13
Дождь усилился, немилосердно врезаясь в кожу, в лицо, в одежду, и Федор был вынужден нырнуть под ближайший навес автобусной остановки, куда жестокие капли хоть и долетали, но куда в меньшей степени. За серой и безмерно плотной пеленой усилившегося ливня было почти не видно ничего дальше, чем на десяток шагов, будто это были не струи дождя, а туман, но туман не скрывающий мир, а пожирающий его, разрушающий, лишающий привычных очертаний и оставляющий за собой след, что еще долго будет напоминать о нем. Не самая лучшая идея - идти в такую погоду куда бы то ни было. Федор лихорадочно прикинул, как бы ему поступить. Ждать окончания дождя придётся довольно долго, вероятнее всего, он еще не скоро станет хоть немного слабее, до ближайшего автобуса не быстро, да и не туда он поедет, куда нужно Достоевскому. Вызвать такси? Никогда. Черноволосый ненавидел их. Ненавидел меньше дождя, но все же слишком сильно, чтобы воспользоваться, лишь в крайнем случае. В сердце нарастало раздражение от погодного явления, приятный до этого ветер срывал с плеч плащ, а дождь... О, в начале он даже понравился русскому, так хорошо было думать под мерный звук его капель, а ведь совсем недавно Достоевский их на дух не переносил! Впрочем, сейчас от их очарования и следа не осталось, лишь отвратительная сырость, гадкий звук да впустую потраченное время, что ему придется потратить, ожидая окончания ливня. Неприятно. Чертовски неприятно.
Пальцы быстрыми, но немного неловкими движениями набрали на мобильном номер Осаму, и застыли в ожидании, поднеся телефон к уху. Гудки.
-Да?- мягкий, слегка взволнованный голос на той стороне.
Черноволосый нечасто использовал телефон, во время жизни с семьей его часто ругали за бесполезные звонки, да и просто за бессмысленные разговоры... Впрочем, ведя затворнический образ жизни и не имея друзей, так что ему и звонить было как-то не за чем и не кому. Не потому ли звонки всегда отдавали неприятной ноткой какой-то запрещенности и неправильности?
Хотя, сказав, что у него не было друзей, русский несколько поспешил - у него была прекрасный крыс-альбинос, которого звали Винсент. Отец по пьяне наступил на него, не заметив, и Винсент не пережил этого. А ведь ему было два года, и это было самое близкое существо для восьми летнего Доста. Так много он рассказывал своему крысу, так часто тот засыпал у него на руках, разомлев от нехитрых ласк мальчика - почесываний за ушками, по шее, поглаживаний по спине... Винсент понимал, когда Федору было грустно, и в такие моменты тыкался носом в его лицо и руки, как бы поддерживая. Никто не мог почувствовать эмоции Достоевского через каменную маску равнодушия на его лице, но у Винсента это всегда получалось безошибочно. Впрочем, слишком много он думает о своем детстве сегодня, слишком много. Молчание затянулось, и обеспокоенный голос шатена вывел Федора из размышлений:
-Федя, что-то случилось?
-А... Прости, задумался. Нет-нет, ничего серьезного, не переживай.
В трубку облегчённо вздохнули. Шум дождя мешал говорить, да и слушать тоже, и Федор вынужден был напрячь слух, и чуть ли не кричать в трубку. Отвратительно.
-Вообще... Хороший мой, тут дождь очень сильный, прямо-таки ливень. Я не знаю, как домой добираться буду, думаю, подожду где-то, на худой конец такси вызову. Не переживай, если что.
-Угум, я понял. Ничего страшного, спасибо, что сказал.
-Не за что.
С обоих сторон повисло неловкое молчание. Достоевский не знал, что еще мог сказать, но отчаянно не хотелось заканчивать разговор, не хотелось вновь оставаться на едине с дождем, и все же... Он ненавидел разговоры по телефону, и даже говоря с кареглазым, с лучшим человеком на свете, это общение вызывало дискомфорт.
-Пока. Люблю тебя.
-И я тебя. Будь поаккуратнее, ладно?
-Хорошо, постараюсь.
-Пока.
Трубку положили, и Федор убрал мобильник. В душе разрасталось облегчение, но вместе с ним и что-то неприятно тоскливое, даже... Одинокое? Все из-за чертова дождя! Достоевский устало привалился к стеклянной стенке остановки. Плечо неприятно холодило ледяное и мокрое стекло, но сейчас Доста это не слишком волновало. Бессмысленно вглядываясь в пустоту и бесконечность, что разверзалась перед ним серым мраком струй, он невольно возвращался в прошлое, когда его, маленького шестилетнего ребенка выставили на улицу и оставили стоять на всю ночь из-за того, что он принес домой Винсента.
***
Мать тогда кричала, называла его тупым и неблагодарным сыном, позором семьи, идиотом, тупой сволочью... Когда Федор попытался робко оправдаться, она пообещала выкинуть его на улицу вместе с Винсентом "раз какая-то жалкая крыса с помойки, которая сдохнет через пару лет, тебе важнее родной матери!" Его и правда выставили за дверь. Он плакал, просил пустить его обратно, умолял, но все было зря - он остался ночевать на улице, под холодным дождем. Он тогда почти так же, как сейчас, смотрел вдаль, прижимая к груди и пряча под курткой Винсента, чтобы тот не замерз. Тогда Федор много о чем успел подумать, например, что оправдываться не стоит, как и показывать свои эмоции - это бесполезно, как и пытаться отстоять свое мнение, да и высказывать его... Еще, что дождь ужасное явление природы, которое можно только ненавидеть, что он просто обязан оставить у себя Винсента, даже если придется ночивать на улице еще неделю, или даже месяц. А еще, что он, наверное, и впрямь ужасен, если мама так говорит, и после этого четок для себя решил, что всегда будет идеальным, что бы не случилось. Каким же наивным и глупым он был!
Привычка осталась и сейчас - он с огромным трудом, и, конечно, не без помощи Осаму, позволял себе ошибаться, не быть лучшим... С губ судорожно сорвался не то вздох, не то всхлип, и Достоевский по стене сполз на скамейку, прикрывая лицо руками. Какой же он слабый и никчемный, какой отвратительный, если позволяет себе вот так вот плакать, на улице, при всех, да и просто позволяет плакать. Еще одна привычка из детства - ругать себя. Сейчас он чувствовал себя очень маленьким и хрупким, оставаясь крошечной черной фигуркой, потерявшейся в этом серовато-белом мареве дождя, в течении жизни. Чего он хочет? О чем мечтает и к чему стремится? Он не знал. Он не знал ничего, а в нем была лишь пустота. Всепоглощающая, пугающая пустота.