Часть 11
Улица встретила Федора пронизывающим до самого сердца ветром, что своими неприятно морозными лапками спешил пробраться под одежду, пробежаться по коже волной мурашек и заставить испытать чувство ледяное и неуютное - холод. Достоевский поплотнее запахнул свое пальто и, уткнувшись носом в обмотанный вокруг его шеи теплый вязаный шарф нежно-кремового цвета, быстрым шагом поспешил к входу в метро, что находился в 15 минутах ходьбы от дома. Ветер раздувал полы его одежды и шарф, создавая некое подобие крыльев, а он быстро шел, сосредоточенный на своих мыслях и не обращая ровным счётом никакого внимания на происходящее вокруг. Впрочем, дело было не столько в том, что он спешил, сколько в том, что дорога эта была изучена им вдоль и поперек, и даже если бы ему пришлось идти по ней с закрытыми глазами, он бы все равно смог достичь своей конечной цели, ни разу не запнувшись и ни во что не врезавшись. И пускай место, где он жил - маленький неприглядный двор с пятиэтажными обшарпанными домами грязно жёлтого и искривлёнными темными деревьями - являло собой зрелище весьма жалкое и печальное, но зато улица, что раскинулась за ржавыми ажурными воротами, была будто бы другим миром. Несмотря на ранний час, по ней уже сновали туда-сюда люди, спешащие на работу, или ведущие детей в школу и садик, или торопящиеся ещё куда-нибудь. Во многих магазинах уже ярко горел свет, а из только что открывшихся кофеен тянуло сладким ароматом свежесваренного кофе и недавно испеченных хлеба и булочек. Витрины и вывески сверкали ярко и пестро, стремясь привлечь ранних покупателей, а люди тихо переговаривались, не желая нарушить утреннюю тишину.
Опустив зажатый в руке мусор в стоящий у калитки бак, черноволосый поспешил покинуть двор, чтобы окунуться в этот мир неторопливой понедельничной размеренности, когда люди ещё не до конца вернулись в рабочее русло после выходных, и ещё не бегут, не спешат, смотрят по сторонам. Их мир ещё не сер, они не идут, уткнувшись в воротники. Они полны восторга. Как же человек может измениться всего за несколько дней!
Обладатель глаз прекрасного лилового оттенка слегка приподнял голову, чтобы поправить шарф, да так и замер: вид, что раскинулся перед ним, был поистине прекрасен! Небо в самом конце улицы, на горизонте, будто бы горело, распускаясь яркими рыжими, желтыми и алыми бутонами, и было покрыто нежной россыпью облаков, золотистых на самой кромке и серовато-белых внутри. Чем выше поднимался взгляд Достоевского, тем больше эти чудесные краски затягивались пеленой туч, становясь менее яркими, и в конце-концов перетекали в равнодушно серый, полный отчуждения и немого безразличия цвет. Невысокие дома, что стояли по обоим краям улицы, будто бы светились на фоне неба, находясь в ореоле ярких красок, оставаясь при этом темными громадами на его фоне. Картина и впрямь была завораживающая, завораживающая настолько, что Федор ещё несколько минут простоял без движения, глядя вперёд и не в силах оторвать зачарованный взгляд от неба.
Впрочем, вдоволь насладившись чудесным видом, он вновь спрятал лицо, успевшее замёрзнуть на ветру, в теплые складки шарфа, после чего продолжил свой путь. Он шагал широко и быстро, обходя ещё не высохшие от дождя лужи и мягко ступая по вымощенной брусчаткой улице. Совсем скоро он уже нырял в сумрачные и влажные переходы метро, полные шума приезжающих и отбывающих поездов, гомона людских голосов, гнусавых объявлений руптора, переходил с ветки на ветку, трясся в душных, переполненных людьми вагонах... В голове назойливо играла взявшаяся невесть откуда мелодия, не то чтобы очень красивая, скорее раздражающе-навязчивая. Федя ехал, низко опустив голову и зарывшись носом в шарф. Вагон раскачивался в разные стороны, а вместе с ним и черноволосый. Туда-сюда, вправо-влево... Пыльный и горячий воздух неприятно наваливался, почти давил, обволакивая облаком душной усталости, что нагло вторгался в мозг, занимая все подсознание невыносимым желанием заснуть. И все же юноша упорно сопротивлялся, тяжело смаргивая длинными смоляными ресницами и встряхивая головой.
К счастью, спустя всего полчаса Достоевский вновь вынырнул на поверхность, полной грудью вдыхая свежий запах улицы, потрясающе бодрящий и отрезвляющий после плотного, будто густое горячее марево, воздуха подземных лабиринтов. Несколько десятков шагов прямо, затем поворот налево, потом направо, во двор, и прямо - в подъезд. Федор взбежал по старым бетонным ступеням на 3 этаж - туда, где находился небольшой и довольно уютный офис. Тут же к черноволосому подлетел парень лет 25 - 27, с бледной кожей и большими и голубыми, будто два озера, глазами. Голову юноши венчала белая повязка бинтов, а на плечи и спину ниспадали длинные пряди голубовато-белых волос. Одежда представляла собой простую рубаху молочно-белого цвета, смольно-черный пиджак и черные же штаны, ботинки и галстук, все безупречно выглаженное, без единой складки и пылинки. На груди - аккуратный бейдж с именем - Иван Гончаров. Выглядел сейчас Ваня устало, помято и до невозможности обеспокоенно: кожа бледнее, чем обычно, под глазами легли тени, волосы слегка взлохмачены, а в движениях чувствовалась явная дерганность и нервозность.
-Господин Достоевский, господин Достоевский!
-Иван, я же просил вас обращаться ко мне проще,-обладатель лавандовых глаз недовольно поморщился, - Ты явно взволнован, что-то случилось?
-Да! Гос.. Федор, к господину Фукучи пришел неизвестный и... весьма состоятельный мужчина, но... но он требует вас к себе, причем очень и очень злобно!