- 11 -
От лица Санни
Мокрая трава блестит на прохладном бледном солнце, лучи которого закрадываются в комнату. Открываю глаза — и все здесь кажется каким-то чужим, не моим. С потолка не свисают различные фигурки оригами, здесь нет цветов... Но, перевестись сюда было необходимостью. Отворачиваю край одеяла, потягиваясь, а затем встаю с кровати, становясь босиком на холодный до мурашек по коже кафельный пол. Завязываю вьющиеся волосы в хвост, напевая себе под нос какой-то до боли известный мотив, а вспомнить, что за мелодия или песня, не могу, увы. Бабушка решила меня не будить этим утром рано, и будильник по странному обыкновению не звонил. Или я просто настолько сильно спала мертвецами сном, что будильник не смог ворваться в царство Морфея и вытащить меня обратно в реальность.
Так или иначе, сейчас уже почти одиннадцать, и я тяжко вздыхаю, осознавая, что пропустила завтрак. Правда, в последнее время и аппетита как-то особо нет.
Натягиваю джинсы и майку, затем переведя взгляд на окно. Солнце кажется холодным, но его лучи по-прежнему греют теплом. Это последние теплые дни в этом году, я это чувствую. Скоро начнется настоящая осень с ледяным ветром, царапающим кожу, и неустанным дождем-слезами стального неба. От такой погоды захочется уйти в депрессию, сидеть и унывать, грустить о том, что у тебя было и что ты потеряла. Я не люблю осень. И дело абсолютно не в погоде...
***
- флешбэк -
Желтые листья медленно опадают наземь, устилая асфальт. Солнца нет, оно спрятано за кулисами туч, грозящихся обрушиться дождем на город. Пускай солнца и нет, но маленький лучик света по имени Санни идет по парку, крепко сжимая ладонь своей матери. Именно лучик света. Именно таковой считает Аура Брайт свою дочь. Санни — лучшее, что случалось в ее жизни, правда, к сожалению, так нельзя сказать об отце девочки.
— Мамочка, — девочка с белокурыми кукольными кудряшками дергает женщину за руку, заставляя обратить на себя внимание. И Аура всегда обращала, пыталась запомнить каждый момент, проведенный с дочерью, и чертовски сильно боялась забыть. — Смотри! — лучистый детский смех пронзает пространство, опавшая желто-бардовая листва мгновенно разлетается в стороны из-под темно-синих резиновых ботинок.
Санни улыбается. Она своей улыбкой никогда не позволяет матери грустить. Как бы Ауре хотелось, чтобы улыбки дочери было достаточно, чтобы бороться с тем, что медленно разъедает ее изнутри, разрушая память. Как бы ей хотелось, чтобы взгляд Санни навсегда впечатался в память...
Это началось с обыкновенных мелочей: ты забываешь какие-то элементарные вещи типа названия песен, то, о чем совсем недавно сообщал или узнал сам. На первый взгляд все выглядит вполне безобидно, это, скорее, больше смахивает на переутомление и эмоциональную усталость, нежели на что-то серьезное. Тем не менее ты продолжаешь терять память. И с Аурой происходит то же самое, что и с ее отцом, который умер, когда она была еще ребенком. Ребенком, который отчетливо помнит все. Второй стадией становится полнейшая дискоординация в пространстве и времени, путается ночь с днем, часто болит голова от того, что ты отчаянно пытаешься вспомнить какие-то мелочи, но при этом забываешь что-то важное, теряешь какие-то навыки. Ты не способен ориентироваться на местности, тебе легко заблудиться. Из памяти начинают медленно стираться голоса и лица людей, которые что-то означали в твоей жизни. Самое страшное в данном этапе — смотреть на Санни, на ее улыбку, чувствовать тепло ее ладоней на своих щеках и осознавать, что все это тебе чуждо. Тебе чужды ее смех, ее любовь и ее слезы. И ты учишься заново ее любить, заново смотреть на нее с нежностью так, словно она все в твоей жизни, пока не вспоминаешь, что это действительно так. Это действительно очень страшно, чувствовать, словно тебе стирают память, как ненужный элемент рисунка ластиком. Но третий этап гораздо страшнее. Это случилось с дедушкой Сэм. Болезнь, лекарства против которой нет, начала разрушать не только память Арчибальда, но и его организм. Значительное ухудшение моторики, а затем слабость и неспособность коленей удерживать вес собственного тела на ногах приковала его к инвалидной коляске. Чуть позже начался отказ нервной системы. А самое страшное во всем этом то, что ты забываешь не только всех окружающих, но и себя самого, твоя личность затирается, теряется где-то в твоей голове. Кусочек тебя самого будто вырезают тупым ножом. Ты понимаешь, что тебе безумно больно, но ты не способен понять, откуда исходит эта боль. Аура не боится боли или смерти. Она боится лишь того, что в последние минуты жизни она не вспомнит ни мать, ни отца, память о котором сохранилась под тяжестью черепной коробки фрагментами. Она так боится, что в последние минуты ее будут держать чужие руки. Руки, в которых она не узнает родное тепло Саманты.
Наверное, это одна из основных причин, почему отец Сэм ушел. А вернее сказать, вернулся в свою семью.
— Мамочка, мы здесь кого-то ждем? — Санни поднимает взгляд васильковых глаз на мать и непривычно хмурится от яркого, пускай и серого, света неба.
— Да, милая, — отвечает женщина. — Он скоро должен придти.
Да, Ричард Гудсон обещал хотя бы раз в год приходить к своей дочери. С Аурой они всегда встречались в этом парке пять лет вподряд. Сначала просто смотрели, как девочка спала в своей коляске, затем наблюдали за ее первыми нелепыми, но до безумия милыми шагами. Потом смотрели на то, как в три года Санни разгоняла голубей, с широкой улыбкой швыряя опавшую листву в воздух. Когда Сэм было четыре, Аура даже позволила Ричарду покатать дочь на карусели, и на мгновение почувствовала, словно они одна семья, словно она не больна, и Ричи не уходил, узнав, что у него не будет счастливой жизни с Аурой Брайт. Но семьей они никогда не были.
Они оба знают, что то, что было между ними, не было ошибкой. Просто Ричи не мог принять тот факт, что скоро он мог остаться один. И Аура не винит его в этом. Во всяком случае нельзя заставить человека быть рядом, если он сам того не хочет, к тому же, если он не хочет видеть, каким-будет финал.
Не существует таких фраз, как "вместе до самого конца" и "навечно". Это больше подходит к пьесам и сонетам Шекспира, где много трагедии и драмы и высокопарного слога. В реальном мире все гораздо сложнее и куда менее поэтично.
Все как по часам. Ричард Гудсон всегда был крайне пунктуален, правда, каждая новая встреча дается ему с невероятным трудом. Смотреть на Ауру и понимать, что она тебя может не узнать, что ты больше не являешься для нее тем эмоциональным тригером, который позволит вспомнить. Понимать, что ты тот, кого так легко забыть...
Он ничуть не изменился. Все такой же несколько хмурый по жизни, и выражение лица такое, словно он постоянно думает о чем-то жизненно важном. Черное твидовое-пальто, в руках стакан кофе и что-то по форме напоминающее гитару, завернутую в темный чехол. Наверное, он подумал, что ни разу не дарил Санни никаких подарков, и посчитал, что как отец он обязан что-то сделать.
Аура подходит к мужчине, крепко держа малышку Санни за руку так, словно она может исчезнуть.
— Здравствуй, Ричи, — молвит тихо, и мужчина со светлыми волосами отвечает не сразу, глядя женщине в глаза и осознавая то, что его все еще узнают. — Ты все такой же...
— Аура... Я очень рад тебя видеть.
Мужчина опускает хмурый взгляд ниже, переведя его на Саманту, которая просто улыбается ему в ответ.
— Она... она так выросла... — слетает с его уст.
Улыбка девочки как-то не вписывается в общую картину пасмурности и серости этой жизни. В этой улыбке слишком много ярких цветов, задевающих за что-то живое в душе, отчего становится как-то не по себе.
— Почему она так смотрит на меня и улыбается?
— Да, Ричи, Санни выросла. Она просто любит улыбку. Так она выражает свою любовь и доброту.
— Санни? — переспрашивает Гудсон. — Ты назвала ее Санни?
Женщина пожимает плечами. Потому что Сэм как солнышко. Она теплая и светлая. Стоит ей только прикоснуться своей теплой ладошкой, как внутри сразу становится как-то тепло, словно весна расцветает.
— Что это? — Аура кивает головой на чехол в руках мужчины.
— Эу... — тянет Ричард. — Это для Сэм... Для Санни, в общем, — протягивает музыкальный инструмент Ауре, прочищая горло и краем глаза снова глядя на девочку.
Санни.
Солнышко.
Солнечное тепло, разливающееся по венам и артериям.
Са-а-ани.
— Мам, — на этот раз Санни Брайт шепчет, дергая мать за руку. — Мам, кто это? — спрашивает она женщину о стоящем перед ними мужчине.
— Это... — Аура запинается, пытаясь понять, кем для нее самой является человек напротив.
Друг?
У друзей не может быть общих детей. Друзья не бросают друзей, узнав, что их, возможно, скоро забудут.
Семья?
Они не семья, ведь из Ричарда такой же отец, как из Ауры ходячая энциклопедия. Они не были женаты, всего лишь жили какое-то время вместе до тех пор, пока признаки недуга Ауры не дали о себе знать и она не забыла Ричарда впервые.
Любовник?
Их не объединяет общий секрет или единичные и "одноразовые" встречи в каких-то мотелях. Да, всего лишь общая дочь.
Знакомый?
У знакомых не бывает общих детей и зыбкие горы недосказанности.
Никто?
Они слишком хорошо знакомы и близки, чтобы быть никем друг для друга.
Друг. Самый оптимальный вариант.
— Это мой друг, Сэмми, — отвечает Аура, тяжко вздыхая. — Это мой очень хороший друг...
— Д-друг? — в голосе Ричарда чувствуются нотки боли, крохотные осколки, впивающиеся прямо в сознание.
Просто "друг".
Очень хороший "друг".
И ничего больше.
— Ты мой друг, Ричард, это так.
— Но для нее я не просто твой "друг".
— Ричи, познакомься с моей дочерью Самантой, — торопливо молвит Аура Брайт, глядя прямо мужчине в глаза.
Она уже давно решила все за них. Ее дочь. Не их. Ричард был против ее рождения, он не был рядом, когда она родилась. Он не был рядом, когда Ауре было необходимо. Он не был рядом, когда Санни плакала, держа мать за руку, а в ответ на нее смотрели лишь чужим взглядом, с холодом, без единого понятия, кто девочка такая для женщины.
Он просто не был рядом.
Ричард Гудсон тяжко вздыхает, приседая на корточки, чтобы посмотреть дочери в глаза. Они у нее большие и цвета васильков, такие глубокие-глубокие, что аж перехватывает дыхание. Прямо как у ее матери. Заставляет себя улыбнуться малышке, хотя его улыбка — лишь жалкое подобие того, что делает Санни.
— Тебя зовут Санни, да? — очень непривычно называть ее именно так. Но уже вошло в привычку знакомиться с ней каждый раз снова, осенью, раз в год, каждый раз представляться Ричардом Гудсоном, но ни разу ее папой.
Девочка с улыбкой кивает головой.
— А меня зовут Ричард Гудсон, я твой... — хочется сказать "папа", но осознание словно берет в руки биту и заезжает ему по голове со всей дури. Аура права. Он друг. Когда ты "друг", у тебя нет никакой ответственности, хотя она пугает Ричарда последней. Первым настораживает то, что, скажи он, что он ее папа, Санни Брайт больше никогда не улыбнется ему этой своей улыбкой, от которой все внутри млеет. Она возненавидит его за то, что он не был рядом все это время. Но еще хуже, она не захочет общения с ним после того, как узнает причину его ухода. — Я друг твоей мамы.
Ричард Гудсон просто слишком слаб, чтобы терпеть душевную боль.
- конец флешбэка -
***
Убираю выбившуюся прядь светлых волос за ухо, выходя из комнаты. Подавляю зевок, щурясь, а затем вытягиваясь вверх до легкого хруста в позвонках. Вприпрыжку направляюсь в конец коридора к просторному холлу, тихо напевая песню Троя Сивана "Youth".
Бабушке всегда нравилось, когда я пою и играю на гитаре. Несколько лет назад я возненавидела этот музыкальный инструмент, отчасти потому, что подарил мне его именно отец. Это был единственный стоящий подарок от него помимо выписанных чеков на Рождество и День рождения. Где отец сейчас — я не горю желанием знать, мне как-то все равно.
Единственное, за что я ему благодарна, это за гитару. "Дядя" Ричи мне даже оплатил курсы обучения игры.
Прекращаю петь и перехожу на обыкновенный шаг, услышав знакомые притворно-сладкие нотки в голосе, доносящегося из холла. Кажется, Дженни говорит с кем-то по телефону, потому что когда она задает вопрос, никто ей на него не отвечает, а после пятнадцати секунд тишины ее голос снова разрезает пространство.
— ...глупенький мальчик, — до меня доносится лишь обрывок ее фразы, потому я подхожу ближе, прячась за колонной и совсем забывая о том, что Дженни и так не может меня видеть.
Че-е-ерт... А путь к выходу как раз находится по ту сторону холла.
— Я никому не нужна слепой, Джули, — вздыхает Харт, и я подходу еще на один шаг ближе, напрягаясь и жмурясь, задерживаясь на месте от скрипа половицы под подошвой моего кеда. Черт. — Ну, кроме этого пацана в инвалидной коляске.
Пацан в инвалидной коляске. Не трудно догадаться, кого она имеет в виду. Правда тон, с которым она говорит о нем, мне совсем не нравится.
Как-то насмешливо.
Как-то шуточно и совсем несерьезно.
Как-то так, словно это норма быть безответно любимой кем-то.
А она ведь его не любит, да? Весь этот показушный цирк с наигранным смехом, заинтересованностью и нелепые сплетения пальцев лишь для самого Дилана, чтобы он думал, что все взаимно. Все это лишь для самой Дженни в попытке начать что-то чувствовать, а если не удастся — то просто не дать мнимому счастью попытку сбежать. Я права?
Делаю еще несколько тихих шагов, пользуясь ее слепотой и выходя на видное место.
— Мне даже не пришлось особо париться, если честно. И вообще, он совсем не такой, как Митч и Броуди. Никогда таким не был. С ними хоть было весело, а с этим... С этим все так просто. Я всегда видела, как он на меня смотрел этим щенячьим взглядом.
"Этим?"
Она назвала его "этот".
Словно он какая-то ненужная вещь.
Один шаг, второй. Едва не заваливаюсь на пол, стараясь ступать только тогда, когда Дженни говорит.
— Ох, Джули, мне так скучно здесь, — с некой досадой произносит девушка. Она сидит на диване, закинув ногу на ногу, волнистые роскошные темные волосы покоятся на одном плече, темные солнцезащитные очки скрывают глаза. — Я так уже хочу вернуться к своей жизни...
Вернуться к своей жизни и бросить Дилана, причинить ему боль.
Вернуться и снова не замечать его, забыть о его существовании.
Снова вспоминать его имя только как "он всегда тусовался рядом с Броуди и Митчем".
Разбить ему сердце на более мелкие осколки.
Перестать разыгрывать взаимную симпатию.
Сбросить "груз".
Жить так, как и раньше, считая его просто преданным пажем.
И главное она не оскорбляет его, не говорит ничего такого, к чему можно придраться. Да, он "пацан на инвалидной коляске". Да, "он смотрит на нее щенячьим взглядом". Да, ей с ним легко, потому что не нужно тратить силы, чтобы влюбить его в себя. Она говорит лишь жестокую правду, что злит еще сильнее. Но именно тон ее голоса говорит о том, что она чувствует на самом деле.
Страх. Она боится. Боится, что, если что-то пойдет не так, и она навсегда останется слепой, она никому не будет нужной.
Я уже нахожусь практически на выходе из комнаты, когда Харт произносит:
— Ладно, Джули, мне нужно идти.
И все внутри меня обрывается, когда Дженни Харт снова начинает говорить, только на этот раз явно обращаясь уже ко мне:
— Я тебя слышу.
Че-е-ерт! Фигово. Просто фигово.
— Я знаю, что ты здесь, я чувствую запах ромашек в воздухе, так что не прячься, — в голосе слышится металл.
Тяжко вздыхаю, коротко окидывая взглядом потолок, а потом щелкаю пальцами, круто разворачиваясь на каблуках.
— Окей, хорошо, ты меня заметила, — выпаливаю.
— Что ты здесь делаешь? Следишь за мной? — Дженни, кажется вычислила сторону, откуда исходит мой голос, потому и поворачивает ко мне голову.
— Да, конечно, мне больше заняться нечем, — решаю так же с ней не церемониться во фразах лести, а практиковаться по части ответа сарказмом. Складываю на груди руки, подходя ближе к Дженни, и девушка растягивается уголки своих губ в натянутой, притворной и кривой усмешке.
— Присядь, думаю, нам с тобой есть, о чем поговорить, — кивает Харт, а затем обстановка погружается в тишину, и напряжение между нами только нарастает. — Я не слышу, как ты садишься, — молвит Дженни, и я возмущенно закатываю глаза, оглядываясь и делая шаг назад, чтобы опуститься на диван. Скрип пружины наконец служит доказательством того, что мы можем начать разговор, потому Дженни Харт снова улыбается, а я недоверчиво щурюсь, глядя на нее. — Буду с тобой честной, — признается, совсем не стараясь звучать вежливо, а эта сладкая приторность в ее голосе только вызывает чувство тошноты в недрах желудка, — ты мне мешаешь.
Мешаю?
Мне становится до истерики смешно.
Мешаю разбирать Дилана на кирпичики? Обманывать его? Забивать голову?
— Хах, — издаю смешок. — Чем же я тебе мешаю, позволь узнать? — цокаю языком, облокачиваясь на спинку дивана.
— Ты мне не нравишься, милая, — отвечает с этой усмешкой на губах, теребя пальцами ткань майки. — Послушай-ка меня сюда, Соня, — она подается вперед, наклоняясь, словно угрожает, — не путайся у меня под ногами.
— Во-первых, меня зовут Санни, — издаю смешок, проходясь кончиком языка по внутренней стороне щеки, затем также наклоняясь вперед, — а во-вторых, ты мне тоже не нравишься, — так же натянуто ей улыбаюсь, пускай она и не может видеть мою улыбку. — Ты разрушишь в нем все, что я так старательно пытаюсь выстроить.
Она звонко смеется, словно мы сейчас просто сидим и обсуждаем что-то как подружки. Вот же актриса, ну. Перед стенами, телевизором и вазонами с растениями можно и не распинаться, ей-Богу.
— Оу, кто-то здесь влюбился, — язвит Дженни.
Я по натуре человек добрый, тихий, позитивный и бесконфликтный, но сейчас почему-то захотелось съездить ей по ее идеальному лицу кулаком.
— Нет, — отвечаю. — Просто Дилан заслуживает большего. Ты и понятия не имеешь, каким он был, когда я его встретила, Дженни. А ты превратишь его в руины.
— Ну, давай, расскажи ему об этом, Санни, — Харт улыбается, обнажая зубы. — И тогда ты станешь той, кто разобьет ему сердце. Ты же так стараешься для него, хочешь, чтобы он стал лучше... — отвечает девушка. — А со мной он снова становится самим собой, прежним Диланом. Так что давай, расскажи ему и сделай больно, Солнышко.
— Я бы никогда не причинила ему боль, в отличии от тебя.
— Если ты до сих пор не поняла, он мой и всегда будет моим, Санни.
— Дилан — не вещь, Дженни, он человек, — отвечаю с полной серьезностью в голосе. Щурюсь, окидывая ее взглядом. — Знаешь, что я думаю? — не дожидаюсь ее ответа, продолжая: — Я думаю, что ты боишься, что никому не будешь нужной, а с Диланом тебе не приходится бояться, потому что он влюблен в тебя даже такую, стервозную и слепую.
Улыбка медленно исчезает с ее лица.
— А знаешь, что еще? — опускаю руки вниз. — Я думаю, что, когда зрение к тебе вернется, ты бросишь его, "пацана на инвалидной коляске". Но он скоро встанет на ноги, Дженни, и тебя даже не будет мучить совесть за то, что ты его бросишь, он ведь фактически не инвалид. И даже целым и невредимым он тебе не будет нужен.
Повисает молчание, а напряжение между нами, кажется, может кого-то убить, здесь свыше двухсот двадцати вольт так точно.
Кажется, слышатся чьи-то шаги в коридоре, и через несколько секунд в холле появляется Райли, но прежде, чем она подходит к нам, Дженни понижает голос до того, что только я могу слышать, о чем она говорит:
— Прочь с моей дороги, Санни, — а затем ее губы растягиваются в улыбке, как только Райли Кинг к нам обращается:
— Привет, девочки, — доктор оттягивает джинсовый манжет на куртке, — а вы чего не на улице? Погода просто отличная. У вас все хорошо?
— А мы с Санни встретились, заболтались, — отвечает Дженни так приторно и сладко, что меня сейчас стошнит. Фу, Господи! — У нас все отлично, Райли. Мы как раз собирались на улицу, да, Сэм? — она поворачивает ко мне голову, как будто ничего и не было.
Как будто только что мы не обменялись тысячей колкостей. Как будто мне не хотелось сломать ей нос в добавок к слепоте. Да, будто бы у нас все хорошо, и мы здесь обсуждали Париж, фильмографию Зака Эфрона и модные цвета в этом году.
Вздыхаю, растягивая губы в такой же наигранной улыбке. У меня она и то выглядит куда правдоподобней, чем у нее.
— Коне-е-ечно, — растягиваю, отвечая.
— Это хорошо, Сэм, я там на одном из столиков под дубом оставила разноцветную бумагу и беспроводные колонки, как ты и просила, — Кинг, указывает большим пальцем себе за спину, затем обхватывая запястье другой рукой. — Ты уверена, что тебе не нужна помощь с декорациями? Думаешь, тебе хватит бумаги?
— Думаю, я справлюсь.
Прекрасно, хоть подготовка к празднику, который я хочу устроить для всех, отвлечет меня от этого нелепого разговора с Дженни Харт. Поднимаюсь с дивана, делая шаг вперед, но, нет, избраннице Дилана обязательно нужно подосрать мне настроение:
— Санни, ты не поможешь мне спуститься вниз? — так несчастно, так вызывающе к себе жалость.
Я-то знаю, какая она на самом деле лицемерная.
— Да, — вздыхаю, беря ее за руку и помогая встать, а затем позволяю ей положить свою ладонь на мое плечо.
— Кстати, Дженни, Дилан тебя искал, — бросает Райли, заправляя светлый короткий локон за ухо.
— Спасибо, Райли, — отвечает Харт, а мне охота заткнуть себе уши, чтобы не слышать ее голос, ибо от этой приторности в нем меня сейчас стошнит. Закатываю глаза, когда читаю по губам девушки слово "выкуси", и меня посещает мгновенная мысль столкнуть ее с лестницы.
***
Девушка заворачивает край желтой бумаги, придерживая за один конец, затем заворачивает второй, переворачивая бумагу. На столе лежат уже порядком более десяти разных фигурок оригами. Саманта клацает по дисплею своего плеера, переключая музыку, чтобы выбрать то, что идеально подойдет для праздника. Делает музыку в колонках чуть громче, крутя колесико и коротко облизывая кончиком языка губы.
"Все будет идеально", — говорит она сама себе, улыбаясь и поднимая на уровне глаз бумажный журавль.
— Ого, — слышится знакомый голос рядом, и девушка немного вздрагивает от неожиданности, но не перестает улыбаться, узнав легкую хрипотцу в голосе. — Да ты самый настоящий мастер оригами, — произносит Дилан, издавая смешок.
— И тебе привет, — отвечает Санни, беря в руки новый лист синей бумаги и начиная складывать следующую фигурку. — Я думала, ты искал Дженни...
— Я искал, — отвечает О'Брайен, вздыхая, — ее увели на какие-то процедуры по восстановлению зрения, — он чешет затылок, щурясь, и Санни пожимает плечами, загибая край бумаги. Дилан еще раз окидывает взглядом фигурки оригами, вслушиваясь в музыку. — Что ты делаешь? Для чего это все? Значит серьезно намерена устроить праздник?
— Я подбираю музыку для праздника и решаю вопрос с декорациями, — она улыбается, переключая песню Кэти Перри на The Beatles. — Держи, — протягивает парню бумажный синий самолетик.
Дилан вскидывает бровь, забирая из рук девушки фигурку и касаясь ее теплой ладони пальцами, отчего по телу проходится ток. Руки у нее теплые и нежные, как солнечные лучи.
— Э-э-э, — смущенно тянет О'Брайен, шмыгаяая носом и отводя от девушки взгляд. Кончики ушей немного покалывают, и это отнюдь не от холода. — Спасибо.
Брайт вновь переключает песню, вслушиваясь, а затем, спустя секунд десять, восклицает:
— Боже мой... — она закрывает глаза, качая головой из стороны в сторону в такт музыке.
— Что? — Дилан переводит на нее обеспокоенный и недоуменный взгляд.
— Песня, — Санни несколько резко поднимается на ноги, вставая с лавочки. — Я ее просто обожаю! — девушка принимается прыгать на месте, хлопая в ладони. Ее смех заливает пространство вокруг, и Дилан шлепает себя рукой по лицу, закрывая глаза.
Что она... что она делает?
Черт подери, она что... Танцует?
Серьезно?
Не может быть!
Да ладно!
— Боже мой, что... — Дилан запинается, набирая в легкие воздух, потому что от недоумения просто забыл, как дышать. — Что, черт возьми, ты делаешь?
— Танцую, — отвечает Брайт, пуская волну руками, используя фаланги пальцев, заканчивая плечами.
— Что ж, я это вижу... — мямлит Дилан, одаривая девушку взглядом.
Санни Брайт танцует под самую нелепую песню на свете. Кажется, она даже напевает себе под нос ее слова, что делает ситуацию еще более нелепой.
Но все это кажется таким правильным.
Ее движения.
Ее улыбка.
То, как она показывает на него, а потом на себя, пропев слова "you and me".
То, что это вызывает у него смешок или даже полноценное желание улыбнуться.
И этот самолетик в его руках...
Все это так правильно...
— Потанцуй со мной! — Санни Брайт смеется, качая головой в такт, и Дилан чувствует, как все в нем замирает.
И первое, что приходит в голову, это далеко не отвращение за нелепую попытку Санни как-то поднять ему настроение, это не то, что она танцует, и со стороны это, возможно выглядит весьма глупо. Первое, что приходит ему на ум, это то, что он не может, он не способен составить ей полноценную компанию.
— Что? — он переспрашивает, несколько раз моргая темными ресницами. — Если ты еще не заметила, я прикован к инвалидной коляске.
— И что? — спрашивает Брайт, а внутри у О'Брайана словно происходит короткое замыкание, потому что то, что она произносит после, задевает так сильно, как никогда прежде: — Тебе не нужны ноги, чтобы танцевать, ритм внутри тебя.
Она берет его за руку, принимаясь кружиться вокруг его кресла, а ее звонкий смех проникает в сознание, он дарит ощущения тепла внутри, солнечный свет. Нет смысла больше отрицать, что Санни Брайт поселила персональное солнце под его ребрами. Он чувствует это тепло, этот свет, к которому можно прикоснуться кончиками пальцев. Руки у нее теплые, не то что его, холодные. Она берет вторую его ладонь, принимаясь раскачиваться из стороны в сторону.
Она вся светится солнцем.
И сейчас он светится вместе с ней.
И тогда уголки его губ по-настоящему сгибаются в счастливой улыбке.
Улыбке, которую он не ожидал больше увидеть на своем лице.
Улыбке, которую он презирал весь сентябрь.
— Ты только посмотри! — Санни Брайт бросает это так внезапно, что Дилану становится насколько не по себе. Может, что-то не так с его улыбкой? Она у него некрасивая? Может, он сам что-то сделал не так? — Я тебя не узнаю! Ты же улыбаешься!
Улыбается.
И разом перечеркивает все те мысли, которыми жил это время.
Он улыбается.
Никакого позитива.
Улыбается.
Никакого солнца.
Он.
Никакой улыбки.
***
Глория опускает вниз книгу, кладя ее на свои колени и отслеживая взглядом, в какую сторону кивает головой Райли Кинг, и что-то внутри нее щелкает.
Ее внучка заставляет кого-то верить, что он может танцевать, когда на деле он не способен даже ходить. Ее маленькая Санни своим светом заставила кого-то улыбнуться. Нет, не той наигранной улыбкой, от который остается неприятный осадок внутри, а той, которая заставляет искренне хотеть улыбнуться в ответ.
— Разобьет он ей сердце, — протягивает Райли, но тем не менее радуется тому, что Дилан впервые за все время чувствует себя счастливым. Ей ли не знать, каким он был в начале.
Разбитым.
Сломленным.
Разрушенным и уничтоженным изнутри.
— Скорее уж она ему, — отвечает Глория. И пускай в этих словах много горечи, губы ее только сильнее растягиваются в улыбке.
***
От лица Дилана.
Сэмми, сегодня я был счастлив, представляешь?
Сердце внутри словно ломает кости. Дыхание учащенное и несколько рваное. Опускаю взгляд на свои руки, ощущая сухость во рту.
Сэм, я сегодня танцевал... Я мог танцевать... Ты это видел?
Пульс стучит в голове, мысли шумят под висками, прошивая сознание насквозь.
Я... Я сегодня улыбался... Сэмми, она заставила меня улыбнуться.
Кажется, Дженни задала мне какой-то вопрос, и я в первые в жизни не слушаю ее болтовню.
— Прости, что ты сказала? — переспрашиваю, переведя на девушку взгляд.
— Я сказала, ты какой-то перевозбужденный, — отвечает этим своим сладковато-приторным голосом.
Издаю какое-то непонятное мычание в ответ, хмурясь. Я сегодня танцевал... И мне... Мне понравилось. Дженни теребит пальцами прядь своих волос, наслаждаясь солнечным теплом, она прочищает горло, словно собирается что-то сказать, но так и не говорит. Зато я хочу кое-что сказать. Вернее, спросить...
— Ты... — молвлю хрипло, а затем напрягаю голосовые связки, звуча уже более низко и уверенно: — Ты потанцуешь со мной?
Харт издает смешок, поворачивая голову в мою сторону.
— Ты же на инвалидной коляске, какие здесь танцы?
Опускаю взгляд на бумажный самолетик в руках, задумываясь.
А Санни Брайт это не остановило.