Часть 2
Дождь...Снова...Боже, какая же ужасная погода на улице! Природа будто специально подбрасывала практически нескончаемые ливни, моросящие дождики и полноценные бури, будто хотела затопить и уничтожить всю землю и покончить уже с надоевшим ей человеческим племенем.
Серое, равнодушное и неуютное и утро, полное холода и пустоты.За окном - промозглый Питер, и противно моросящий дождь, пусть почти не слышный и не видный, но навевающий чувство неизбежности и тревоги, которое ещё надолго остаётся в глубине души, неприятно впиваясь коготками сомнения и подозрительности. Сквозь плотную пелену тумана, покрывавшую почти все видимое пространство вокруг, настолько далеко, насколько хватало глаз, виднелись плоские крыши и верхние этажи старых, обшарпанных пятиэтажек, глядевших на прохожих своим пустыми, темными окнами, создавая тем самым ещё более мрачное зрелище.
Эти дома уже отжили свое, но все равно продолжали цепляться за свое ничтожное и жалкое существование, никак не желая уступить место куда более нужным и лучшим высотным домам, острые шпили которых прорезали белое покрывало тумана, виднеясь в далеке невнятными и расплывчатыми иглами.
Федор смотрел вдаль, и его взгляд, не зная за что уцепиться в этой мертвено-белой дымке, неосознанно бродил, переключаясь с одного мутного пятна в этом белесом мареве, на другое, но, не находя в нем никаких существенных отличий по сравнению с предыдущим, вновь перемещался на что-то другое. Душа Достоевского сейчас напоминала эти старые дома: такая же потерянная, не имеющая понятия о своем будущем, истерзанная погодой и никому толком не нужная, но все равно продолжающая упорно сопротивляться неизбежному - забведению и времени, двум дорогам, что ведут в далёкую бесконечность, в прекрасное небытие, на встречу безвременью. Обладатель глаз темно-лавандового цвета был настолько глубоко погружен в свои мысли, что даже не обращал внимания на дождь, хотя в другое время звуки ударов капель о крыши, карнизы, стекла окон и асфальт стали бы для него весьма раздражающими вещами. Впрочем, бессонница давала о себе знать - он слишком устал, чтобы трезво оценивать происходящие вокруг, да и дождь был настолько слаб и невесом, что почувствовать его можно было лишь подставив ладонь под капли, да и то это были бы не ледяные слезинки, которые бывают обычно, а тонкие - тонкие иголочки, которые еле ощутимо кольнут руку и тут же исчезнут, будто их никогда и не существовало, но на смену им тотчас придут новые.
Вдруг горизонт, не видимый до этого из-за плотной пелены тумана, что скрывал его за своей воздушной завесой, осветился яркой вспышкой молнии, явив на секунду глазам всех тех, кто по счастливой случайности был рядом с окном и успел взглянуть в него, все великолепие утреннего города, когда солнце уже взошло, но на улицах по-прежнему холодно, а по углам и особенно темным улочкам все ещё прячется не желающий уходить ночной мрак. Но это лишь на секунду, а затем улицы, дома и дворы вновь потонули в белых клубах пара, будто в пучину спокойного, недвижного потока, толща вод которого поглотит любого, кто окажется недостаточно осторожен.
На лице черноволосого, ещё недавно довольно спокойном и умиротворенном, отразилось лёгкое раздражение, так и оставшееся почти невидимой тенью, но уже в виде невесомой вуали недовольства, неприятный осадок от которой лег не только на его лицо, но и на сердце. Нестерпимо захотелось отойти от ледяного стекла, заварить кружку крепкого черного чая с парой имбирных песенке и несколькими кубиками сахара, а потом залезть под теплое одеяло вместе с книгой, на выбор которой уйдет уже куда больше времени, нежели накануне, и любимым человеком, теплые чувства к которому греют во много раз лучше чая и одеяла.
Но сейчас Осаму - его лучик света среди мрачных туч, полных дождя и темноты, спал на его коленях, ногами и руками обнимая русского подобно тому, как маленький ребенок обнимает любимую игрушку боясь, что ночью прийдёт кто-то злой и страшный, кто-то, кто заберёт плюшевое сокровище, а потом никогда не вернёт.
Достоевский не мог даже пошевелиться, чтобы сменить свою не слишком удобную позу, от долгого нахождения в которой ноги невыносимо ныли, отзываясь тянущей болью в спине, а лёгкое движение руки вызывал табун мурашек, тонкими иглами впивающимися в кожу.
И все же Федор аккуратно положил свою ладонь на затылок шатена и мягко, стараясь не разбудить кареглазого, зарылся пальцами в его длинные пряди цвета кожуры у только что пожаренных каштанов. Сейчас волосы у Осаму были спутаны и в беспорядке рассыпаны по пледу и по коленям Достоевского, на которых покоилась голова Дазая. Локоны шатена лежали настолько хаотично и беспорядочно, что обладатель глаз цвета темно-лавандового цветущего поля просто не мог не начать распутывать волнистые пряди кофейного цвета, периодически поглаживая макушку кареглазого.
Постепенно худые и бледные руки черноволосого переключились с волос Осаму на его лицо. Кончики тонких пальцев с четко очерченными фалангами и слегка загрубевшей от постоянных покусываний кожей на подушечках, почти невесомо касались лба, глаз и носа шатена, мягко очерчивали контур ямочки на подбородке и не сильно выступающих скул, рисовали очертания пухлых, теплых, и слегка покусанным губ, гладили щеки и шею, брови, переносицу, будто стараясь этими чуть ощутимыми прикосновениями подарить Дазаю всю свою нежность, любовь и тепло настолько, насколько последнее возможно сделать ледяными руками.
Неожиданный звонок в дверь вывел Достоевского из той приятной задумчивости, в которой он находился, любуясь Дазаем, заставив Фёдора поморщится ( день обещал быть крайне неприятным), и повернуть голову в сторону выхода из кухни. Входную дверь он так, конечно, увидеть не мог, но все же сделал это движение, скорее по инерции, нежели потому, что того действительно требовала ситуация. Черноволосый обратился ко всем богам, которых смог вспомнить, чтобы противный звук не повторился, но его молитвы, увы, не были услышаны: спустя какое-то время трель, назойливо просящая впустить названного гостя, повторилась ещё несколько раз.
Теперь, к величайшему недовольству русского, не потревожить сон Осаму было бы попросту не невозможно: шатен проснулся бы либо из-за непрекращавшихся звонков в дверь, либо из-за неосторожного движения Достоевского, которому пришлось бы встать, чтобы открыть дверь. Вообще, разбудить кареглазого было крайне сложно - сколько бы парень не спал, он всегда вставал с трудом. Тем не менее, черноволосый трепетно оберегал сон кареглазого, да и звуки были неприятны и для самого Федора, поэтому он всё таки принял решение открыть дверь.
Раздражённо вздохнув и стараясь не обращать внимания на мерзкие звуки, парень медленно и чертовски аккуратно вытянул из-под Осаму сначала одну ногу, а затем и вторую, морщась от боли, острыми иголочками впивавшейся в кожу, после чего размял ноги, массируя их лёгкими нажимающими движениями, встал и направился к двери. Он всё ещё не слишком хорошо чувствовал свои ступни, поэтому, сделав неудачный шаг, вспоткнулся и почти упал, благо рядом была стена, о которую Дост опёрся плечи. Этот небольшой, казалось, инцидент в разы увеличил раздражение Федора, ещё больше прибавив в нем решимости разобрать с утренним посетителем как можно быстрее.
Рывком распахнув входную, он оказался лицом к лицу с мужчиной, внешность которого вызывала явное отвращение: блестящая, лоснящаяся кожа, нос, занимавший половину лица, глазки - бусинки, не бритая несколько дней щетина, налипшие остатки еды вокруг толстых губ, лысина на всю макушку и избыточный вес. Возможно, судить людей по внешнему виду нельзя, но черноволосый попросту не мог относить по-другому к человеку, который в выходной день явился рано утром без приглашения, да ещё и в заляпанных майке и шортах, будто всем своим видом показывая, что это не ему необходимо было видеть Федора, а наоборот - Федору - его.
- Вы что-то хотели?- спросил Достоевский настолько спокойно, насколько это позволяя клокочущая в нем злость, но даже так её слабые отголоски прорвались наружу.
- Ну... Я это, того....Вобщем парень, я... мне.... мне нужено...- мужчина явно был не трезвый, и врятли смог бы построить нормальное предложение, но все же он не оставлял своих попыток что-то донести до черноволосого, - Короче...., пацан...
-Вы можете просто сказать, что вам от меня надо? - перебил его Федор,борясь с желанием захлопнуть дверь.
- Это..... Дай денег.- на удивление связно произнес мужчина
- Что!?- Достоевский почти выкрикнул это, ибо закипающее в нем раздрожение вырвалось наконец наружу, и больше сдерживать его он не мог. Лицо мужчины, явно не ожидавшего такого обращения, исказила злоба...