посмотрел на Тэо.

- Ты, Нотт, ещё можешь искупить вину своего отца и свою... дурную компанию. Склони голову. Присягни на верность. И ты выйдешь отсюда живым. -

Затем его взгляд снова перешёл на Ригель, и в нём заплясали жестокие искорки.

- А её... мы, конечно, тоже не убьём. Сразу. С ней можно будет... поиграть. Уверен, многие захотят попробовать, какая она на вкус. -

Ригель почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Тэо не дрогнул.

- И сколько времени у нас на это душераздирающее предложение? - спросил он с притворной лёгкостью.

- Минута, - ухмыльнулся Уоррингтон. - Решайте. - Он сделал шаг назад, давая им пространство, его люди продолжали держать их на прицеле.

Как только Уоррингтон отошёл, Тэо повернулся к Ригель. Его лицо, всегда такое маскоподобное, вдруг стало удивительно мягким и печальным.

- Ну что ж, - тихо сказал он. - Кажется, решение очевидно. -

- Нет, - сразу же выдохнула Ригель, хватая его за рукав. Её пальцы вцепились в ткань с такой силой, что побелели костяшки. - Нет, Тэо, мы найдём выход. Мы... -

- Ригель, - он перебил её, и его голос прозвучал с непривычной нежностью. - Вспомни. Вспомни клятву. Ту, что я дал тебе. Помнишь? -

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и перед её внутренним взором поплыли воспоминания. Мокрый, перепуганный десятилетний Тэо, дрожащими руками закутывающий её в свой слишком большой для него плащ. Его голос, срывающийся от слёз и ярости: «Если выжить может только один из нас, это будешь ты. Всегда. Я твой старший брат. Я обязан».

- Это был детский лепет, - прошептала она, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. - Мы не дети, Тэо! Мы можем сражаться! Мы... -

- Мы сделали всё, что могли, - он положил руку ей на щёку, и его пальцы были удивительно тёплыми. - Сейчас... сейчас единственный способ сражаться - это обеспечить, чтобы хоть один из нас выжил. Чтобы хоть кто-то рассказал им, какими героями мы были. Ну, ты будешь героем. А я... я буду тем засранцем, который пожертвовал собой с присущим ему пафосом и стилем. -

Он улыбнулся, но улыбка получилась кривой, печальной.

- Слушай меня, Ри. Внимательно. Это, наверное, самая важная моя речь. И последняя. Так что не перебивай, ладно? -

Он глубоко вздохнул, его глаза не отрывались от её лица, словно пытаясь запечатлеть каждую черточку.

- Я всю жизнь благодарил все высшие силы, все звёзды и все слепые случайности вселенной за то, что мне досталась именно ты. Не какой-то идеальный, правильный слизеринский робот в юбке. А ты. Упертая, дерзкая, болтливая, с комплексом бога порой, да, - он усмехнулся, - Я... я всегда был мастером масок. Циником. Шутом. Прикидывался, что мне плевать на всё. Но на тебя... на тебя мне было никогда не плевать. Никогда. Помнишь, как ты в шесть лет прибежала ко мне в слезах, потому что сломала мамину любимую вазу? И я взял вину на себя. Не потому, что был храбрым. А потому, что не мог вынести твоего плача. Потому что твоя улыбка для меня всегда была дороже всех ваз на свете. Ты всегда думала, что это я тебя защищаю. Но это не совсем так. Это ты... ты всегда была моим якорем. Единственным, кто видел не просто наследника Нотта, не просто слизеринского засранца. А меня. Того, кто я есть. И всё равно... всё равно любила. Со всеми моими косяками, сарказмом и дурным характером. -

Ригель не могла сдержать слёз. Они текли по её грязным щекам, оставляя белые полосы. Она трясла головой, пытаясь что-то сказать, но он мягко прижал палец к её губам.

- Тихо. Я не закончил. Когда ты появилась на свет, отец был в ярости - ждал второго сына, продолжателя рода. А я... я смотрел на этот маленький, кричащий комочек и думал: "Боже, какое счастье, что она девочка. Какое счастье, что она будет далеко от всего этого... от его амбиций, от этой тьмы". Я поклялся себе тогда, что сделаю всё, чтобы ты никогда не узнала, каково это - быть инструментом, разменной монетой. Чтобы твой мир был полон света. Даже если мой собственный будет тонуть во тьме. И знаешь, что самое смешное? Это у меня неплохо получалось. Пока ты смеялась, пока ты дралась из-за ерунды, пока влюблялась в этого рыжего идиота... я чувствовал, что хоть что-то в этой жизни я сделал правильно. Поэтому сейчас... сейчас нет никакого выбора. Нет дилеммы. Есть только одна единственная, самая простая и самая правильная вещь на свете - ты должна жить. Должна выйти отсюда. Увидеть, как закончится эта война. Выпить с этим Уизли шампанского. Обозвать его придурком. Посадить дерево под нашим окном в Уилтшире. Прожить долгую, счастливую, потрясающе скучную жизнь. И иногда... иногда вспоминать меня. Не как героя. Не как мученика. А просто как брата. Который любил тебя больше всего на свете. Ты лучшее, что когда-либо случалось со мной. Единственная чистая и светлая часть моей души. И если мой уход будет ценой за твоё будущее... то это не жертва. Это честь. Это привилегия. -

Его шутка прозвучала горько и невесело.

- Я не... я не смогу без тебя, - выдохнула она, её голос срывался на истерический шёпот. - Тэо, пожалуйста... -

- Сможешь, - он сказал это с такой непоколебимой уверенностью, что у неё на мгновение перехватило дыхание. - Ты самый сильный человек, которого я знаю. Так что, пожалуйста... пожалуйста, не отнимай у меня это. Дай мне уйти, зная, что ты в безопасности. Что ты будешь жить. Для меня это... это будет самой большой победой. Большей, чем все дурацкие войны на свете. Я люблю тебя, Ригель. Больше жизни. Больше самой смерти. Теперь иди. Ради меня. Просто... иди. Я обещаю, что буду приглядывать за тобой сверху. -

Он посмотрел на Уоррингтона, который уже делал нетерпеливый шаг вперёд. Время вышло.

- Ну что, - Тэо обернулся к ней в последний раз, и на его лице расцвела самая чистая, самая беззаботная улыбка, которую она когда-либо видела. - Давай обнимемся? В последний раз. -

Она бросилась к нему, вцепившись в него так, словно пыталась впитать в себя его самого, его душу, его тепло. Её тело сотрясали беззвучные рыдания, она чувствовала, как его руки крепко обнимают её, одна рука на её спине, другая на её затылке, прижимая к своему плечу.

- Я люблю тебя, сестрёнка, - прошептал он ей в самое ухо.

Он оттолкнул её от себя - не грубо, но твёрдо. Его лицо снова стало маской холодного презрения, когда он повернулся к Уоррингтону.

- Ну что, поводишь меня к своему хозяину? Только чур, без цепей. Не по-джентльменски. -

Уоррингтон ухмыльнулся и кивнул своим людям. Двое схватили Тэо под руки. Ригель стояла как вкопанная, ноги отказывались слушаться.

- Иди! - рявкнул Тэо, не глядя на неё. - Это приказ! -

Она сделала шаг назад. Потом другой. Её сердце разрывалось на части. Она видела, как Уоррингтон поднимает палочку, наслаждаясь моментом. Видела, как Тэо выпрямляется, смотря ему прямо в глаза, его губы шептали что-то, что она не могла разобрать - то ли проклятие, то ли последнюю шутку.

Она отступила к завалу, обернулась, чтобы найти лазейку, щель, чтобы пролезть...

И услышала его голос в последний раз. Чёткий, ясный, полный той самой язвительности, что всегда сводила её с ума:

- Постарайся не промахнуться, Уоррингтон. А то опозоришься перед... -

- Авада кедавра! -

Ярко-зелёная вспышка осветила коридор на мгновение, отбросив на стены резкие, уродливые тени. Звука не было. Только оглушительная, абсолютная тишина, в которой навсегда застыл начатый им саркастичный комментарий.

Ригель не обернулась. Она не могла. Она впилась пальцами в холодный камень завала, чувствуя, как по её спине пробежала ледяная волна, а внутри всё умерло. Она не слышала своих рыданий, не чувствовала слёз. Она лишь пролезла в узкую щель, падая на другую сторону, в пыль и одиночество, оставив за спиной самое большое предательство своей жизни - то, что она осталась жива.

Ригель бежала. Ноги сами несли её, спотыкаясь о разбросанные камни и тела, не разбирая дороги. Она не видела, куда бежит. В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший всё - грохот битвы, крики, собственное прерывистое, захлёбывающееся дыхание. Перед глазами плясало одно и то же: ярко-зелёная вспышка. И тень, падающая на каменный пол. Беззвучно.

Она влетела в Большой зал, вернее, в то, что от него осталось. Высокие своды были почерневшими, стёкла в окнах выбиты, длинные столы расколоты и повалены, образуя импровизированные баррикады и носилки. Воздух был густым и тяжёлым - запах крови, пота, дыма и какого-то кислого, лекарственного зелья.

Здесь был лазарет. Центр боли.

Повсюду лежали раненые. Студенты, члены Ордена, фермеры из Хогсмида. Стоны, тихий плач, сдавленные команды тех, кто ещё мог помогать. И среди них - знакомые фигуры, двигающиеся с неестественным спокойствием посреди этого ада.

Молли Уизли, с лицом, застывшим в маске материнской решимости, перевязывала голову какому-то молодому парню. Сириус, сбросивший мантию и закатавший рукава, туго перетягивал жгутом окровавленную ногу Кингсли. Римус, бледный и сосредоточенный, поил кого-то из фляги с тёмным зельем.

И Эшли. Её мать. Она стояла на коленях рядом с девушкой, лицо которой было искажено болью, и аккуратно, почти хирургически точными движениями накладывала пасту на глубокий ожог на её руке. Лицо Эшли было бесстрастным, как изваяние, лишь губы плотно сжаты, а в глазах - та самая ледяная концентрация, которая позволяла не сойти с ума.

Именно она первой подняла взгляд и увидела Ригель.

Дочь стояла в проёме, вся в пыли и крови, чужая и своя, её плечи судорожно вздрагивали. Слёзы текли по грязным щекам густыми, мутными ручьями, но она не издавала ни звука, кроме прерывистых, хриплых всхлипов. В её широко раскрытых, ничего не видящих глазах застыл такой первобытный, животный ужас, что у Эшли на мгновение перехватило дыхание.

- Ригель? - её голос, обычно такой твёрдый, прозвучал хрипло.

Она поднялась, отставив чашу с зельем, и сделала шаг вперёд.

Ригель смотрела на неё, не видя. Её губы дрожали, пытаясь что-то сказать, сложиться в слова, но из горла вырывался только сдавленный, сиплый звук.

- Ма... ма... - она попыталась сделать шаг, но её ноги подкосились, и она чуть не рухнула. Сириус, бросившийся к ней, успел подхватить её.

- Тихо, тихо, племяшка, - пробормотал он, но его собственный голос дрогнул, когда он увидел её лицо.

- Что... что случилось? - Эшли была уже рядом, её руки схватили Ригель за плечи, пытаясь поймать её безумный взгляд. - Ригель! Говори! Ты ранена? -

Ригель затрясла головой, слёзы брызнули во все стороны. Она снова попыталась говорить, но слова застревали в горле, спутанные, обрывочные, выдавленные наружу истерикой, которая вот-вот должна была сорваться с цепи.

- Он... они... мы... па... палочки... - она задыхалась, ловя ртом воздух. - Сло-сломали... загнали... в угол... -

Эшли побледнела. Её пальцы впились в плечи дочери почти до боли.

- Кто? Кто загнал? Пожиратели? Где? -

- Тэо... - это имя вырвалось у Ригель с таким надрывным стоном, что у Молли, подошедшей сзади, вырвался испуганный вздох. - Тэо... он... он... -

Она снова задохнулась, её тело затряслось в немом рыдании. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с грязью, и она бессильно трясла головой, не в силах выговорить самое страшное.

- Он что? Ригель, дыши! Что с Тэо? - голос Эшли стал резким, почти командным, но в нём уже пробивалась трещина леденящего страха.

Ригель посмотрела на неё, и в её глазах отразилось то самое воспоминание. Зелёная вспышка. Беззвучное падение.

- Убили... - наконец выдохнула она, и это было не слово, а какой-то разорванный, окровавленный клок звука. - Его... убили... Он... он себя... ради меня... Он сказал... чтобы я... а его... «Авада Кедавра»... -

Последние слова превратились в оглушительный, раздирающий душу вопль. Вся её сдержанность, всё напряжение последних часов рухнуло, и её накрыла волна абсолютной, неконтролируемой истерики. Она забилась в руках у Сириуса, рыдая так, будто её разрывали на части, захлёбываясь слезами и собственными попытками вдохнуть.

- Нет... - прошептала Эшли. Её руки разжались и медленно опустились. Лицо стало абсолютно пустым, восковым. - Нет... это неправда... -

Она отступила на шаг, потом на другой, наткнулась на окровавленные носилки и замерла, уставившись в одну точку. Весь шум лазарета, все стоны, все крики - всё это перестало для неё существовать. Мир сузился до одного страшного, невыносимого слова, которое только что произнесла её дочь.

Сириус, не выпуская рыдающую Ригель, посмотрел на Римуса. Тот стоял, опёршись о стол, его лицо было серым. Молли прикрыла рот рукой, её глаза наполнились слезами.

- Эшли... - тихо начал Римус, делая к ней шаг.

Но она не слышала. Она медленно повернула голову и посмотрела на Ригель, на свою дочь, которая билась в истерике, выкрикивая обрывки фраз о сломанных палочках, о тупике, о жертве брата.

И вдруг её ледяное спокойствие треснуло. Не слезами. Не криком. А тихим, ужасающим вопросом, вырвавшимся из самой глубины души:

- Ты... ты его оставила? Ты убежала? И оставила его там одного? -

В голосе Эшли не было упрёка. Там была лишь неподдельная, всепоглощающая боль, такая дикая, что даже Сириус вздрогнул.

Ригель замерла на мгновение, её рыдания прервались. Она посмотрела на мать широко раскрытыми, полными ужаса глазами и снова затрясла головой, но уже не в отрицании, а в отчаянной попытке объяснить, вымолить прощение, которое не могла простить себе сама.

- Он... он заставил... он сказал... - она снова начала заикаться, её речь сбивалась в невнятный, жуткий лепет. - Клятва... он сказал про клятву... что я должна... а он... он обнял... и потом... этот свет... зелёный... -

Её истерика возобновилась с новой силой, но теперь это были уже не просто рыдания, а полное, тотальное разрушение. Она кричала. Кричала о боли, о предательстве, о том, что она жива, а его нет. Кричала, потому что слова больше не могли выразить ту бездну горя, что разверзлась внутри неё.

И Эшли продолжала смотреть на неё. И в её глазах, помимо боли, медленно, ужасающе проступало понимание. Понимание того, что её сына больше нет. Что её мальчик, её первый ребёнок, её Тэо... мёртв. И последнее, что он сделал в этой жизни - это оттолкнул от смерти свою сестру.

Она не закричала. Не упала. Она просто медленно, очень медленно сложилась пополам, как будто кто-то ударил её в живот, и беззвучно опустилась на окровавенный каменный пол.

Эшли медленно поднялась с пола практически сразу. Движения её были механическими, лишёнными всякой плавности, словно кто-то дёргал её за невидимые ниточки. Её лицо было маской из белого мрамора - ни единой морщинки, ни единой эмоции. Только абсолютная, леденящая пустота в широко раскрытых глазах, смотрящих в никуда.

Она не смотрела на рыдающую Ригель, на Сириуса, пытающегося её утешить, на Молли, заливающуюся слезами, на Римуса, который сделал к ней шаг, застыв в немой попытке что-то сказать. Она просто обвела взглядом пол, словно ища что-то, и её взгляд упал на палочку - не её собственную, а чью-то чужую, валявшуюся рядом с телом раненого, который уже не дышал.

Она наклонилась и подняла её. Движение было чётким, экономичным. Она провернула палочку в пальцах, привычно оценивая баланс, словно это была её собственная, годами знакомая винтовка.

Потом она выпрямилась и пошла. Не побежала. Не заторопилась. Твёрдым, мерным, неумолимым шагом она направилась к выходу из Большого зала. Её спина была прямой, плечи - расправлены. Она шла, как идёт на задание самый дисциплинированный солдат - без страха, без сомнений, без чего бы то ни было, кроме холодной, кристальной цели.

Сириус попытался было встать на её пути.

- Эшли, подожди... не надо... - его голос звучал хрипло, умоляюще.

Но она прошла мимо, не замедлив шага, не повернув головы. Она просто прошла, словно его не существовало. Её стеклянный взгляд был устремлён куда-то вдаль, за стены замка, в то место, где её сын принял смерть.

Римус протянул к ней руку, но не дотронулся. Его пальцы сжались в пустоте. Он видел это выражение на её лице раньше. После пыток. После самых тёмных дней. Это было не лицо живого человека. Это была маска, за которой уже ничего не осталось, кроме титанической, всесокрушающей ярости, которую не могла сдержать ни одна человеческая оболочка.

Она вышла в разрушенный коридор. Её шаги отдавались эхом в звенящей, гнетущей тишине, наступившей после её ухода.

И тогда снаружи, из глубины замка, донёсся первый взрыв. Не просто грохот заклинания, а оглушительный, сокрушающий камень «Конфринго Максима», от которого задрожали стены и с потолка посыпалась пыль.

За ним последовал второй. Третий. Четвёртый.

А потом... потом крики. Не крики боли или удивления. Это были вопли абсолютного, животного, первобытного ужаса. Те самые вопли, которые издают люди, внезапно оказавшиеся лицом к лицу с чем-то неотвратимым, беспощадным и бесконечно превосходящим их по силе. В них слышалась попытка бегства, мольба, отчаянная попытка защититься - и мгновенное, безжалостное пресечение.

В Большом зале все замерли. Раненые замолкли, прислушиваясь к этой леденящей душу симфонии разрушения и смерти, доносящейся с верхних этажей. Сириус, всё ещё державший Ригель, невольно прижал её к себе, как бы пытаясь защитить от этих звуков. Римус стоял, закрыв глаза, его лицо было искажено болью и пониманием. Молли молилась, беззвучно шевеля губами.

Это длилось недолго. Может, минуту. Может, две. Взрывы, треск ломающегося камня, короткие, обрывающиеся на полуслове крики... и нарастающая, оглушительная тишина.

Потом снова раздались шаги. Те же самые. Мерные, твёрдые, неспешные.

Эшли вернулась в Большой зал.

Она шла той же походкой, с тем же бесстрастным, пустым лицом. Её одежда была в пыли, в волосах - мелкие осколки камня. В руке она всё так же сжимала чужую палочку.

Она не посмотрела ни на кого. Она просто прошла через весь зал, подошла к тому месту, где упала перед этим, и снова опустилась на колени. Она взяла тряпку, обмакнула её в стоявшую рядом чашу с антисептиком и с тем же механическим, безжизненным видом продолжила обрабатывать ожог на руке всё той же девушки, которая смотрела на неё с немым, первобытным ужасом.

Она не проронила ни слова. Ни единой слезы. Она просто делала свою работу.

Но все, кто был в зале, теперь знали. Тех, кто загнал в угол её детей, тех, кто сломал их палочки, тех, кто позволил себе поднять палочку на её сына... больше не существовало. Они были мертвы. Все до одного.

И самое страшное было не в этом. Самое страшное было в том, что в её стеклянных, ничего не выражающих глазах не было ни злорадства, ни удовлетворения. Не было ничего. Только тихая, всепоглощающая пустота, в которой навсегда утонул её сын.

Тишина в Большом зале была оглушительной. Даже стоны раненых казались приглушёнными, подавленные тяжестью того, что только что произошло за его стенами. Ригель, наконец, смогла выпрямиться в объятиях Сириуса. Её рыдания стихли, сменившись леденящей, неестественной тишиной. Она медленно отстранилась, её плечи расправились, а взгляд... её взгляд стал точной копией взгляда её матери - стеклянным, отстранённым, абсолютно пустым. В нём не осталось ни истерики, ни ужаса, только холодная, вымороженная решимость.

Она повернулась к Сириусу.

- Дай мне палочку, - её голос был ровным, металлическим, без единой эмоциональной ноты. Не просьба. Констатация факта.

Сириус, всё ещё потрясённый, молча протянул ей свою запасную. Его пальцы дрогнули, когда она взяла её - её хватка была твёрдой, уверенной, будто это было продолжение её руки.

Не сказав больше ни слова, Ригель развернулась и вышла из Зала. Её шаги были такими же мерными и неумолимыми, как у Эшли несколько минут назад.

Она шла на звук боя. Её внутренний компас, отточенный годами тренировок и боли, вёл её безошибочно. И вскоре она нашла их.

В одном из главных коридоров кипела яростная схватка. Гарри, Гермиона и Рон, спина к спине, отбивались от группы Пожирателей. К ним присоединились Перси и Джордж Уизли - Перси, невероятно, сражался с таким остервенением, что было не узнать в нём чопорного чиновника, а Джордж, бледный, с пустым рукавом, отстреливался одной рукой, его лицо было искажено гримасой ярости и боли.

И Фред. Фред был рядом с Джорджем. Они стояли плечом к плечу, как всегда, отбивая атаки и перебрасываясь какими-то криками, которые тонули в грохоте заклятий. Увидев его живого, невредимого, яростного, что-то в ледяной груди Ригель дрогнуло. Один крошечный лучик в кромешной тьме.

Она влилась в бой без единого слова. Её заклятья были быстрыми, точными, смертоносными. Она не кричала, не злилась. Она просто... уничтожала. Холодная, безжалостная машина возмездия. Её появление стало переломным моментом. Пожиратели, не ожидавшие такого яростного и умелого подкрепления, начали отступать.

Фред, отбросив очередного противника, обернулся и увидел её. Его усталое, перепачканное лицо озарила удивлённая, восторженная ухмылка.

- Красавица! Опоздала на вечеринку, но... - он не договорил.

В этот момент всё завертелось с адской скоростью. Перси, с криком «Ты испортил всё, я тебя ненавижу!», швырнул в одного из отступающих Пожирателей какое-то мощное заклятье. Тот, отлетая, в панике выкрикнул ответное заклятье, даже не целясь. Оно ударило в основание массивной каменной арки, поддерживавшей потолок коридора.

Раздался оглушительный, утробный грохот. Камень треснул, затем ещё и ещё. Потолок над ними затрещал и начал обрушиваться. Гигантские каменные глыбы полетели вниз, поднимая тучи пыли, заваливая выходы.

Все бросились врассыпную. Гарри потянул Гермиону в одну сторону, Рон и Перси - в другую. Джордж и Фред, находившиеся ближе всего к эпицентру, рванулись вперёд.

Ригель, кашляя от пыли, смогла отпрыгнуть в нишу и пригнуться. Её засыпало мелким щебнем, заставило закрыть лицо руками. Когда грохот наконец стих, и пыль начала оседать, она, ослепшая, стала выбираться из-под обломков. Она смогла вылезти.

Она отряхнулась, её глаза, застилаемые пылью, искали в полумраке... и нашли Джорджа. Он стоял на коленях, упираясь одной рукой в пол, его тело сотрясал кашель.

- Джордж! - хрипло крикнула она, делая шаг к нему.

И тут её взгляд упал на то, что лежало перед ним.

Фред. Он не двигался. Огромная каменная плита придавила его до пояса. Его глаза были закрыты, на губах застыла последняя, замершая ухмылка, будто он собирался отпустить какую-то шутку. Но грудь не дышала.

- Нет... - прошептала Ригель, и лёд внутри неё дал трещину. - Нет, нет, нет... -

Джордж уже был рядом с братом. Он обеими руками - одной настоящей, одной фантомной - упёрся в плиту, пытаясь сдвинуть её, его лицо было искажено немой гримасой ужаса.

- Фред! Фред, ты слышишь меня? Брат, давай, это не смешно! Это уже не смешно! -

Он тряс его за плечо, но голова Фреда безжизненно покачнулась. Джордж завопил, дико, безумно, прижимаясь лбом к холодному камню, под которым лежала половина его души.

- Проснись! Проснись! Мы же должны вместе! Мы всегда вместе! Фред! -

Его крик, полный такого невыносимого отчаяния, разорвал тишину. Подбежали Перси, Рон, их лица побелели. Гермиона вскрикнула и прикрыла рот рукой. Гарри замер, смотря на тело своего друга с немым шоком.

Но Ригель уже ничего этого не видела и не слышала. Мир сузился до одной точки. До неподвижного тела Фреда. До крика Джорджа. Лёд внутри неё не просто треснул - он взорвался, и на его место хлынула лава всепоглощающего, абсолютного, безумного горя.

Она не закричала. Не заплакала. Она просто рухнула на колени рядом с Джорджем, её пальцы впились в острые края камня, словно она пыталась сдвинуть его голыми руками. Она смотрела на лицо Фреда, на его застывшую улыбку, и внутри у неё всё переворачивалось.

Второй. Это был уже второй близкий человек, умиравший на её глазах за этот чёртов день. Сначала брат. Теперь... теперь он. Её рыжий безумец. Её надежда. Её будущее. Всё, что оставалось светлого в этом аду.

И её разум, уже и так доведённый до предела, не выдержал. Она ощутила, как реальность начинает расползаться по швам. Звуки стали приглушёнными, краски - серыми. Она видела, как Рон пытается оттащить рыдающего Джорджа, как Перси бьёт кулаками по плите в бесполезной ярости, как Гермиона плачет... но это было как будто не с ней. Это было кино, страшное, немое кино, а она была лишь зрителем, запертым в самом его центре.

Она не чувствовала боли в содранных в кровь ладонях. Не чувствовала ничего. Только вселенскую, оглушительную пустоту и одно единственное осознание, пробивающееся сквозь толщу шока: он мёртв. И её мир, только что потерявший одну свою половину, теперь потерял и вторую. Окончательно и бесповоротно.

Тишина, наступившая после падения плиты, была страшнее любого грохота. Её нарушал только сдавленный, надрывный вой Джорджа, который всё ещё пытался дотянуться до брата, пока Рон и Перси, с лицами, мокрыми от слёз, почти силой оттаскивали его. Их собственные плечи тряслись от беззвучных рыданий.

Гарри, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, молча подошёл к телу Фреда. Он и ещё несколько человек, чьи лица были застывшими масками горя, молча, с нечеловеческим усилием, приподняли каменную глыбу. Кто-то осторожно вытащил Фреда из-под неё.

Его несли в Большой зал на скрещённых руках. Шествие было медленным и безмолвным. Ригель шла рядом, её пустой взгляд прикован к его бледному, улыбающемуся лицу. Она не чувствовала ног. Казалось, её вёл какой-то посторонний механизм.

Когда они вошли в лазарет, Молли, помогавшая перевязывать рану, обернулась. Её взгляд скользнул по несущим, по Джорджу, которого вёл, почти волоча, Перси, по бледным, искажённым горем лицам... и упал на безжизненное тело её сына.

Сначала на её лице было лишь недоумение. Потом - медленное, ужасающее понимание. Чашка с зельем выпала у неё из рук и разбилась с тихим звоном.

- Нет... - выдохнула она, и это был даже не шёпот, а просто шевеление губ. - Нет... Фред... мой мальчик... -

Потом её лицо исказилось. Из её горла вырвался звук, который невозможно было назвать ни криком, ни стоном. Это был вопль самой материнской боли, первобытный, разрывающий душу рёв раненой зверицы, потерявшей детёныша. Она бросилась вперёд, сгребая Фреда в объятия, тряся его, прижимая к себе, заливая его холодное лицо своими слезами, бормоча бессвязные слова, от которых стыла кровь.

К ней бросился Артур, его собственное лицо было мокрым и серым от горя, он пытался её обнять, удержать, но она вырывалась, не в силах отпустить сына. Джинни, стоявшая рядом, издала тонкий, пронзительный вскрик и рухнула на колени, её тело сотрясали судорожные рыдания. Плач, отчаянный и всеобщий, прокатился по всему залу.

Ригель смотрела на это, и её собственное онемение начало давать трещины. Боль, острая и физическая, вновь пробилась сквозь шок. Она сделала шаг назад, спина её упёрлась в холодную стену, и она медленно сползла по ней на пол, закрыв лицо руками. Её плечи снова затряслись, но слёз уже не было. Только сухие, беззвучные спазмы.

Именно в этот момент в разгар всеобщего горя прозвучал тот самый, леденящий душу голос, разносящийся по всему замку. Голос Волан-де-Морта. Он требовал Гарри. Угрожал полным уничтожением. Предлагал сдачу.

Все замерли. Гарри выпрямился. Его лицо, ещё секунду назад полное боли за друга, стало твёрдым и решительным. Он посмотрел на тело Фреда, на рыдающую Молли, на своих друзей - и принял решение.

Он вышел в наружный двор один. Сцена разворачивалась так, как и была предсказана - насмешки, торжество Волан-де-Морта, зелёная вспышка «Авады Кедавра», падение Гарри. Крик ужаса, прокатившийся по защитникам замка. Ликующие вопли Пожирателей.

Но потом... потом произошло необъяснимое. Нарастающий шёпот. Недоумение. И Гарри, живой и невредимый, поднялся с земли. Объяснение. Разоблачение. Финальная битва воли, где заклятие Волан-де-Морта обратилось против него самого. Его собственное проклятие отскочило от щита, созданного жертвенной защитой Гарри, и поразило его. Тёмный Лорд рухнул на землю, как обычный смертный - жалкий, безжизненный, окончательно мёртвый.

Наступила тишина. Ошеломлённая, оглушённая тишина. А потом её прорвал первый крик - крик победы, облегчения, невероятного, с трудом осознаваемого счастья.

И именно в этот момент, когда все начали выходить из укрытий, сходя с ума от радости, вперёд шагнул он.

Люсьен Нотт.

Его мантия была безупречной, лицо - холодным и надменным, будто он не участвовал в битве, а лишь наблюдал за ней с высоты. Его глаза, как у хищной птицы, нашли в толпе Эшли. Она стояла неподвижно, всё с тем же стеклянным взглядом, глядя на тело Волан-де-Морта без всякого выражения.

- Эшли, - его голос, усиленный заклятьем, прорезал всеобщее ликование, заставляя людей оборачиваться и замолкать. - Выходи. -

Он позволил паузе повиснуть в воздухе, наслаждаясь вниманием.

- Или... - его взгляд скользнул по телу Фреда, по рыдающей Молли, и на его губах появилась тонкая, ядовитая улыбка, - ты предпочтёшь присоединиться к своему щенку? Он, я слышал, очень храбро встретил конец. Жаль, храбрость - такая бесполезная валюта для мёртвых. -

Это было последней каплей. То самое, единственное, что могло пробить её ледяную броню. Упоминание о сыне. Глумление над его смертью.

Эшли медленно повернула голову в его сторону. И в её глазах что-то дрогнуло. Не боль. Не горе. Это была та самая, знакомая Ригель по прошлым срывам, первобытная ярость. Тёмная, всепоглощающая магия, которую она всегда пыталась сдержать.

- Ты... - её голос прозвучал низко, хрипло, больше походя на рычание. - Ты посмел... произнести его имя... -

Её тело затряслось. Воздух вокруг неё затрепетал и заволновался, как над раскалённым камнем. Кожа на её лице и руках стала мертвенно-бледной, почти фарфоровой, сквозь неё проступила сетка тёмных сосудов. А глаза... глаза залились алым, светящимся изнутри светом, как раскалённые угли. Второй облик. Облик ярости.

- Я убью тебя, - прошипела она, и это уже не был голос человека.

Люсьен лишь усмехнулся, поднимая палочку.

- Попробуй. Давай закончим то, что начали так давно. -

Они сошлись в бою. Но это был не поединок волшебников. Это была схватка двух стихий. Люсьен атаковал с холодной, расчётливой жестокостью, его заклятья были точными и смертоносными. Но Эшли... Эшли не уворачивалась. Она принимала удары на себя, её плоть затягивалась почти мгновенно, а в ответ она метала потоки чистой, нефильтрованной энергии боли и гнева, которые сносили всё на своём пути.

Она теснила его. Её атаки становились всё яростнее, всё менее контролируемыми. Люсьен, уверенный в себе сначала, начал отступать, его лицо исказилось удивлением и - впервые - страхом.

- Остановись, безумица! - крикнул он, отбивая очередной сокрушительный удар. - Ты себя убьёшь! -

Но её уже было не остановить. Боль от потери сына, ярость от насмешки над ним, вся накопленная за годы ненависть - всё это вырвалось наружу. Её тело снова начало меняться. Третий облик. Смертельный.

Её конечности вытянулись, стали неестественно длинными и острыми. Когти, похожие на обсидиановые лезвия, выросли на пальцах. Из её губ с тихим щелчком выдвинулись длинные, острые клыки. От неё исходил такой жар, что воздух колебался. Она уже почти не была похожа на человека. Это было олицетворение мести, воплощённый кошмар.

Она издала звук, от которого кровь стыла в жилах, - нечеловеческий, пронзительный вопль, - и ринулась вперёд. Её движения стали молниеносными, размытыми. Она не использовала заклинания. Она рвала, резала, уничтожала.

Люсьен отчаянно защищался, но против этой слепой, абсолютной ярости его искусство было бесполезно. Она прорвалась сквозь его щиты, вонзила когти ему в грудь и с силой рванула...

Тишина. Люсьен Нотт замер с широко раскрытыми от ужаса и неверия глазами, а затем рухнул на землю, как мешок с костями.

Но Эшли не остановилась. Её ярость, вырвавшаяся на свободу, искала новые жертвы. Она обернулась на ближайших Пожирателей, тех, кто осмелился остаться и наблюдать. Следующие несколько секунд были кровавой баней. Она носилась среди них, как смерч, оставляя за собой лишь окровавленные обломки. Никто не успел даже вскрикнуть.

А потом... потом её время вышло. Энергия, питавшая её, иссякла. Свет в её глазах погас. Чудовищная форма стала расплываться, сжиматься... и через мгновение на окровавленных камнях стояла просто Эшли Нотт. Бледная, хрупкая, вся в крови - чужой и своей. Её обычное человеческое лицо было пустым и измождённым.

Она пошатнулась, сделала неуверенный шаг и рухнула на колени. Её глаза закатились, и она беззвучно повалилась набок, в глубокий, беспамятный обморок, окружённая результатом своей собственной, непомерной цены мести.

Тишина, наступившая после финальной вспышки ярости Эшли, была тяжелее любого грохота. Воздух был густым от запаха озона, крови и пепла. Ликование по поводу победы над Волан-де-Мортом замерло, сменившись ошеломлённым, леденящим ужасом перед тем, что только что совершила одна из своих же защитниц.

Первым опомнился Сириус. С лицом, искажённым ужасом и болью, он ринулся вперёд, к тому месту, где на окровавленных камнях лежала маленькая, хрупкая фигурка. Римус был на полшага позади него, его обычно спокойные глаза были дикими.

- Эшли! - голос Сириуса сорвался на хриплый шёпот, когда он опустился рядом с ней, переворачивая её на спину.

Она была белой, как мел. Кровь сочилась из множества ран - последствия неконтролируемого перехода и полученных в бою ударов. Дыхание было поверхностным, едва заметным.

Римус, дрожащими руками, пытался наложить простейшие заклятья, останавливая самое опасное кровотечение, но его лицо было серым от понимания. Он знал цену такой магии. Знавал её последствия.

Эшли застонала, её веки дрогнули и медленно приподнялись. В её глазах не было ни ярости, ни пустоты. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и странное, почти мирное отрешение. Её взгляд нашёл Сириуса, потом Римуса, склонившегося над ней.

На её бледных, окровавленных губах появилась слабая, едва заметная улыбка. Она была печальной и какой-то... просветлённой.

- Всё... кончено? - её голос был тихим, как шелест высохших листьев.

- Кончено, - хрипло подтвердил Сириус, сжимая её холодную руку в своей. - Он мёртв. Ты... его добила. -

Улыбка на её губах стала чуть шире. Она медленно перевела взгляд на Римуса.

- Помнишь... мотыльков... в оранжерее? - выдохнула она, и в её глазах на мгновение вспыхнул тот самый огонёк, что был в ней давным-давно. - Яркие... красивые... живут один день... -

Римус, не в силах вымолвить ни слова, лишь молча кивнул, его горло сжалось от подступивших слёз.

- Мотылёк... погибает... когда достигает своей цели, - прошептала она, и её взгляд стал невидящим, устремлённым куда-то вдаль, за пределы этого разрушенного двора, за пределы боли и потерь.

Её рука слабо дрогнула в руке Сириуса и обмякла. Глаза закрылись. Дыхание прервалось. Последняя улыбка так и застыла на её лице - странная, умиротворённая и бесконечно печальная.

Сириус замер, не в силах пошевелиться, смотря на её лицо. Римус опустил голову, его плечи содрогнулись от беззвучного рыдания.

Они бережно подняли её тело и понесли в Большой зал. Вместе с телом Фреда. Вместе с десятками других. Лазарет превратился в морг. Воздух, ещё недавно наполненный надеждой и ликованием, снова стал тяжёлым и горьким от слёз.

И на обочине этого всеобщего горя, прислонившись к стене, сидела Ригель. Она не плакала. Не двигалась. Её глаза, такие же пустые, как незадолго до этого у матери, были широко раскрыты и смотрели в одну точку где-то на окровавленном полу.

Она видела, как пронесли тело Фреда. Видела, как внесли её мать. Видела, как Молли, уже обессиленная горем, снова забилась в истерике при виде новой потери. Видела, как Сириус и Римус молча положили Элли рядом с другими погибшими, их лица были масками скорби.

Но до неё ничего не доходило. Внутри была только вселенская, оглушительная тишина. Пустота. Полный, абсолютный крах.

Мама. Тэо. Фред.

Три человека, которые составляли весь её мир. Опора, защита, любовь. Те, ради кого она дышала, сражалась, пыталась быть сильной. Их не было. Они ушли один за другим, оставив её в полном, ледяном одиночестве.

Она не чувствовала боли. Не чувствовала отчаяния. Она не чувствовала ничего. Она была просто оболочкой. Разбитым сосудом, из которого вылилось всё содержимое. Сломанным механизмом, который навсегда остановился.

Она сидела и смотрела в никуда, пока вокруг кипела жизнь - одни оплакивали мёртвых, другие радовались победе, третьи пытались помочь раненым. Она была островком абсолютного молчания и небытия в самом центре бури. Её война закончилась. И она проиграла. Не Волан-де-Морту. А самой судьбе, забравшей у неё всё, ради чего стоило жить.

***

Шум в Большом зале постепенно стихал, переходя в гул приглушённых голосов, сдавленных рыданий и усталых вздохов. Ликование окончательно сменилось горькой реальностью потерь. Среди этого моря горя Ригель оставалась недвижимым островком пустоты, застывшей у стены.

К ней осторожно, почти на цыпочках, подошла Гермиона. Её собственное лицо было размыто слезами, волосы растрёпаны, мантия порвана в нескольких местах. Она медленно, давая Ригель время отпрянуть, опустилась рядом на корточки.

- Ригель... - её голос прозвучал хрипло, полный неподдельной боли и сострадания. - Ригель, я... мне так жаль... -

Она не знала, что сказать. Какие слова могли бы хоть как-то утешить эту бездну горя? Она молча обняла Ригель за плечи, притянула к себе, пытаясь согреть своим теплом это окаменевшее от горя тело.

Ригель не ответила. Она не оттолкнула Гермиону, но и не ответила на объятие. Она просто сидела, позволив Гермионе обнять себя, её взгляд по-прежнему был устремлён в пустоту, сквозь стены, сквозь время, в никуда. Слова Гермионы долетали до неё как приглушённый шум из-за толстого стекла - бессвязные, лишённые смысла звуки.

- Всё кончилось... он мёртв... мы победили... - тихо говорила Гермиона, гладя её по спине, сама не веря своим собственным словам утешения. - Ты не одна... мы с тобой... Гарри, Рон... мы все здесь... -

Но для Ригель «все» уже не существовало. Было только «они». И их не было.

Гермиона говорила ещё несколько минут, пока не поняла, что её слова разбиваются о глухую, непробиваемую стену отчаяния. Она просто сидела рядом, молча держа подругу за руку, разделяя с ней тишину, потому что больше ничего сделать было нельзя.

И вдруг Ригель пошевелилась. Медленно, словно против огромного сопротивления, она подняла голову. Её стеклянный взгляд скользнул по залу, по рядам тел, и остановился в самом дальнем углу.

Там, чуть в стороне от других, накрытый чьим-то тёмным плащом, лежал Тэо. Его тело принесли одним из первых, ещё до финальной битвы, и положили отдельно - может, из-за того, что он был Ноттом, может, просто не нашлось места рядом с другими.

Ригель встала. Движения её были механическими, неуверенными, будто она заново училась ходить. Она не пошла к Фреду, вокруг которого столпилась вся семья Уизли. Не пошла к матери, над которой склонились Сириус и Римус. Она пошла через весь зал, не глядя по сторонам, не реагируя на обращённые к ней взгляды, прямо к тому одинокому, накрытому плащом силуэту в углу.

Она опустилась на колени на холодный камень рядом с ним. Её пальцы, дрожа, откинули край плаща, открыв его бледное, удивительно спокойное лицо. На его губах застыла лёгкая, почти насмешливая улыбка, будто он и сейчас видел во всём этом какую-то дурацкую шутку.

Ригель взяла его холодную, неподвижную руку в свои и сжала её изо всех сил, словно пытаясь передать ему своё тепло, вернуть его назад. Потом она наклонилась и уткнулась лицом в его грудь, в грубую ткань его мантии, которая всё ещё пахла пылью, дымом и едва уловимым ароматом его дорогого одеколона.

И она зашептала. Тихо, прерывисто, так, что слышно было только ей да ему, который уже никогда не услышит.

- Я не оставила тебя... понимаешь? Я не хотела... ты заставил... ты всегда всё заставляешь делать по-своему... - её голос срывался на хриплый шёпот, в нём не было слёз, только бесконечная, всепоглощающая тоска. - Я послушалась... как дура... как всегда тебя слушаюсь... а ты... а ты что сделал? Обманул. Как всегда обманул. Сказал, что всё будет хорошо... а сам... сам... -

Она замолчала, беззвучно сотрясаясь, прижимаясь к нему, как когда-то в детстве, когда ей было страшно, а он всегда был рядом, чтобы прогнать монстров.

- Прости... - выдохнула она уже совсем тихо, почти беззвучно. - Прости, что я жива... без тебя... я не знаю... как теперь... вообще... как? -

Она замолкла, исчерпав запас слов. Она просто лежала на его груди, держа его руку, в полной, абсолютной тишине, в то время как вокруг кипела жизнь, смерть и горе. Она прощалась. Со своим братом. Со своим защитником. Со своей самой длинной и самой сложной любовью в жизни. И в этой тишине было больше боли, чем во всех рыданиях Большого зала, вместе взятых.

***

Время в Большом зале растянулось, стало тягучим и безвоздушным. Ригель не знала, сколько минут или часов она провела, прижавшись к холодной, неподвижной груди брата. Мир сузился до тактильных ощущений: шершавая ткань мантии под щекой, ледяная гладкость его кожи под её пальцами, неподвижность его руки в её руке. Всё остальное - шёпоты, шаги, чужие рыдания - было лишь глухим, размытым фоном.

Кто-то осторожно тронул её за плечо. Она не отреагировала. Прикосновение повторилось, настойчивее.

- Ригель, - это был голос Римуса. Он звучал устало и бесконечно печально. - Ригель, тебе нужно... нужно отпустить его. Мы должны...подготовить их. -

Она не пошевелилась. Не подняла головы. Её пальцы лишь сильнее впились в руку Тэо, словно боясь, что её отнимут, отнимут последнее, что у неё осталось.

Рядом опустился на колени Сириус. Его голос, обычно такой громкий и уверенный, теперь был тихим и надтреснутым.

- Племяшка, послушай... мы не можем оставить их здесь. Им нужно достойно... уйти. Как героям. Пойми. -

Она понимала. Где-то на задворках сознания, в той части, что ещё не отключилась полностью, она понимала смысл слов. Но её тело отказывалось подчиняться. Оно окаменело в последнем объятии.

Только когда к ним подошла Гермиона и тихо, с дрожью в голосе, сказала: «Они бы не захотели, чтобы ты так мучилась...», в Ригель что-то дрогнуло.

«Они». Мама. Тэо. Фред.

Они. Все трое.

Медленно, с нечеловеческим усилием, она оторвала лицо от груди брата. Её щека была мокрой - она не осознавала, что плакала. Она посмотрела на его лицо в последний раз, пытаясь запечатлеть каждую черточку, каждую деталь этой насмешливой, надменной, самой любимой в мире улыбки.

Потом её пальцы разжались. Она отпустила его руку, и та безжизненно упала на камень.

Сириус и Римус, не говоря ни слова, осторожно взяли её под руки и помогли подняться. Ноги её не слушались, она пошатнулась, и они поддержали её. Она не сопротивлялась, позволила отвести себя в сторону, к стене, и снова усадить на пол. Она смотрела, как они с другими - Кингсли, Биллом, кем-то ещё - бережно, с невероятным почтением поднимают тело Тэо, чтобы перенести его в ряд к другим погибшим героям.

Она видела, как рядом укладывают Эшли. Её мать и её брат. Рядом. Как и должно было быть.

И тогда её взгляд снова помутнел. Шум окончательно стих, похоронив её под новым слоем ледяного оцепенения. Она обхватила колени руками, прижалась лбом к ним и замерла. Снаружи - победа, слёзы, объятия, начало новой жизни. А внутри неё была только могильная тишина и три свежих, кровоточащих раны, которые никогда уже не заживут.

Она не знала, сколько времени прошло. Мир сузился до холодного камня под коленями, до онемевших пальцев, вцепившихся в собственную мантию, и до трёх неподвижных силуэтов под тёмными покрывалами на другом конце зала. Шум вокруг стал приглушённым, как под водой: сдавленные рыдания, усталые шаги, обрывки разговоров, в которых то и дело мелькало слово «победа». Оно резало слух. Какая победа? Её победа была здесь, под грубым сукном, и она пахла смертью и пеплом.

Ноги сами понесли её. Сначала к тому месту, где лежала её мать. Кто-то - наверное, Сириус или Римус - уже привёл Эшли в порядок. Сложил её руки на груди, отгородил от остальных пространством, которого при жизни она никогда бы не потерпела. Ригель опустилась на колени, не чувствуя боли от острых камней. Пальцы её дрогнули, откидывая край покрывала.

Лицо Эшли было удивительно спокойным, почти умиротворённым. Все морщины напряжения, все следы вечной войны, что она вела с миром и с собой, разгладились. Она выглядела просто спящей. Суровой, несгибаемой, но спящей. Ригель ждала, что вот-вот дрогнут ресницы, и мать откроет глаза, чтобы бросить на неё свой острый, оценивающий взгляд и сказать что-нибудь вроде: «Ну что, звездочка, устроила тут спектакль?»

Но веки оставались неподвижными. Кожа была холодной, как мрамор.

- Мам… - слова застряли в горле колючим комом. Она взяла её руку. Ту самую, что так уверенно держала палочку, что могла одним движением создавать миры на холсте и разрывать в клочья врагов. Теперь она была просто холодной, тяжёлой и безжизненной.

- Прости… - прошептала Ригель, наклоняясь вперём, пока её лоб не коснулся холодной кожи матери. - Прости, что я здесь… а ты там. Прости, что не смогла… не смогла остановить его. Не смогла быть сильнее. Ты всегда говорила… всегда говорила, что сила - это ответственность. А я… я оказалась недостаточно сильной. Для него. Для тебя. Для всех. -

Она замолчала, прислушиваясь к тишине внутри себя. Никакого ответа. Ни вспышки гнева, ни ледяного одобрения. Только пустота.

- Я буду стараться… - голос её сорвался, стал тихим и надтреснутым. - Попробую… быть достойной. Твоей жертвы. Его жертвы. Просто… не уходи совсем, ладно? Смотри за мной оттуда. Ругай, если что. Как всегда. -

Она провела рукой по её волосам, ещё пахнущим дымом и дорогими духами, и снова накрыла её покрывалом. Движение было медленным, окончательным. Как опускание крышки гроба.

Подняться было невыносимо тяжело. Каждая мышца кричала и протестовала. Она заставила себя встать и, не оглядываясь, пошла через зал. Мимо Артура, который молча, как тень, стоял рядом с Молли, сжимавшей в объятиях рыдающую Джинни. Мимо Билла и Флёр, притиснувшихся друг к другу, как два уцелевших островка в бушующем море горя. Мимо Гарри, Рона и Гермионы, смотревших на неё с такой болью и беспомощностью, что хотелось закричать.

Она остановилась в двух шагах от него. От Фреда. Джордж сидел на полу рядом, прислонившись головой к каменной стене, его единственная рука лежала на покрывале, закрывающем брата. Он не плакал. Он просто смотрел в пустоту широко раскрытыми, ничего не видящими глазами. В них читалась такая бездонная пустота, что Ригель едва не отшатнулась.

Она опустилась рядом, не говоря ни слова. Её плечо коснулось его плеча. Он не отреагировал. Она медленно, давая ему время оттолкнуть её, положила свою руку поверх его. Его пальцы были ледяными.

Потом её взгляд упал на тот самый, зловещий холм под тёмной тканью. Она потянулась к нему, её пальцы снова задрожали, откидывая край.

И её сердце остановилось.

Он улыбался. Его рыжие волосы были взъерошены, на щеке красовалась смешная полоска сажи, а на губах играла та самая, безумная, озорная ухмылка, которая сводила её с ума с первого дня знакомства. Он выглядел так, будто просто прилёг отдохнуть после особенно удачного взрыва и вот-вот откроет глаза, чтобы подмигнуть ей и сказать: «Ну что, красавица, видала? А?»

Но глаза не открывались. Они были закрыты. Навсегда.

- Эй, Уизли… - её голос прозвучал хриплым шёпотом. - Слышишь меня, придурок? -

Джордж рядом вздрогнул, но не посмотрел на неё.

- Вот и всё, да? - продолжала она, и слёзы, наконец, вырвались наружу, тихие, беззвучные, обжигающие. Они текли по её лицу и капали на грубую ткань покрывала. - Всё твоё пафосное геройство… все эти «я буду скучать каждую секунду»… всё к чему привело? К тому, что ты лежишь здесь, холодный и дурак, а я… а я тут сижу и не знаю, как теперь дышать без твоих тупых шуток. Как вообще жить. -

Она наклонилась ниже, пока её губы почти не коснулись его уха.

- Ты обещал… - выдохнула она, и её голос дрогнул. - Обещал, что вернёшься. Что устроишь самый грандиозный взрыв, когда я вернусь. Обманщик. Врун. Предатель. Я тебя ненавижу… - она сжала его уже холодную руку, пытаясь вдохнуть в неё жизнь, тепло, всё что угодно. - Ненавижу за то, что заставил меня полюбить тебя. Ненавижу за то, что оставил одну. За то, что твоя последняя шутка оказалась такой… такой несмешной. -

Её тело содрогнулось от беззвучных рыданий. Она прижалась лбом к его плечу, вдыхая знакомый, ускользающий запах пороха, мятной жвачки и Фреда.

- Прости… - зашептала она снова, уже почти бессвязно. - Прости, что не уберегла. Прости, что не была рядом в тот миг. Прости, что… что я выжила. Вместо тебя. Вместо них. Мне так жаль… Мне так безумно жаль, Фред… Я не знаю… я не знаю, что теперь делать… -

Она говорила, бормотала, изливая в его бездыханное ухо всё своё горе, всю свою боль, всё отчаяние, пока у неё не пересохло горло и не иссякли слёзы. Она осталась просто сидеть рядом с ним, держа его руку, в полной, оглушительной тишине своего горя.

Джордж медленно повернул к ней голову. Его глаза были пустыми, но в них появилась капля чего-то живого - понимания, сострадания, общей потери.

- Он… он бы сейчас сказал… - голос Джорджа был тихим и разбитым, - …что ты ужасно драматизируешь… и что от твоих соплей у него уже промокла мантия… -

Ригель фыркнула сквозь слёзы, и этот звук был больше похож на предсмертный хрип.

- Да… - выдохнула она. - И что я испортила его идеальный труп своим нытьём. -

- Именно, - Джордж закрыл глаза, и по его щеке, наконец, скатилась единственная скупая слеза. - Он ненавидел, когда всё становится слишком пафосным. -

Они сидели молча, плечом к плечу, над телом человека, который был для них обоих половиной вселенной. И в этой тишине, в этой разделённой боли, было чуть больше прочности, чем в одиночестве.

Но ненадолго.

Подошла Молли. Её лицо было опухшим от слёз, но в её движениях была какая-то новая, страшная решимость. Она молча опустилась перед ними, посмотрела на лицо сына, и её губы задрожали. Она потянулась, поправила ему прядь волос на лбу с бесконечной нежностью.

- Пора, детки, - тихо сказала она, и её голос звучал устало и безнадёжно. - Нам нужно… нам нужно со всеми попрощаться. Прежде чем… прежде чем станет совсем светло. -

Ригель кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она наклонилась вперёд и в последний раз поцеловала Фреда в губы. Они были холодными и недвижимыми. На них не осталось и следа его улыбки.

- До встречи, мой безумный рыцарь, - прошептала она ему в последний раз. - Спасибо за… за всё. -

Потом она поднялась и, не оглядываясь, пошла прочь. Прочь от этого места. Прочь от этой боли. Её ноги понесли её через разрушенный замок, мимо изумлённых и опечаленных лиц, вверх по лестницам, которые всё ещё помнили звук его смеха.

Она вышла на площадку, где они когда-то стояли, глядя на озеро, и он в шутку поклялся ей в вечной любви, приставив к сердцу руку, как палочку. Здесь пахло дымом и холодным утренним воздухом. Рассвет уже разгорался на горизонте, окрашивая руины в кроваво-красные и золотые тона. Рассвет нового дня. Новой эры.

Ригель стояла и смотрела на это солнце, которое взошло над миром, где не было её матери, её брата и её любви. И чувствовала лишь ледяную, всепоглощающую пустоту.

Победа пахла пеплом. И была отдана ценой, которая казалась слишком высокой даже для вечности.

***

Сознание возвращалось медленно, неохотно, как сквозь толщу мутной, вязкой воды. Сперва ощущения: непривычная мягкость под спиной, тяжесть одеяла, знакомый запах домашнего уюта: воска для дерева, сушёной лаванды и старой бумаги. Никакой едкой пыли, гари, леденящего запаха крови и магии.

Ригель открыла глаза. Над ней был не обваливающийся потолок Выручай-комнаты и не звёздное небо над Хогвартсом, а знакомый узор лепнины на потолке её спальни в Уилтшире. Утренний свет, мягкий и золотой, робко пробивался сквозь щели ставней, освещая пылинки, танцующие в воздухе.

Она лежала неподвижно, пытаясь вдохнуть, сердце колотилось где-то в горле. Тело было целым, невредимым, без единой царапины. Не болели содранные в кровь ладони, не ныло плечо, вывернутое при падении.

Сон? - первая, слабая, безумно надеющаяся мысль.

Она резко села на кровати, вглядываясь в знакомые очертания комнаты: туалетный столик, заваленный флаконами, книжная полка, гобелены на стенах. Всё было на своих местах. Мирным. Нетронутым.

Словно во сне, она спустила ноги с кровати, босые ступни коснулись прохладного деревянного пола. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом. Она двинулась к двери, рука сама потянулась к ручке - привычное движение, отточенное годами.

Лестница. Широкая, дубовая. Внизу, в холле, слышались голоса. Приглушённые, спокойные, живые. Она узнавала их все. Сириус что-то говорил своим низким, немного хриплым голосом, и ему отвечал Римус - устало, но мягко. Слышался звон посуды, наверное, Молли или Гермиона возились на кухне. Где-то звонко смеялся Джордж…

Сердце Ригель сжалось в ледяной ком. Джордж. А где…

Она не позволила себе доформулировать мысль, сбежав вниз по лестнице, цепляясь пальцами за перила. Она влетела в гостиную, её широко раскрытые глаза метались по лицам, собравшимся за большим столом.

Сириус. Римус. Гермиона. Рон. Гарри. Молли, разливающая чай. Джордж, щедро кладя себе на тарелку оладьи, и рядом с ним Фред. Его лицо было бледным, глаза запавшими, но он улыбался. Улыбался той самой улыбкой, которая была лишь половиной целого.

Они все. Все, кто должен был быть здесь. Все, кто выжил.

Но одного не хватало.

Взгляд Ригель скользнул по столу ещё раз, быстрый, панический, отскакивая от одного знакомого лица к другому, пока холодная, тяжёлая уверенность не начала сковывать её изнутри. Её дыхание перехватило.

Тэо.

Его не было. Не было его насмешливого взгляда из-за чашки кофе, его язвительного комментария, его молчаливого, но ощутимого присутствия где-то на краю общего веселья.

Весь воздух разом ушёл из лёгких. Комната поплыла перед глазами, краски стали яркими, звуки приглушёнными и далёкими.

- Ригель? - это был голос Гермионы, полный беспокойства. - Ты в порядке? Ты выглядишь… -

Она не слышала окончания фразы. Её взгляд упал на Сириуса, который смотрел на неё с тихим, понимающим горем, которое она видела в его глазах… там, в другом мире. В том, что был явью.

Это был не сон. Всё, что произошло после - после того, как камни обрушились на них в коридоре, после того, как мир поглотила тьма, - вот это было сном. Сном, который подарило её измученное сознание, чтобы отсрочить невыносимое.

А явью была пустота. Явью была эта комната, полная людей, но навсегда лишённая одного-единственного голоса. Явью было осознание, которое обрушилось на неё сейчас, сокрушительное, как та каменная плита.

Тэо был мёртв. По-настоящему. Не в кошмаре, а здесь, в этой тихой, солнечной реальности.

И это была её вина.

Она стояла, вцепившись пальцами в косяк двери, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Внутри всё кричало. Кричало от боли, которая была острее любого заклятья. Кричало от вины, что разрывала её на части.

Он умер из-за неё. Он выбрал её жизнь вместо своей в том тупиковом коридоре. Он заставил её уйти, зная, что остаётся на верную смерть. И она… она послушалась. Она убежала. Она оставила его одного.

Слова, которые он сказал ей тогда, про клятву, про то, что она его свет, просьба жить… они прозвучали в памяти с такой ясностью, что она физически вздрогнула. Они были не сном. Они были его последним даром. И его последним проклятием для неё.

Как теперь дышать с этим? Как смотреть в лица всем этим людям, которые празднуют победу, зная, что её собственная война только что началась? Война с собой. С памятью о его улыбке. С тяжестью этого выбора, который он за неё сделал.

Она чувствовала, как по щекам катятся слёзы, горячие и беззвучные. Она не пыталась их смахнуть.

Гарри что-то тихо сказал Рону. Рон посмотрел на неё, и его лицо вытянулось от понимания. Молли перестала разливать чай, её взгляд стал мягким и бесконечно печальным.

Они все знали. Они все понимали, почему она стоит здесь, окаменевшая, с глазами полными ужаса, глядя на пустое место за столом.

Сириус медленно поднялся и сделал шаг к ней.

- Ригель… - его голос сорвался.

Но она уже отшатнулась. Её рука сама поднялась, останавливая его, умоляя не подходить, не говорить, не касаться этого горя, которое было таким хрупким и таким всепоглощающим, что любое прикосновение могло разбить её вдребезги.

Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Потом развернулась и побежала обратно по лестнице, в свою комнату, захлопнув дверь и прислонившись к ней спиной, как к последнему оплоту в мире, который внезапно лишился всех красок, всех смыслов и одного-единственного, самого главного человека.

Она медленно сползла на пол, обхватив колени руками, и наконец позволила тихому, безутешному рыданию вырваться наружу. Она рыдала не о победе. Она рыдала о нём. О его последней шутке. О его жертве. О своей вине, которая будет с ней теперь всегда. До самого конца.

А внизу, за дверью, воцарилась тяжёлая, горькая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, отсчитывающих время в мире, где Тэодора Нотта больше не было.

***

Тишина в Уилтшире была иной, нежели в Хогвартсе после битвы. Она не была оглушающей или тягучей от горя. Она была мягкой, почти бархатной, обволакивающей и… пустой. Слишком просторной. Слишком тихой.

Ригель бродила по дому, как призрак, задевая плечом косяки дверей, которые когда-то казались уже. Она обходила стороной западное крыло - там была комната Тэо. Дверь была закрыта. Заперта не магией, а молчаливым соглашением всех, кто остался. Никто не был готов войти туда первым.

Но однажды утром, когда солнце било в окна под слишком безжалостно-весёлым углом, её ноги сами понесли её туда. Рука сама легла на холодную латунную ручку. Она нажала. Замок щёлкнул с тихим послушным вздохом.

Воздух внутри был неподвижным и густым. Пахло замшелой бумагой, дорогим деревом и его одеколоном. Едва уловимо, призрачно, как намёк. Всё было идеально чисто, безупречно расставлено по местам. Казалось, хозяин вот-вот вернётся.

Её взгляд упал на массивный нижний ящик его письменного стола. Он был приоткрыт. Из щели виднелся уголок тёмно-коричневой кожи. Она знала, что это. Их старый альбом. Тот самый, что он завёл, когда ей было семь, а ему восемь. «Для чёрных дел семейства Нотт» - сказал он тогда, и его глаза весело блестели.

Пальцы задрожали, когда она потянула за угол. Альбом был тяжёлым, налитым прошлым. Она опустилась на ковёр у его кровати, спина упёрлась в холодное дерево спального места, на котором он больше никогда не будет спать.

Первая страница. Ей шесть лет. Она, с разбитой губой и сжатыми кулачищами, с вызовом смотрит в объектив. Рядом он, семилетний, его рука лежит на её плече, а в глазах недетская, усталая решимость. Подпись его твёрдым почерком: «Первая драка. Моя вина. Выстояли».

Страница за страницей. Ей десять. Они тайком пробрались на крышу особняка и запускали в ночное небо самодельные фейерверки. Синий, зелёный, алый - как её глаза в ярости, как его магия в гневе. Фотография двигалась: он смеётся, отскакивая от внезапно рванувшей в его сторону ракеты, а она хохочет, держась за живот.

Чем дальше, тем меньше он появлялся на снимках. Чаще она. Она с книгой в библиотеке. Она на тренировке по фехтованию. Она, закатывающая глаза на каком-то скучном светском приёме. А он лишь тень на краю кадра, его взгляд всегда был направлен на неё. Следящий. Оценивающий. Обеспокоенный.

И повсюду его подписи. Ироничные, язвительные, скрывающие ту самую преданность, которую он никогда не позволял себе показывать вживую.
«Ригель демонстрирует изысканные манеры за столом. Очевидно, считает вилку холодным оружием».
«Нашёл спящую принцессу в оранжерее. Разбудил пинком. Жалею до сих пор».
«Сегодня звездочка решила, что может перехитрить горгулий на восточном флигеле. Почти получилось. Пришлось спасать. Снова».

Последняя фотография. Они за месяц до того рокового мая. Стоят спиной к объективу, плечом к плечу, глядя на закат над озером. Он чуть склонил голову к её виску, что-то говоря. Она смеётся, откинув голову назад. Её волосы развеваются на ветру. Он не подписал эту страницу.

Слёзы были горячими и беззвучными. Они капали на страницы, размывая чернила, оставляя на поверхности вечности тёмные, безобразные пятна. Её тело содрогалось от рыданий, которые она пыталась задавить, вжимаясь спиной в его кровать.

- Прости… -

Шёпот сорвался с губ, грубый, разодранный от слёз.

- Прости, что я здесь… а тебя нет. Прости, что дышу этим воздухом, когда ты… - она сглотнула ком в горле. - Прости, что послушалась тебя тогда. Прости, что убежала. Я должна была остаться. Должна была заставить тебя идти. Должна была… я не знаю… найти выход. Настоящий. А не тот, который ты для меня выбрал. -

Она прижала ладони к размокшим страницам, как бы пытаясь впитать в себя ту жизнь, что была запечатлена на них.

- Ты нёс эту чёртовую клятву как крест. Всю жизнь. А я… я позволяла. Я была этим проклятым светом, ради которого ты гасил себя. Я так боялась темноты, что не видела, как ты сгораешь, чтобы у меня горела эта свеча. Прости меня. Прости за это. -

Она закрыла альбом, прижимая его к груди, как самую большую ценность и самое страшное обвинение.

- Я постараюсь… - её голос дрогнул. - Постараюсь быть достойной твоего безумия. Твоей жертвы. Жить. Как ты велел. Но, чёрт возьми, Тэо… это так тяжело. Одной. Без тебя. -

В тишине комнаты ей почудился лёгкий шорох, почти вздох. Может, это было лишь скрипом старого дома. А может тихим, прощающим ответом, который она так отчаянно жаждала услышать.

Она сидела на полу, прижав к себе их прошлое, и плакала. Впервые не от боли утраты, а от стыда, благодарности и всепоглощающей, безграничной любви, которую поняла слишком поздно.
_______________________________________________

Финал остаётся открытым.